Девчонки
( отрывок из рассказа)
Это просто традиция такая. Если ты бабка, сиди на лавке перед подъездом. Если скоро бабкой станешь – тоже сиди. И просто если устала, тоже посидеть можно. А если не устала… Да ладно, все уже устали.
Вот они и сидели. Баба Вера, баба Галя и примкнувшая к ним молодая Лариса. Вера и Галя чуть старше Шэрон Стоун, Ларка – ровесница.
– …и ей говорю: вся жизнь коту под хвост ушла, – скучным голосом говорила Галя. – Вот если б лет на десять назад вернуться…
– И что б ты делала? – поинтересовалась Лариса.
– Да я б тушенки накрутила ведро и икры свекольной бочку! Это почем тогда куры были? На нынешние деньги нипочем!
– А вот говорят, значит, на Холодной Горе бабка живет, – без интереса рассказывала Вера, глядя в стену. – Сто лет ей. Говорят, она когда на балкон выходит и на Белгород крестится, снаряды в воздухе разворачиваются и обратно летят. Или в песок превращаются.
– Врешь ты всё, Верк, – отозвалась Галя. – И сама знаешь, что врешь. Сама же эту историю вчера у подъезда услышала и переиначила. Нет там никакой бабки. Вчера на Холодную прилетело так, что стекла у всех посыпались. Какое там «крестится»… руки у нее, небось, так же дрожат, как у нас.
– Знаю, что вру, – согласилась Вера. – Просто надо же что-то говорить. А то если замолчим – слышно будет, как в ушах звенит.
– А пасочки? – подала голос Лариса, колупая ногтем заусенец на пальце. – Весь Фейсбук гудит. Мол, у женщины в Изюме пасочка с позапрошлого года лежит под иконой – и как свежая. Говорят, это знак, что земля наша святая. Я сама видела. Мягкая, пахнет ванилью, ни единой пятнышки плесени.
– Та какую ваниль ты там учуяла через экран? – Галя раздраженно дернула плечом. – В ту пасочку столько консервантов бахнули, что она и ядерную зиму переживет. Там химии больше, чем муки. Она не святая, Ларка, она просто пластмассовая. Ее даже мыши в подвале не едят, я проверяла. Грызанули край и выплюнули.
На дорожку перед подъездом выбежал Томас, пятилетний внук Веры. В руках он держал какую-то палку.
– Бабушка! – звонко крикнул он, и у всех троих моментально заболела голова. – Смотри, я нашел перо! Перо Жар-птицы!
Он протянул ей грязную маслянистую щепку, на которой в луче заходящего солнца радужно переливалось бензиновое пятно.
– Да, Томас, – сказала Вера, и голос ее был сухим, как треснувший шифер. – Настоящее перо. Спрячься в подъезд, а то птица вернется искать.
Мальчик убежал.
– Ну и зачем? – прошипела Галя. – Зачем ты ему соврала? Ему завтра этим «пером» глаз выбьет или во дворе привалит, а он будет думать о сказках.
– Затем, Галя, что завтра его не привалит. Завтра приедет его мать и заберет его в Польшу. А мы останемся.
– А Польша, Вер, – это тоже сказка, – бесхитростно сказала Лариса. – Мне девочки в аптеке рассказывали. Польши нет. Это просто декорации за таможней, чтобы мы не так сильно боялись. Там, говорят, сразу обрыв и черепахи стоят. А на черепахах – те самые пасочки из Изюма, огромные, как горы. И ванилью пахнет так, что дышать больно.
– Ну, это хорошо. Я ваниль люблю, – ответила Вера.
– И я.
– И я.
***
Подъезд встретил Майю запахом сырой штукатурки и пыли. Майя поправила на плече тяжелую сумку и постучала.
Дверь открыла Анна Сергеевна. Она казалась почти невесомой в своем огромном сером кардигане. Майя сразу отметила: кожа стала цвета немытого фарфора, а дыхание – короткое, как будто воздух подорожал.
– Добрый день, – Майя вошла в коридор. – Плановая проверка ресурса. Пройдемте на кухню.
Анна Сергеевна попятилась. Она двигалась странно, обходя углы по большой дуге, словно боялась расплескать остатки себя.
– Майечка… Ты заходи. У меня сегодня тихо. Даже радио не включала.
– Не включали – и хорошо. Децибелы вредят концентрации, – Майя по-хозяйски села за стол и достала лист, расчерченный на идеальные колонки.
– Запас воды? Техническая? Питьевая?
– Есть, деточка. Три баклажки… кажется.
– «Кажется» в отчет не впишешь, – Майя заглянула под стол. – Две полные, одна на треть. Записываю: дефицит.
Девочка подняла глаза на Анну Сергеевну. Та сидела, глядя в окно, заклеенное синим скотчем. На столе стояла пустая чашка с присохшим чайным пакетиком. На тарелке лежала одинокая таблетка.
– Анна Сергеевна, – голос Майи стал сухим, как инструкция к огнетушителю. – Состояние здоровья? По десятибалльной шкале.
– Да какое там здоровье, Майечка… Сердце бьется медленно так, будто стесняется.
– Нечего стесняться, – отрезала Майя, быстро записывая «не ест, пропускает прием препаратов».
Но главное – это запах, конечно. Майя знала этот запах.
– Записываю: требуется принудительная оптимизация. В субботу приедет волонтерский бус, я выбью вам банку сгущенки. Глюкоза поможет. Распишитесь вот здесь. Обязуетесь дожить до понедельника. У меня отчетный период, я не могу закрывать заказ с невыясненным статусом.
Анна Сергеевна слабо улыбнулась, ставя закорючку в ведомости. Ее пальцы дрожали.
– Ты строгая, Майя. Как будто тебе не девять лет, а все сорок девять.
– Кто-то должен, – Майя спрятала ведомость. – И закройте форточку. Еще продует.
Она попрощалась, спустилась на первый этаж, вышла на крыльцо. Во дворе было пусто.
Майя села на край облупившейся скамейки, убедившись, что окна 74-й зашторены, и расстегнула куртку. Там, свернутый кольцом вокруг ее тела, жил розовый кот-батон. Длинный, нелепый, с глупой вышитой мордой и короткими лапками.
Майя вытащила кота, уткнулась лицом в синтетический мех и затряслась в беззвучном плаче. Потом вытерла глаза розовым хвостом кота, спрятала его обратно под куртку, застегнула молнию до подбородка и, выпрямив спину, пошла к следующему подъезду. В 112-й квартире жил старик, который утверждал, что его попугай – замаскированный шпион. Нужно было разобраться.