Пароход Бабелон

                            

 

                                                           Афанасий Мамедов

О  РОМАНЕ

Я мечтал написать его давно – еще в другую эру, в другой стране, исчезнувшей с карт.

Я писал роман долго. «Долго» – это не значит, изо дня в день. За это время я успел издать книгу повестей и рассказов «Хорошо, что только раз», выходила в толстых журналах и моя малая проза.

Все это время я искал и собирал материал для романа. Находил его в книгах, на сайтах, в семейном архиве… Я советовался с профессиональными историками, специалистами по той эпохе, которую описываю в романе. Однако основой романа, его фундаментом, стали семейные истории, услышанные в детстве от бабушки.

«Пароход Бабелон» – это роман в романе, состоящий из трех временных колец,  у каждого из которых свой русский язык и свой устав, положенный жанру. Так что этот роман можно назвать и историческим, можно – готическим, все элементы «новой готики» в романе присутствуют, включая и замок в имении ясновельможного пана, есть в нем и чудовищная тайна и само чудище, от которого трясет всю страну; не будет  ошибкой назвать роман и семейным.

Кому-то может показаться: «Ну, накрутил!..» Не я!.. Я только по мере сил описал вихри истории, проделки ветра Хазара, которому обязан романом в очередной раз.

Обширной оказывается и география романа – здесь и Москва, и Баку, и Вена… Но начинается «Пароход Бабелон» с Константинополя, превращающегося прямо на глазах у главного героя в Стамбул. События в Стамбуле, убийство британского аристократа и разведчика в гостинице, встреча на Принцевых островах  главного героя – писателя, драматурга, одного из заговорщиков с Красным демоном революции (тов. Троцким), – то самое ядро, вокруг которого раскручивается, раскачивается история. Здесь и Советско-польская война, на которой главной герой – девятнадцатилетний красный командир, и эмигрантские флэшбеки – гурджиевская линия, в романе от назван мастером Джорджем Ивановичем, и линия любовная, уже после возвращения героя в СССР, а затем его побег из Москвы в Баку, и случайная встреча, с моей бабушкой, бабушкой Сарой, и само собою, разумеется, линия предательства, тянущаяся с первых страниц романа по последнюю. (Читатель узнает, кто предал главного героя только в заключительной сцене.)

Вообще в романе рассматривается несколько видов предательства, включая такую его разновидность, как предательство коллективное, за которое по сей день приходиться расплачиваться стране, преемнице той, что исчезла с карт.

Герои романа люди разные, кто-то – плод моего воображения, кто-то вполне реальная фигура, исторический персонаж. Еще вчера об актрисе и кинорежиссере Маргарите Барской мало кто знал, а сегодня о ней выходят книги.

А еще это роман о свойствах памяти: массовой, индивидуальной, интуитивной, случайно-ассоциативной, без которых невозможно воскрешение прошлого.

Несет роман в себе и черты рискованного откровения: некоторые его страницы – о непростых отношениях моего деда с Маргаритой Барской, чья судьба оказалось столь же трагичной, что и судьба моего деда – главного героя романа «Пароход Бабелон».

В какой-то степени мой последний роман связан с двумя предыдущими – «Хазарским ветром» (многосоставным романом) и «Фрау Шрам». Объединяет их точка отсчета. Дом, в котором я родился и жил в Баку до переезда в Москву. Это он, – дом 20/67 по Второй Параллельной оказался вместилищем историй,  среди которых я научился находить свои. Я благодарен ему за многое, в том числе и за то, что он до сих пор их хранит.

 

 Мадина Тлостанова

Писатель, доктор филологических наук, профессор Линчепингского Университета (Швеция) 

О НЕМИНУЕМОЙ ГИБЕЛИ ВАВИЛОНА

Время больших исторических романов прошло, но задача понимания прошлого, работы с памятью, воображения безвозвратно утраченного — как никогда актуальна. Компактный, многоплановый и словно сгущенный «Пароход Бабелон» Афанасия Мамедова — попытка вернуться к недосказанным тайнам прошлого посредством искусства воображения. Роман отталкивается от семейной истории, пáрой пластически точных мазков намечает катастрофические приметы эпохи и приоткрывает перед читателем совершенно другую, незнакомую по учебникам историю с ее забытыми героями и злодеями.

Вложенные один в другой, как китайские шкатулки, обрамленные и обрамляющие рассказы кружат вокруг одних и тех же трагических событий первых послереволюционных десятилетий, воссоздают южно-кавказское и польско-белорусско-литовское пограничье всякий раз с нового ракурса, добавляя одну за другой недостающие детали и предлагая нам разные точки входа в пространство плывущего к неминуемой гибели Вавилона. И окончательно сложить эту мозаику должен сам читатель.

Давид Маркиш

Писатель,  Израиль

                     ВРЕМЯ БУРИ

Верно говорят: поскреби прозу и обнаружишь автора. Автора «Парохода Бабелон» я обнаружил много лет назад, открыв для себя его во многом автобиографический роман «Фрау Шрам». Тогда и оценил качество этой прозы — неспешной, с особым ароматом и колоритностью. Новый роман Афанасия Мамедова «Пароход Бабелон» — по-старому своеобычен, но по-новому несет в себе информационную бурю: время, в котором разворачивается действие романа, все еще оставляет много вопросов. Афанасий Мамедов ориентируется в историческом материале, на базе которого работает, как рыба в воде. Он сам признается, что «Пароход Бабелон» навеян семейными хрониками. И я склонен верить ему: и в этом романе я без труда нахожу автора и снова убеждаюсь – это и делает его прозу настоящей».

 

                                                                                                                        

 

 

Катя Капович

ГОРОД  НЕБА

МАША ЛЬЯНОС

ОПЫТ ПРОЧТЕНИЯ ОДНОГО СТИХОТВОРЕНИЯ ИЗ «ГОРОДА НЕБА»

Автор: Капович Катя

Издательство: Эксмо, 2021 г.

Серия: Поэзия – Подарочные издания
Подробнее: 
https://www.labirint.ru/books/783703/

 

Я в детстве слышала фразу: «лавку можно на него оставить»; почему-то воображала бакалею Чехова-отца. (Поразил рассказ учительницы о тоске мальчика-продавца Антоши в отцовской лавке…)

Такому человеку доверяешь, как самому себе, что бы он ни говорил, сколько бы ни молчал.

Именно таким человеком из своих стихов встаёт Катя Капович, поэт абсолютной подлинности. Я полюбила её стихи сразу и навсегда, хотя у нас с Катей «судьбы разные» биографически, географически. Общее – драгоценный язык, на котором сказано обо всех о нас.

. Николай Гумилёв говорил, что ему всегда тринадцать. Открывая и перечитывая книгу «Город неба», осознала, что в Капович я чувствую друга по племени вечных подростков. И ведь это не раздражающая романтичность, перепады настроения или неровность поведения, а изумление от неизбывной новизны жизни, даже от самой простой повседневности. Это талант в любом возрасте и в любой стране обитания сохранять дар возвращения в Эдем, цитируя слова Бахыта Кенжеева о стихах Капович.

То же качество диктует и ясность изложения, ей свойственно говорение без красивостей, даже иногда с резкостью, которая – простите за тавтологию – наводит вещи на резкость. Дмитрий Быков называет Капович мастером первой руки, истинным поэтом-виртуозом, чья поэзия не нуждается в виртуозности.

Вышесказанное хорошо иллюстрируется следующим стихотворением.

***

маме

Такая жизнь, такая жизнь,

в шесть лет война, в окошке – Азия,

с крахмальной синевой кумыс,

когда глаза закрывши засветло,

голодными ложились спать,

вставали, голода не чувствуя.

«Там тоже счастье было грустное,

пойми!». Да что там понимать.

С какой невероятной ясностью

тебя я вижу молодой,

русоволосой в синеватости

в дверях над белою чертой.

Ты ночью в каменном мешке

среди громыкинского зодчества

белеешь со свечой в руке,

как жизнь над бездной одиночества.

«Такая жизнь, такая жизнь» – дочь начинает разговор с матерью, которую шестилетним ребёнком увезли в эвакуацию в Среднюю Азию. Стих выдержан в тихих тонах, нет ожидаемого восклицательного знака. В первых шести строках просто названы топонимы времени: война, Азия, кумыс, голод; глаза закрывши засветло, голодными ложились спать, вставали, голода не чувствуя. Детские хождения по мукам перечислены через обыденные запятые. Глагольные формы прошедшего времени: ложились, вставали, было. «Вспоминательное время», как сказал один первоклассник.

Слова матери звучат только раз, в конце первой строфы, и они утешительные.

«Там тоже счастье было грустное, пойми

Вот знание, достойное единственного в стихотворении восклицательного знака; дочке в наследство передается знание: счастье бывает грустным! Оно бывает разным, не по шаблону. Надо суметь его различить в странном обличье и в тяжелых обстоятельствах.

 И как же важно это материнское «тоже» — значит, сейчас, в день разговора, мать ощущает себя счастливой…

Глаза мои скользят вниз по второй строфе, и возникает тревога. Дурная привычка – сходу прочесть последнюю строку, а там написано «бездна» …

…Интересно, освещена ли кем-то из литературоведов тема употребления существительного «бездна» в русской поэзии ХХ и ХХI века? Безумно любопытно.

Нужно быть очень храбрым поэтом, чтобы в наше время решиться произнести слово «бездна».

В иные века богатыри Державин, Баратынский, Тютчев и иже с ними бесстрашно оперировали этим термином. Ну и Пушкин, само собой, у которого «упоение в бою» зарифмовано с «бездной мрачной на краю». Но посреди нашей унылой действительности кто отважится произнести слово такого масштаба, такой мощи, такого отчаянья да еще таким образом, чтобы бездна преисполнилась светом, осветилась?

«С какой невероятной ясностью тебя я вижу молодой» – вторая строфа. (Но ведь ночью глазами плохо видишь…) Во сне? В памяти? Сердцем?

В синеватых ночных сумерках мать на пороге:

 «В дверях. Над белою чертой.

Ты ночью в каменном мешке

среди громыкинского зодчества

белеешь со свечой в руке,

как жизнь над бездной одиночества

Каменный мешок – страшный образ пыточной несвободы, замкнутого мира, ямы Аввакума, казней раскольников. Каменный мешок среди…зодчества создают в исторической ретроспективе картину российского средневековья, башен, теремов, погостов, монастырских келий и укреплений.

Белеет во тьме материнская фигура, свеча в её руке разгоняет мрак. Высвечена бездна.

Мать вызволяет жизнь из ночного морока, спасает на краю бездны, на кромке бытия. Отступает одиночество, возвращается любовь(с).

Глаголов два, оба произносит дочь. В первом лице – вижу; во втором лице – белеешь определяет чувство героини стихотворения к матери. Оба в настоящем времени. Ежесекундно переходящем в будущее.

Это, конечно, только попытку истолкования стихов замечательного поэта, чьё творчество стало мне подарком и утешением, а «Город неба» – настольной книгой.

                                                                                                                  КАТЯ КАПОВИЧ

СТИХИ ИЗ КНИГИ «ГОРОД НЕБА»

 

ПОЕЗДКА

Под председательством труб золотых,
прочих в тот день духовых
я не пошла на работу, взамен
села в автобус один.

Был тот автобус с разбитым стеклом,
шёл он на Иерихон,
рядом монах со своим псалтырём
и две старухи с мешком.

Пыль поднималась, метался сквозняк,
заполдень город возник,
вышли старухи, и вышел монах,
и я прошла мимо них.

И подходил ко мне белый мулла
и говорил мне: «Алла»,
чётки какие-то в руки совал,
денег нечистых не брал.

В лавке одной прикупила еды,
вышла и села у стен
и всё смотрела на эти дворы,
даже не знаю зачем.

И всё смотрела и вдруг поняла —
к небу глаза подняла —
что никогда, никогда, никогда
счастлива так не была.

Свет был какой-то почти неземной,
пыль поднималась светло,
в каждой крупице пыли сухой
кто-то шагал сквозь село.

В дом возвращался убитый солдат,
в жизнь свою, в день-дребедень.
Но подожди, уже трубы гудят:
шапку-бейсболку надень.

Встань и иди, отряхнувши штаны,
мир уже будет иным,
жалости больше и больше вины
будет на свете к живым.

***

В траве они устроили пикник

в безлиственном, расшатанном лесу,

зимою песню спели на двоих

и с ней холодным утром шли к венцу.

И это был как раз такой вот день,

что раздвигает пустоту углом,

как дом, в котором нет еще людей,

но есть уже такое слово – дом.

ХОДАСЕВИЧ

Выживут прекрасные стихи,

мрачные классические строфы,

надо только сдохнуть от тоски

посреди сверкающей Европы.

Чтобы жемчуг принял блеск тугой –

есть рассвета узкая полоска,

по-над Сеной – злая бровь дугой,

и не с кем, ни с кем на свете в доску.

Тогда лет так через пятьдесят

без толку шатающийся призрак

совершит такой же променад,

понимая этой речи призвук.

ПЕРЕПИСКА ИЗ ДВУХ ЗАХОЛУСТИЙ

“Пишет вам Маша, российская школьница

из Подмосковья, шестнадцати лет,

я бы хотела спросить вас про творчество

и как живет за границей поэт”.

Милая Машенька из Подмосковья,

солнце заходит и солнце встает,

жизнь за границей совсем нехеровая,

творчество сильным ключом у нас бьет.

Только заря запылает пожарищем,

пашет наш Фордов конвейер в обгон,

творчество бьет по затылочку гаечным

на восемнадцать рожковым ключом.

Маша, есть в наших широтах традиция

ставить дары золотому тельцу

за нехеровую жизнь за границею

и за еврейскую нашу мацу.

С этой традицией мы поднимаемся

на героический, пламенный труд,

с этой традицией жаримся, паримся,

Лично – кто как, только я уже труп.

Милая Машенька, всё утирается!

За перекуром, за бледным лучом,

жизнь в лучшем виде навек повторяется,

вечность по стеночке вьется плющом.

И вот когда затихают окрестности,

в белую кухню спокойно иду

и про историю русской словесности

лекцию на ночь читаю коту.

Денис Соболев

Денис Соболев, Через, Геликон Плюс, С.-Петербург 2020

 

Роман Кацман

Размышления о поэзии и времени

Новая книга стихов Дениса Соболева Через (предыдущая, Тропы, вышла в 2017) заставляет вновь задуматься над очень старым и, казалось бы, отвлечённым вопросом о сути поэзии. Однако вопрос этот не только вполне конкретен и актуален, но и соединяет в себе все то наиважнейшее, что составляет суть исторического недоумения, в которое погружено сегодня художественное и философское сознание. Поэзия, пытаясь проплыть между Сциллой и Харибдой традиционного стиха и авангардистского эксперимента, модой и честностью, индивидуальностью и идентичностью, сталкивается с неразрешимыми апориями. За калейдоскопом стилей и мировоззрений скрывается неутомимый поиск источника силы поэтического слова. Современная наука до неузнаваемости изменила наше представление об устройстве мира, и не может быть, чтобы в этом эпическом сломе парадигм не нашлось места для пересмотра сути поэзии. Иногда кажется, что мы все ещё живём в той или иной разновидности модерна — пост, нео или мета.
На деле же модерн со всеми его производными закончился, когда время и пространство превратились из основополагающих структур вселенной в отдельные и необязательные ее
свойства, и на научном небосклоне взошла новая фундаментальная непознаваемая реальность — нелокальность.

ТРИ ГОРОДА СЕРГЕЯ ДОВЛАТОВА

           

 издательство «Альпина нон-фикшн»

Литературная судьба Сергея Довлатова определена, по его словам, тремя городами: Ленинградом, Таллином и Нью-Йорком. В первом из них он обрек себя на писательскую судьбу, во втором надеялся  утвердить себя в писательском звании, в третьем добился признания, обратной волной принесшего его книги к отеческим берегам.  Все три города – неисчерпаемый кладезь  сюжетов,  которыми оплетена цельная жизнь их автора, незаурядного творца, с артистическим блеском рассказывавшего о нашем обыденном, но полном абсурдных ситуаций, существовании. В каждом из этих городов остались друзья, которым дарование Сергея Довлатова казалось безусловным с дня знакомства – в пору, когда он еще мало кому был известен. Их мысли и воспоминания об ушедшем друге важны для тех, кто читает довлатовскую прозу, ставшую на наших глазах классической.   Три разных города, три разных, эстетически несхожих, но этически близких друг другу писателя — Андрей Арьев, Елена Скульская, Александр Генис – сошлись под одной обложкой, чтобы запечатлеть трехмерный образ Сергея Довлатова на карте отечественной словесности. О Сергее Довлатове написано больше, чем он написал сам. Но среди множества изданий книга, которую вы держите в руках, имеет особую ценность. Не только потому, что ее авторы – три близких друга писателя – создают стереоскопический образ Довлатова. Но еще и потому, что в ней наиболее полно отражены главные вехи писательской судьбы, связанные с городами – Петербургом, Таллином, Нью-Йорком.

Роман Кацман

                                                                                                                       Роман Кацман

Неуловимая реальность: Сто лет русско-израильской литературы (1920–2020)

Boston: Academic Studies Press, Санкт-Петербург: БиблиоРоссика. Серия «Современная западная русистика». 2020.

 

Столетие – достаточно большой срок, чтобы можно было говорить о русско-израильской литературе как исторически устойчивом, хотя и неопределенном сообществе. Не будучи историческим исследованием, новая книга Романа Кацмана пунктирно очерчивает одну из «магнитных линий» этого сообщества: поиск ответа на главный вопрос современности – «что есть реальность?», а также поиск того «реального», что составляет суть еврейского существования. Сегодня, как и сто лет назад, успех этих поисков зависит от способности русско-израильской литературы преодолевать страхи и соблазны русской минорности и израильской маргинальности. Борясь за выживание в уникальных условиях, она вырабатывает сложные формы трансформации своей двойной культурной непричастности в тот парадоксальный философский реализм, который лишь сегодня, с высоты усвоенного и оставленного позади опыта постмодернизма, может быть осмыслен вполне. В то же время, при всей своей особости, русско-израильская литература разделяет с мировой литературой ее основную тенденцию: переход к существованию в виртуальной, сетевой, дополненной реальности. В книге обсуждаются произведения А. Высоцкого, А. Гольдштейна, Э. Люксембурга, Ю. Марголина, Д. Маркиша, Е. Михайличенко и Ю. Несиса, Д. Соболева, Я. Цигельмана, М. Эгарта и других.

Высшая легкость созидания: Следующие сто лет русско-израильской литературы

Boston: Academic Studies Press, Санкт-Петербург: БиблиоРоссика. Серия «Современная западная русистика». Выход книги ожидается в начале 2021 года.

Новая книга Романа Кацмана продолжает и дополняет предыдущую. На обширном материале автор рассматривает основные мифологемы современной русскоязычной литературы Израиля, а также предлагает новый взгляд на явление мифотворчества. В книге представлены как знаменитые, так и менее известные, но не менее яркие писатели: Э. Баух, Н. Вайман, А. Гольдштейн, Л. Горалик, Н. Зингер, Д. Клугер, Л. Левинзон, А. Лихтикман, Е. Макарова, Е. Михайличенко и Ю. Несис, В. Райхер, Д. Рубина, Д. Соболев, А. Тарн, Я. Цигельман, Я. Шехтер, М. Юдсон. 20-е годы нового столетия требуют нового осмысления значимости для них литературы и призывают по-новому вглядеться в ее сегодняшний день. Это книга о том, как русско-израильская проза отвечает на главные вопросы времени, создавая мифы о чудесной встрече и повседневной праведности, о катастрофе и спасении, о жертве и основании, о городах и империях.

Книгу “Неуловимая реальность “можно приобрести  в книжных магазинах:

https://www.ozon.ru/context/detail/id/169440577/

Глеб Шульпяков

 

ЗАПАД НА ВОСТОК

Книга литературных путешествий

Русская литература наследует и развивает западно-европейскую традицию. Вся её история это история движения культурного Запада на географический Восток. История заимствований и переосмысления опыта литературной Европы и античной классики, которая лежит в её основе. Лучшие русские поэты были переводчиками с французского, немецкого, итальянского — это известно. Но каким удивительным, ни на что не похожим цветом расцвела эта “пересаженная” культура в России! Что повлияло на особенности нашей литературы — история? национальный характер? пейзаж и климат?

В первой части этой книги читатель отправляется в путешествие в недалёкое прошлое: как запрещённая в СССР литература возвращалась к читателям. Хармс, Набоков, Бродский, Бердяев, Фёдоров… Это разговор о наследии и смысле того короткого промежутка времени, когда Россия была действительно свободной — с точки зрения культурной революции, которую произвели в умах читающей публики амнистированные поэты и писатели. И какие формы эта революция приобретала в бытовой, обычной жизни.

Вторая часть — путешествие в начало 19 века, который потому и называют золотым веком, что именно в этот период сложились классические образцы отечественной словесности. Какой была допожарная Москва, когда сюда из Вологды приехал поэт Батюшков? Зачем Пушкину понадобилось умчаться на Кавказ?  Как жили дворяне в период экономического кризиса под наполеоновскими санкциями? Каким был в жизни переводчик Гомера — Николай Гнедич? Сколько в подвиге генерала Раевского мифических выдумок, а сколько реального геройства? И почему посмертная судьба русских классиков не менее трагична, чем прижизненная?

Третья часть книги — ещё одно путешествие Запада на Восток, на этот раз в смутные времена. Вместе с голландским архитектором, который в 20-х годах ХХ века попытался построить авангардный город-сад в Сибири, мы отправимся в Кемерово и посмотрим, чем этот утопический проект для голландца закончился. Но это и путешествие в Смутное время XVII века, без понимания которого невозможно разрешить круг русской истории. Каким образом Романовы пришли к власти и через какую кровь им пришлось переступить? С этой династии начинается вхождение России в пространство европейской культуры, историческим апофеозом которого стали реформы Петра Первого,  а литературным — появление Пушкина. Но какова цена этого вхождения? Художественное расследования убийства царевича Дмитрия погружает читателя в перипетии того времени.

Часть четвертая. Путешествие в Германию, страну — ближайшего соседа России, чья история неразрывно переплетена с нами вот уже несколько столетий. Очерк “В луне рассудок твой” рассказывает о первой психиатрической лечебнице Германии, где лечился русский поэт Батюшков, а на ёё примере — об истории психиатрии и о том, во что она превратилась в годы нацизма. Это глава о русско-европейских кризисах, один из которых — 2014 года — случился совсем недавно и требует исторического осмысления. “Немецкий дневник” — культурная русская Германия глазами автора в год кризиса — и есть опыт такого осмысления.

Пятая часть возвращает нас к прямому диалогу русской культуры с Западом. Набоков, Стравинский — крупнейшие русские деятели культуры, достигшие общемирового признания. Каждый из них занимался в своем творчестве неким сверхпереводом европейских музыкальных и литературных ценностей. Этими ценностями были разум и мораль. О том, какую борьбу, начиная с  XVIII века, вела этика с эстетикой, а разум с чувством — мы разберём на примере создания романа “Франкенштейн”. Главу завершают авторские переводы современных англо-американских поэтов — в своём роде актуальный диалог с Западом, начатый в России ещё во времена Ломоносова.

Заканчивается книга путешествием в Стамбул. Это попытка нащупать реальную связь Запада с Востоком в его Византийском, а потом Османском изводе, и современной Турции тоже. Сколько в реальности между нами общего? Какой в этой общности смысл? Почему книги Памука оказались столь популярны в России? То есть — каков творческий потенциал Востока на Западе, читай — в России?

 

                     книгу  можно  приобрести      ЗДЕСЬ

Анна Берсенева

            

«Соблазн частной жизни»

В издательстве «Т8 RUGRAM»  вышел долгожданный роман признанного мастера современной литературы АННЫ БЕРСЕНЕВОЙ.

«СОБЛАЗН ЧАСТНОЙ ЖИЗНИ» – большое событие и для читателей, и для книготорговых компаний, и для кинематографистов. Во-первых, потому что героиня романа – Лера Вологдина – любима с тех давних пор, когда вышли в свет «Слабости сильной женщины» и «Ревнивая печаль». «Соблазн частной жизни» – это продолжение истории Леры. Во-вторых, потому что появление новой книги любимого миллионами автора бесспорно оживит книжный рынок – Анну Берсеневу с одинаковым интересом читают в столицах и в провинции, женщины и мужчины, юные и зрелые; те, кто ищет в литературе новых смыслов, и те, кому дорога ее увлекательность. Это настоящий мейнстрим. В-третьих, создатели и поклонники телевизионного сериала «Слабости сильной женщины» могут рассчитывать на сиквел.

А еще «Соблазн частной жизни» Анны Берсеневой – это первая книга, начинающая серию публикаций литературного агентства «ФЛОБЕРИУМ», миссия которого – открывать звезды и дарить их людям, чтобы жизнь стала ярче.

…За двадцать лет многое переменилось в жизни Леры Вологдиной. И совсем не радуют ее эти перемены. Лерин муж – всемирно известный скрипач и дирижер, она – директор его музыкального театра, одного из лучших в Москве. Это не позволяет им игнорировать угнетающую общественную атмосферу. Лера не любит банальностей, однако слова «бывали хуже времена, но не было подлей» все чаще приходят ей на ум. И уход исключительно в частную жизнь представляется все более заманчивым… К тому же из-за возраста с каждым днем тускнеет то, что всегда было в ней главным – яркая сила ее натуры. Но Лера не хочет приспосабливаться к угасанию чувств, это ужасает! И вдруг появляется человек, вызывающий в ее душе волнение, которого она от себя не ожидала…

В интервью газете «Новые Известия» Анна Берсенева сказала о своем новом романе: «Идея возникла совершенно для меня неожиданно. В 1995 году я написала роман «Слабости сильной женщины», а вскоре и вторую книгу этой дилогии – «Ревнивая печаль». По ним, кстати, впоследствии был мой первый самостоятельный сценарий, и сериал хороший получился, по-моему. Это была история женщины по имени Лера Вологдина, которая в 90-е годы вынуждена была бросить аспирантуру МГУ по истории искусств и стать челночницей, чтобы как-то выжить и дать возможность выжить родным ей людям. А потом она поняла, что резкая, но для тех лет типичная перемена деятельности полностью переменила ее саму, и вовсе не к худшему, как ей сначала казалось. Это была история яркой и свободной самореализации в непростом и свободном времени, так бы я ее назвала. Я очень люблю эту героиню, в ней многое от меня, не событийно, но по сути. Может быть, больше, чем в героях других моих книг, хотя, конечно, всем им раздаешь себя по кусочку. В этой дилогии есть и любовь героини к человеку редкостному, незаурядному. В общем, мне было за что любить эти книги, и я их многократно переиздавала в течение двадцати с лишним лет, ничего в них не меняя. И вот пару лет назад получаю письмо от читательницы, которой та дилогия попалась впервые. Она мне написала много доброго и для каждого автора приятного и спросила, не собираюсь ли я написать продолжение об этих героях. У меня такого, надо сказать, и в мыслях не было, и я уже начала ей об этом писать… Как вдруг поняла, что не только хочу вернуться к Лере Вологдиной и Мите Гладышеву, а просто не могу без того, чтобы не вернуться к ним сейчас. Что это для меня насущно – погрузить их в сегодняшнюю действительность, в которой они, многого добившиеся своим умом, талантом, трудом люди оказываются посреди моря общественной лжи, которая называется постправдой и считается нормой. Они очень достойно ответили на вызовы времени перемен, которые так трудно дались в 90-е годы. А как они ответят на вызовы перемен сегодняшних – это мне лично было жизненно важно понять. Таким образом дилогия стала трилогией, дополнившись «Соблазном частной жизни». Это мои «двадцать лет спустя».

Книгу можно купить во всех книготорговых сетях, в том числе в интернет-магазине «Лабиринт»:

https://www.labirint.ru/books/771095/

Об авторе:

Анна Берсенева (Татьяна Александровна Сотникова) – один из самых востребованных писателей нашего времени. Совокупный тираж ее книг превысил 5 миллионов экземпляров, 15 романов экранизировано. Автора отличает редкая способность представлять непростые проблемы, с которыми сталкивается современный человек, через яркие характеры и увлекательные, психологически глубокие истории, наполненные этической ясностью, широтой наблюдений. Непреходящая популярность у читателей всех возрастов определяется синтезом сюжетной увлекательности и прекрасного стиля.

 

За дополнительной информацией обращайтесь в пресс-службу издательства «T8 RUGRAM» по email: rights@t8group.ru, в литературное агентство «Флобериум» по тел.: 8-901-908-44-03 или по email: flaubert-agency@mail.ru

О

 

ОТ И ДО

                           

В иерусалимском издательстве “Скопус” вышла в свет книга Бориса Камянова “От и до”, куда вошли две сотни избранных стихотворений, поэма и венок сонетов, написанные в России и Израиле в 1962-2020 годах. Книге предпослано предисловие Алекса Тарна “Верность длиною в жизнь”.

   Телефон для контакта: 02-642-71-47

 

Нина Локшина

Необходимость прекрасного

 

          Я долго думала, как назвать эти несколько слов о моем друге и любимом поэте – Борисе Камянове. Я вспомнила эти слова Льва Николаевича Толстого и поняла, что в наше время они актуальны как никогда. Русская поэзия в лучших своих проявлениях всегда стремилась сочетать свои идеалы с правдой, а правду с красотой. К лучшим произведениям русской поэзии я несомненно отношу стихи Бориса Камянова.

          Автор пятнадцати книг, одна из которых – мемуары – издана в США, остальные – в Израиле, Борис предельно откровенен. Можно не знать его биографию, но весь его нелегкий жизненный путь – в его стихах.

Стихи Бориса я впервые прочла еще в Москве, в случайно попавшем ко мне израильском литературном журнале. Это были семидесятые годы прошлого века. Меня сразу поразили его строки:

В обретенную эту землю

Я по самое сердце врос.

Все оставил я за порогом,

Все отдал я чужой стране,

И остался я только с Богом,

Только с Богом

Наедине.

          Это было так созвучно моим чувствам в то время… Я мечтала встретиться с этим поэтом, познакомиться с ним, написавшим:

Я свободен. В окне – Иудея.

Мой Господь охраняет меня.

          Но встретились мы только через полтора десятка лет, в Иерусалиме, на поэтическом вечере. Эта встреча запомнилась мне навсегда, это было неожиданным исполнением мечты.

          С тех пор мы дружим. Я вспоминаю наши литературные вечера в его миниатюрном домике на Агриппас и на улице Агнон в институте рава Штейнзальца, где Борис работал, наши посиделки в русской библиотеке и везде, где находилось для нас место.

          Активность Бориса безгранична. Многолетний председатель Иерусалимского отделения Союза русскоязычных писателей Израиля, председатель правления писательского объединения «Столица», главный редактор журнала «Огни столицы» – всего не перечислить. Но самое главное – его стихи. В подборке есть и стихи давних лет, но поэзия живет не только прошлым, если это воистину поэзия. Поэзия Бориса живет настоящим и будущим, она и есть голос настоящего и будущего. Этот голос сметает все, что стоит у него на пути: старость, болезни, разочарования…

          Одна из основных тем стихов Бориса – события, происходящие в стране, многие из которых, к сожалению, огорчают. В стихах много боли, но нет отчаяния. Камянов – великий жизнелюб и оптимист, главное для него – свобода и независимость:

…Я – предпочтитель всяческих свобод,

Мне ненавистны цепи и колодки…

Я, старый пес, на свежем ветерке

Щенком веселым прыгаю, беснуюсь…

Но если Бог мне говорит: «К ноге!», –

Я, хоть ворчу, но все же повинуюсь.

          Стихи Бориса Камянова наполнены психологической и философской глубиной, предельной искренностью. Недаром они вошли в поэтическую антологию «Строки века» как один из образцов русской поэзии.

          В эти дни у Бориса 75-летний юбилей, к которому он издал книгу своих избранных стихотворений «От и до», написанных почти за полвека, сделав тем самым большой подарок и самому себе, и нам, его давним преданным читателям, и тем, кому только предстоит познакомиться с этим большим поэтом.

Преображения Мандельштама

Ольга Балла

Преображения Мандельштама

(СПб, Алетейя, 2020)

Внимательный читатель, конечно, помнит «Ханаанские хроники» русско-язычного израильтянина Наума Ваймана – большую летопись всего, о «Третьем архиве» которой мы уже писали. Писатель, поэт, переводчик, публицист, критик, литературовед, главным делом своей жизни (по крайней мере – одним из главных дел) Вайман считает исследование творчества Осипа Мандельштама. Можно даже сказать, что Мандельштам – это огромный вопрос или, скорее, совокупность вопросов и задач, с которыми Вайман постоянно работает. А еще лучше назвать поэта внутренним собеседником, с которым автор постоянно общается и через которого, с помощью которого понимает многое в мире вообще и в культуре в частности.

      «Мандельштам – пишет автор, – долго затягивал меня в воронку своего черного солнца. Постепенно чтение стало общением, а мучительные попытки разобраться в его «шифрах» и фигураз полет превратились в нескончаемое путешествие-приключение по сводам и лабиринтам русской и моровой культуры…»

      А Мандельштаме Вайман издал уже три книги: «Шатры страха» (в соавторстве-собеседничестве с Матвеем Рувиным, 2011), «Черное солнце Мандельштама» (2013), и посвященную также Анне Ахматовой, Зинаиде Гиппиус и Дмитрию Мережковскому книгу «Любовной лирике я никогда не знал» (2015). Эта – четвертая.

      Основная тема книги, составленной из статей, публиковавшихся в разное время в разных изданиях, но смвязанных общностью проблем, – существование поэта на пересечении русской и еврейской/иудейской культур, влияния на него обеих этих культур в их взаимодействии, сложные отношения притяжения-отталкивания, связывавшие Мандельштама с родным «иудейским хаосом», и осмысление этой сложности, вообще темы своей принадлежности к еврейству, «одного из важнейших, чувствительнейших нервов его поэзии», как выразился другой исследователь, Григорий Кружков, – прежде всего через русские культурные матрицы.

Книгу можно приобрести в центральных книжных магазинах обеих столиц России, а также заказать или купить в электронных магазинах, например:

https://www.ukazka.ru/catalog/book-preobrazheniya-mandelshtama-766830.html

https://azon.market/preobrazhenija-mandelshtama-%28id-1589182%29

https://www.livelib.ru/author/325595/latest-naum-vajman

 

Наум Вайман

фото  Л.Осепяна