52(20) Дина Березовская

Чёлочка

Чёлочку? Давайте коротко,
а судьбу – наоборот.
Девочка ошиблась городом,
прозевала поворот.
Так ли было предназначено –
что загадывать всерьёз!
Жёлтой лентою подхвачены
лохмы тель-авивской набережной,
а над ней притворно набожный
неба медный купорос.

Утомительный, упадочный
город шумный и босой –
липнет к сердцу, каждой складочке,
липнет к телу, как песок.
Научи меня неробкая
вся курортная братва
уходить, не слыша окриков,
спешно натянув на мокрое
и одёжки, и слова,

на ходу стареть и маяться,
слать воздушный поцелуй
в зеркалах щербатых маленькой,
на два кресла парикмахерской,
у Роберто, на углу.

                 ***
В молитвах жадного рассудка
и сердца, сжатого в горсти,
всего важнее промежутки –
дыхание перевести,
прервать несмело разговоров
стремительный круговорот
пробелами, небесным сором
прозрачных пауз и пустот
под кожей, в клетках, в хромосомах,
в синкопах сбивчивых шагов,
в чередованьях невесомых
бегущих по воде кругов…
Среди долины смертной тени
лишь там отыщется ответ,
где слов неплотное плетенье
невольно пропускает свет.

                   ***
Создатель на исходе дня,
на время отложив работу,
бездумно смотрит сквозь меня,
сидящую вполоборота,
там, за автобусным окном,
одетую не по погоде –
случайным солнечным пятном
щекотно по щеке проводит.

Ну что ж, спасибо и лучу.
Так старики идут к врачу –
вот ваш рецепт, приветы детям.
Они молчат,
и я молчу,
ведь мы приходим не за этим.

                   ***
Очёчки круглые надень,
чтоб разглядеть, как неприметно,
безоблачно, почти безнебно
неяркий наступает день.
Не потому, что дождь прошёл
и злые отсырели спички,
а просто следуя привычке,
всё в этом мире хорошо.

Всё впереди и всё не к спеху,
поверь колодезному эху,
не нужно голос повышать,
не нужно скорость превышать –
того гляди, проскочишь мимо
той встречи, что невосполнима,
она вдали от лишних глаз
уже задумана для нас.

                  ***
Наживую день нанизан –
праздных бусин череда.
Пара горлиц над карнизом
суетятся у гнезда.

Черновик случайных линий,
незаконченный эскиз –
пара крестиков-былинок,
пара ноликов-яиц.

Это свойство птичьей крови,
или просто невдомёк,
что висит на честном слове
их затейливый мирок,

что даны над зыбкой бездной
нам и пища, и постель,
и стекляшек бесполезных
драгоценных канитель,

что права одна лишь птичка
с эбонитовым глазком –
эта горлица-привычка
цвета кофе с молоком.

                ***
тебя, меня не станет –
мы сплетены навек
тенями над висками,
морщинками у век

на самый крайний случай,
на жгучий этот миг –
скрипучею, зыбучей
постелью на двоих

я – как всегда, у стенки,
ты – за окном листва,
артритные коленки,
запретные слова

наш лепет легковесный,
эльфийское письмо
скрепит смолы древесной
целебное клеймо

              ***
“Во всём мне хочется дойти
До самой сути…”

Небрежно вечер пролистал
дневную смуту,
а дождь пошёл и перестал
сию минуту,

и запотевшего стекла
сложились льдинки
в ту, что утеряна была,
деталь картинки,

единственной, которой нет
второго шанса –
но ты замешкался в ответ,
но ты смешался,

ты даже пригубил вино,
но не ответил,
когда чердачное окно
захлопнул ветер,

разъединив – судьба слепа –
простые звенья
не в тот момент острей шипа,
не в то мгновенье,

и снова день заполнен той
родной и горькой
необходимой маятой
или уборкой,

тряпье на полках проредишь,
проветришь ветошь –
ничем себя не убедишь
и не утешишь.
***
Забудутся живые лица
и те, глядящие со стен –
всё впереди и всё простится,
но что-то отдаёшь взамен,
простую плату, не дороже
последних спичек в рюкзаке,
солёной патины на коже,
следа от гальки на щеке.

Пока на плёнке кропотливо
все фотографии честны –
ненаказуемо счастливой
и виноватой без вины
очнёшься тем далёким летом,
ослепшей от дневного сна,
пока, взойдя над парапетом,
ещё не рухнула волна,
и ты, разлучница, каналья –
ещё эскиз, ещё вчерне –
невозмутимо-машинально
несёшь ребёнка на спине…

            Ева

не печальней прочих,
что ж тебе ещё?
мягким станет ночью
твёрдое плечо

из ребра и воска,
он такой один –
терпковато-жёсткий,
яблоко-кандиль

не твоя победа,
не твоя вина,
что до края света
ты ему дана

редкой и негордой
гостьей у двери,
маленьким и горьким
семечком внутри

             ***
Поздних строчек лён и хлопок,
рифмы стоптанный каблук…
старой быть не так уж плохо:
не бежать на каждый стук,
не частить, срывая голос
ломкий,
каждому в ответ –
нет, не гордость, просто годность,
там, где тонко – сносу нет.

Вот и стелется упрямо
небо, ноское вполне,
что всегда хранила мама
в нижнем ящике, на дне –
для кого-то повод веский,
для меня отрез льняной,
нет ни дочки, ни невестки,
чтоб донашивать за мной
те весенние задворки,
те забытые слова,
снега девичьи оборки,
мокрых веток кружева.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.