Вороний остров

Главы из романа

 

Пролог

 

Гроза началась, как начинается в Израиле всё: внезапно. Сначала легкое предупреждение в виде нескольких капель, после чего люди начинают озираться по сторонам: то ли птичка, то ли и вправду дождь. А потом практически сразу в мозгу возникает парад штампов и банальностей: разверзаются хляби небесные и льет, как из ведра. Прохожие ускоряют шаг, машины же, наоборот, начинают ехать медленней, «дворники» не успевают очищать от воды лобовые стекла, на тротуарах мгновенно появляются водовороты и бурные ручьи – городские стоки не справляются с небесным потоком.

Дэн, как и каждый израильтянин-мачо, считает неприличным ходить с зонтиком: не по-мужски это, настоящий мужчина воды не боится, еще чего не хватало. Поэтому, стараясь не обращать внимания на холодные струйки, щекотно затекающие за шиворот, шагов не убыстряет, спокойно входит в кафе, осматривается.

В этот час народу и так немного, а в такую погоду сюда заходят только те, кого, как и Дэна, захватил в дороге ливень. Дэн подходит к витрине, смотрит на туго завернутые в пленку сэндвичи, непонятно с чем, хотя каждый подписан: тунец, сыр, омлет – это-то как раз понятно, непонятно, сколько там внутри тунца, сыра, омлета. Оценивает ряд сладких булочек и круассанов. Для него это самоубийство, конечно, хотя и очень аппетитно выглядит, особенно вон тот, яблочный, щедро присыпанный сахарной пудрой. Но тут только начни – не остановишься, сразу отрастут и задница, и живот, и щеки, и бока. А ему нельзя, никак нельзя.

Поэтому, вздохнув, он просит девушку в плотном черном переднике сделать ему «кафе афух» – «перевернутый кофе», популярный в Израиле напиток, не латте и не капучино, а чисто местный продукт, где льется не молоко в кофе, а кофе в молоко, отсюда и название. Пока девушка-бариста взбивает в металлической кружке молочную пенку, пока утрамбовывает свежемолотый кофе в специальную приспособу, пока достает прозрачную кружку средней величины, Дэн осматривается,

По привычке всё отмечать и запоминать, Дэн видит в углу мокрую парочку, которая пьет такой же «афух» из широких чашек и время от времени перегибается через стол, чтобы поцеловаться. Сидит – в каждом тель-авивском кафе есть такой персонаж! – пожилой поджарый дядька с седой небритостью, в шортах не по погоде и библейских сандалиях. У окна, глядя то на бегущие по стеклу струи, то на пустой стол перед ним, дергается странный молодой парень, худющий, ужасно неопрятный, что-то бормочет себе под нос, левая рука его чуть приподнята в локте, кисть вертится словно сама по себе, пальцы ее двигаются, как бы собирая из воздуха ему одному видимые пылинки. Пальцы правой руки ползают по столу, поднимая и кладя обратно что-то невидимое.

– Чего это он? – спрашивает Дэн девушку в плотном черном переднике, принимая у нее свой кофе.

– Он такой… Не очень нормальный.

– А что с ним? – Дэн делает глоток прямо у прилавка, до самого кофе не добравшись из-за толстой шапки пенки, которую теперь надо слизывать нижней губой с верхней.

– Пазл собирает, – улыбается девушка.

– Так нет же там пазла!

– Ему неважно. Он собирает.

К ней обращается с заказом следующий промокший посетитель. Дэн кивает: «Спасибо!», подходит к парню, садится напротив. Тот поднимает голову. На Дэна смотрят бесцветные пустые глаза.

– Привет! – говорит Дэн, стараясь быть как можно дружелюбней. – Как дела?

Парень не отвечает, снова опускает голову, что-то бормочет, выискивая нужные части несуществующего пазла. Дэн знает, как эти частички называются по-английски – tabs, knobs или keys, но на иврите наверняка всё это обозначается одним емким словом «кусочки» – «хатихот». Сюрреализм ситуации в том, что никакого пазла, никаких кусочков, никаких «вкладок» на столе нет, как нет ничего и рядом. Парень (Дэн про себя дает ему кличку «дервиш» из-за бесстрастного выражения лица и нескончаемого бормотания, в котором нельзя разобрать ни слова) одну за другой осторожно берет несуществующие частички, внимательно осматривает, вглядывается в пустой стол, находит одному ему видимое место и вставляет их туда. Иногда кусочек не подходит, тогда он с сожалением убирает его в несуществующую коробку, ворошит там и берет невидимый другой.

– Помочь? – искренне интересуется Дэн без издевки. Парня жалко, он явно не в себе, живет в каком-то другом, своем мире, что ж ему так не повезло-то с мозгами. Или как раз повезло?

– Ракета уже вышла. Сейчас сирена будет, – неожиданно внятно и громко говорит «дервиш».

И буквально через пару секунд за окном взвывает сирена, выматывает душу, оставляя единственное желание, чтобы этот вой поскорей закончился. Девушка из-за прилавка машет руками, требуя, чтобы все вошли в специальное защищенное помещение, парочка, обнявшись, быстро топает туда; кряхтя, поднимается старичок в шортах, медленно двигает бледными ногами с синими венами, семенит, куда показывает юная бариста.

– Пойдем? – спрашивает Дэн у дервиша. Тот отрицательно мотает головой:

– Сейчас всё кончится.

И сирена действительно неожиданно смолкает. Видно, уже перехватили.

Йеменские бандиты-хуситы регулярно обстреливают Израиль баллистикой, требуя заведомо невыполнимых вещей. Их, конечно, дерут и в хвост, и в гриву, дерем и мы, и американцы, только помогает это весьма слабо. Честно говоря, вообще не помогает. Дэн даже думает иногда, что надо бы их группу с ребятами забросить в Йемен разобраться с босоногими ракетчиками. Всяко эффективней будет. Но нет, приказа не было.

Вот интересно: угадать, когда сирена закончится, – довольно просто. Есть и предупреждения о запуске ракет из Йемена. Но как дервиш узнал, что она уже летит и сейчас будет сирена? Никакого мобильника у него, конечно же, нет, никаких предупреждений он не получал, чутье такое, что ли? Странно.

Пазл у дервиша никак не складывается, он нервничает. Дождь утихает, оставляет редкие холодные капли, неожиданно сбрасываемые ветром с деревьев. Звонит мобильный Дэна: на другом конце Айелет с очень женским вопросом:

– Ты где?

Дэна это всегда смешит, он даже придумал кучу остроумных ответов, но этот вопрос Айелет всё равно задает с завидной регулярностью.

– Я в кафе, дождь пережидаю, ты как?

– Ты скоро? – не отвечая, задает подруга следующий очень женский вопрос: ну откуда ему знать, скоро он появится или нет? Человек предполагает, а Бог располагает, но даже агенты Моссада остаются прежде всего женщинами, ревниво оберегающими свою собственность в лице любимого мужчины. Дэн всегда старается отвечать на эти вопросы как можно более обтекаемо:

– С Божьей помощью.

Айелет хмыкает:

– Ну, давай, давай, жду. Или заехать за тобой?

– Не стоит, я постараюсь побыстрей.

– Я заеду, – говорит она и отключается.

«Женская логика», – улыбается про себя Дэн, допивает кофе, встает:

– Давай, брат, удачи!

Дервиш снова смотрит на Дэна, говорит, как само собой разумеющееся:

– Три стихии.

– Что? – удивляется Дэн.

– Три стихии, – очень внятно произносит «дервиш». – Огонь, Вода и Земля. Три стихии разрушают три начала, каждая по-своему. Осталась только Земля, из которой вы много лет назад вырвали Первого, но уничтожили в Огне Второго и утопили Третьего.

Что за бред? Парнишка действительно сумасшедший на всю голову, просто больной, не стоит так уж внимательно прислушиваться к его словам, думает Дэн. А «дервиш» грустно качает головой и говорит, обнажив отсутствие двух зубов справа:

– Всё начнется со смерти графа Толстого…

Смерть графа Толстого

Таганрог, 1919

В середине августа 1919 года граф Александр Николаев……

Читая Экклезиаста

***

Шаткость шагов по хрустящему снежному насту.
Зимнего ветра почти ледяные объятья.
Время о духе подумать, но Экклезиасту
трудно внимать на голодный желудок, собратья.

Схваченный сумраком город пустеет к обеду –
в этом никто не повинен: такая погода.
Кончится курево – не постучишься к соседу,
ибо соседу зарплату не платят полгода.

«Время о духе подумать». – Бубнишь, в промежутке
бледный сухарик считая удачным уловом.
Жизнь проскочила в ночных посиделках и шутках,
в гонке за славой, в пустом поединке со словом.

Жизнь просвистела, промаялась, проскрежетала
в дымной плацкарте и в утренней давке трамвая.
И не литавры – пустая стеклянная тара
глухо грохочет, унылый твой шаг отбивая.

Эта музЫка груба для Господнего уха,
склонного более к птичьей заливистой гамме.
«Всё – суета, суета и томление духа».
Манна небесная сухо скрипит под ногами.

***
Шарами вздрагивает хрупко стекло витрин. Наискосок
летит рождественская крупка, терзая холодом висок.

Асфальт сугробами притален, он шириною – вполшажка.
А мы по городу плутаем, как два блаженных дурачка.

Вслед за подвыпившим народом, в снегу, как в тающем пуху,
бредем подземным переходом, приобретая чепуху:

зверька с нелепыми ушами – шедевр кустарного труда…
Поотогрелись, подышали – и поднимаемся туда,

где воспаляются полипы гирлянд на елях. Свет размыт.
И, притормаживая, «джипы» шуршат, как имя Шуламит;

где светофоров папарацци нас ловят красным по пути.
…Тебе не стоит и стараться, ты только руку отпусти –

и я одумаюсь, отстану на жест, на фразу, на квартал,
как тот, отбившийся от стаи, что снежным лебедем не стал.

Кружа, оглядываясь часто, прижмусь к обочине ночной,
пока, похрустывая настом, не поравняется со мной

тот, кто задворками, задами, как соглядатай кутежа,
шел, неопознанный, за нами, легко дистанцию держа.

***
В перспективе – ободранный сейнер с причалом у борта.
На запястье не шрамы, а четкий рубец от перчатки.
Эка невидаль: сердце разбито. Осталась работа,
где уже не простится тебе ни одной опечатки.

Пьяный крымский народ протоптал произвольно тропинки
к обнищавшему рынку, к тоскующим братьям по крови.
Хоть бы оттепель, что ли… В голодном зрачке – ни травинки,
только росчерки хвои на перистом снежном покрове.

В перспективе – уедешь, сменяв этот сейнер на лайнер,
распродав по дешевке старье, что копилось годами.
И – во Франкфурт-на-Одере или, что лучше, -на-Майне.
А заклинит на море, сойдешь с багажом в Амстердаме.

Это – словно подбросить монетку и вытащить решку,
потому что орел, нарезая круги по спирали,
сдал тебя до начала игры, как ладью или пешку,
сберегая ферзя, и победу запил саперави.

В перспективе – ты купишь толковый словарик туриста,
прорастая из дамы с собачкой в кого-то с акцентом.
И, слегка раздышавшись, найдешь для общенья слависта,
что голландское пиво мешает с французским абсентом.

И поэтому, ежели в слезы, то здесь и немедля,
оттого, что – зима и замерзло айвовое древо
перед узкой калиткой; и этот, двуликий, на меди,
как его ни крути, а косит только вправо и влево.

Одаренный Влад

 

Нет-нет, Влад Гросман не был ни технарем, ни гуманитарием. Много лет назад, после школы, он поступил в московский физтех в Долгопрудном, среди абитуриентов которого цепко держалась молва, что институт вот-вот переведут в красивый краснокирпичный дворец Лефорта на Кукуе, где в свое время Великий Петр водку пил в теплой компании. Никого никуда не перевели и не переселили, а одаренный Влад окончил вуз с красным дипломом и был принят на работу в закрытый НИИ, под начало светил отечественной военной науки.

Потуги секретных ученых в борьбе со злокозненным Западом, на торосах холодной войны, увлекали Влада не более, чем кремлевская гонка с теми же Штатами по надою молока на душу населения. Разве что нововведенный термин «человеко-сосок» немного скрашивал этот бесперспективный в глазах Влада бег с барьерами. «Мы Америку догнали / По надою молока, / А по мясу не догнали…» Потом шло неприличное.

Цифирь научных величин так и не оккупировала воображение Влада, склонное к игре. Напрочь отвлекшись от сухих математических построений, он мог часами разглядывать репродукции Брейгеля-старшего, Модильяни или «Девочку на шаре» Пикассо. Как, какой необъяснимой силой эти волшебники смогли нарисовать то, что люди воспринимают теперь как отпечаток чуда? То же и с составленными из букв писательскими сочинениями, которые, не в ущерб научной мудреной периодике, книгочей Влад глотал во множестве: как получилось, что неповторимого Ивана Бунина озарил горний свет, и гениального Платонова, сочинившего «Чевенгур»? Как? Почему их, а не других? Ответ существовал, но Влад сомневался, что с помощью математических формул ему удастся до него когда-нибудь докопаться. И эта полнейшая невозможность даже смиряла поисковый полет мысли; да и зачем он нужен, адресный ответ, когда без него и проще, и вольней!

Так и трепетал Влад в своем НИИ меж молотом цифры и наковальней слова. Его сознание было составлено из букв и цифр, несовместимых друг с другом и державшихся порознь.

«В Космосе обитает неодушевленная разумная энергия, управляющая процессами Вселенной» – эта основополагающая максима не вызывала ни в душе, ни в сердце Влада ни малейших сомнений. Кто-то же направляет неохватное движение событий, и этот «кто-то» для одних – Бог, для других Высшая сила, а для третьих Главный архитектор, как кому больше нравится.

Поклонение непознаваемому, будь то христианство, иудаизм или хоть деревянные терафимы, обмазанные кровью жертвенных баранов и кур, будило в душе Влада протест: он вырос в семье вполне светской, хотя его дед с бабкой происходили из черты оседлости, где атеистками были разве что мышки в норках. Раввин и богач, выверенно дополнявшие друг друга, правили бал в местечковом еврейском мире. Так было в мутном прошлом, так будет и в не менее мутном будущем, если, конечно, оно намерено состояться.

А состоится ли оно, и так и эдак прикидывал обстоятельный Влад, если популяция разумных двуногих вымрет в одночасье от пандемии, ядерной войны или нашествия продвинутых инопланетян? В немилосердном космосе человечество хрупко, как сахарный леденец, и все может статься. Покамест же люди рождались и умирали, и похороны собирали больше гостей, чем рождество, а поминки – чем юбилеи.

Самым живым примером тому обернулись в новейшей истории похороны Сталина: в погребальной толкучке задавили до смерти несколько сот зевак, явившихся поучаствовать в траурном мероприятии. Точное число поминальных жертв, сложивших головы в бурной толпе, держится в строгом секрете по сей день, чтобы не позориться задним числом перед слабо-желудочным окружающим миром. Гей, славяне! Что русскому здорово, то немцу карачун.

 

Воля богов

 

Семен Кислица придирчиво рассматривал свое отражение в зеркале прихожей. Лампочка в прихожей из экономии была слабенькой, свет давала желтоватый и немного мутный, но и в этом, скупом во всех смыслах свете, Семен выглядел шикарно. Из глади икеевского зерцала смотрел на Семена в меру упитанный, чисто выбритый, не полностью лысый мужчина, пусть и уже не средних лет, но и не старик, одетый стильно и молодежно. Господин Кислица с необычайным удовлетворением отметил, что новые джинсы, в которые он заправил черную футболку с удивительно остроумным принтом «Альфа-самцом нельзя стать, им нужно родиться», прекрасно гармонируют с добротным клетчатым пиджаком, даром что куплено всё на привозном рынке. Семен еще несколько минут повертелся перед зеркалом, пытаясь увидеть себя с тыла, потом надел на голову красную кепку, украшенную призывом сделать Америку снова великой, и упруго шагнул за дверь, в пахучую темень подъезда дома соцобеспечения. Впереди его ждала слава.

Семен Кислица, по его собственному выражению, был плодовитый писатель и известный блогер. Сегодня у него должен был состояться творческий вечер, чтобы дать почитателям отведать от плодов щедрой кислицынской музы и внять мудрости его анализа международной и внутренней политики, основанного на просмотре патриотических программ по телевизору, чтении телеграм-каналов истинно осведомленных авторов и обсуждениях с приближенными персонами. В большом пакете писатель, спеша на встречу с читателями, нес по несколько экземпляров своих романов разных лет и полный тираж поэтического сборника «Глубокая чаша печали», изданного всего месяц назад. Автор очень надеялся продать сегодня побольше и всю дорогу до клуба прикидывал, сколько стоит запрашивать за сборник стихов, если он в мягкой обложке.

К шестидесяти годам Сема, как называла его мама, добрался с целой кучей личных достижений. Прежде всего, он был бодр, в целом здоров и абсолютно свободен в личном плане. С супругой он развелся лет двадцать назад и больше не якшался со вздорными бабами. Работа охранника подземной стоянки, стабильная и непыльная, приносила ему достаточно денег, чтобы не отказывать себе в маленьких бытовых радостях вроде нового пиджака или подержанного компьютера, тем более, что после развода Сема вернулся жить к маме в ее крошечную двушку и, кроме покоя и воли, имел из теплых материнских рук горячие обеды и стираное белье.

 Всё свободное время и все наличные средства Семен вкладывал в писательский дар. За два десятилетия он издал за свой счет четырнадцать книг – пять исторически-любовных романов, восемь поэтических сборников и фундаментальный биографический труд «Я и эпоха моя». За сборник «Вянет цветок любви» Сема получил премию городского союза писателей, а эссе «Политический небосвод Запада слева застилают тучи» три года назад перепечатали в региональной газете «Хлопок». Всё это по совокупности и давало Кислице ощущение собственной значимости.

Вечер собственного творчества Сема ежегодно проводил в одном и том же месте – в районной библиотеке. Только в ее уютном лобби, уставленном потертыми кожаными диванами и пыльными стеллажами с периодикой прошлых лет, ему, да и его поклонникам, было спокойно и комфортно. Кислица разложил принесенные им книги на широком журнальном столиком в центре лобби и с удовольствием наблюдал, как диваны заполняются публикой. В основном публику составляли дамы постбальзаковского возраста, щеголяющие цветастыми платьями и ортопедической обувью, но уселись уже в скрипучие седла библиотечных диванов и с полдюжины джентльменов золотого возраста, прикрывающих лысины кто кипой, кто тюбетейкой, а кто и бейсболкой, как сам Кислица.

ИДИШКАЙТ

 

 

У израильтян имеется секретное, необоримое оружие. И это вовсе не атомная бомба, про которую мы всё давно всем разболтали, а «особые обстоятельства». Это такая необходимая магическая штука, без которой в Израиле никто не является ни в одно государственное учреждение. Без нее мы все давно превратились бы в покорных жертв различных не подходящих нам правил и неудобных порядков.

Израильских чиновников, служащих, врачей, стражей порядка и юристов тоже никакие законы и установления не лишат права на собственную человечность. Ни один полицейский не откажется помочь красивой девушке совершить параллельную парковку, ни один таксист не побоится поехать ради нее против движения, и ни один шофер не упустит возможности высказать женщине с полной откровенностью собственное компетентное мнение о ее водительских способностях.

Любое знакомство начинается и заканчивается поиском общих знакомых. Ничто, нигде, никогда не свершается бездушно: каждая случайная встреча, обращение в инстанции, ожидание в очереди, поездка в общественном транспорте, покупка фруктов на рынке или газеты в ларьке, да просто выход на улицу – это общение, неизбежное вступление в человеческие отношения, иногда приятные, иногда раздражающие, но никогда не оставляющие равнодушным.

 

*

Мы живём отпущенные сроки,

молимся – нередко напоказ,

как мы в этой жизни одиноки,

знают лишь немногие из нас.

 

*

Теперь, лишаясь невозвратно

сил и душевных, и физических,

я уклоняюсь аккуратно

от дел житейских и практических.

 

*

Во мне живут ещё стихи,

но сам я не умнею

и кроме всякой чепухи

читаю ахинею.

 

*

Любовь – жестокое явление,

в руках рассудка рвутся вожжи,

что это было лишь затмение,

осознаётся много позже.

 

В России издают меня отважно –
им, видно, чувство страха вовсе чуждо,
а мне так и давно уже не важно,
что это никому уже не нужно.

                   Бабушкин каприз

 

-1-

        Осталось всего шестеро. А никаких ответов на свои вопросы она не получила. Старая дама прикусила фильтр незажженной сигареты. Курить она бросила давно и трудно, под жестким давлением доктора. Но возможность хотя бы держать сигарету в зубах отвоевала.

        Эта троица состояла из ее бывших соотечественников. Тогда у одного погибла жена, двоих ранило… А вдруг именно от них она сможет добиться того, что и сама даже не умела толком сформулировать…  Что такого особенного в тех, кто тогда выжил? Шансы ведь были равны… Сегодня у нее болело в груди ничуть не меньше, чем двадцать пять лет назад. С каждой такой встречей она надеялась, что, наконец, найдет ответ и успокоится. А облегчения не наступало.

                                         -2-

 Машина остановилась. Водитель нажал кнопку в телефоне и, когда ему ответили, произнес: наруџба педесет седам стигла молим.[1]

   Ворота открылись. Автомобиль въехал во двор и на небольшой скорости двинулся к дому в глубине сада. Вдоль дорожки росли кусты с белыми цветами. Над ними – пальмы. В глубине мелькнуло голубое зеркало бассейна. Четыре колонны у входа. Из-за них вышла темноволосая молодая женщина в бежевом платье без рукавов. Свой айпад она держала, как пиалу на востоке – расслабленными пальцами. Он отметил красивые ноги. Хотя щиколотки тяжеловаты… Лицом ‒ ничего особенного. А вот звучный низкий голос был хорош. Она заговорила по-русски:

‒ Здравствуйте, Андрей Максимилианович, добро пожаловать на виллу «Лирик»!

И он вдруг отчего-то заволновался. Словно в висок куснул комар, оставив острый зуд, отдающий болью в затылок. Тем временем молодой серб вышел из-за руля, открыл дверь пассажиру и достал из багажника его бирюзовый алюминиевый «Туми». Несвижский сделал два шага навстречу молодой женщине и с высоты своего роста посмотрел на ее темную макушку. Ему нравились эти современные стрижки с тщательно выверенным беспорядком на голове. Но тревога не проходила.

‒ Как вас зовут? ‒ спросил он.

‒ Нора. Это я заказывала вам билеты.

   Андрей Максимилианович достал из сумки приглашение. Нора кивнула, не посмотрев на распечатанный мейл, и продолжила:

 ‒ Я провожу Вас в вашу комнату.

У нее был довольно сильный акцент, и «р» она выговаривала жиденько, по-английски. Нора потянулась к его чемодану, Несвижский жестом остановил ее. Они прошли на галерею с внутренней стороны дома. Все-таки щиколотки могли быть и поизящней…  Повернули направо. Декоративная решетка отделяла от галереи крошечный дворик, в котором уместились кресло и стол из ротанга. Нора открыла дверь комнаты и, посторонившись, пропустила Несвижского внутрь. Сама зашла следом.

   Конечно, это не было безликим гостиничным номером. Полосатый шерстяной плед в кресле. Ковбойская шляпа на вешалке. Фотографии на стенах нетиповые, хотя на одной из них – прямо комсомолка, спортсменка и красавица из юности Несвижского. Он засмотрелся на нее и прослушал, что говорила Нора.

‒ Простите, немножко устал с дороги, — извинился Андрей Максимилианович.

‒ Ланч в час, ‒ терпеливо повторила она, ‒ ужин в шесть, black tie. Вам помочь распаковать багаж?

‒ Нет, спасибо, я сам. А где остальные участники форума? ‒ он машинально наклонился к тумбе возле кровати, чтобы рассмотреть фотографию на ней, и вздрогнул. Он не хотел помнить очертания этого здания. В июле девяносто четвертого он сам был там и вполне мог погибнуть. Мужчину и женщину на снимке на фоне дверей Несвижский не знал. Беспокойство вернулось.

‒ В какой форме предусмотрена регистрация участников? Я хотел бы закончить с формальностями и искупаться.

 ‒ Я уже всё сделала.

  Бассейн был виден из окна ‒ метров пятьдесят, и ни одного человека.

‒ Пожалуйста, я покажу, где столовая.

Пройдя через внутреннюю дверь, они спустились по лестнице. Несвижский снова занервничал. Стол в небольшой светлой комнате был накрыт на четыре персоны. И это международный форум? Какая-то авантюра получается…

‒ Послушайте, ‒ резко сказал он, ‒ где организаторы, где президиум? Почему так мало приборов? Я прямо сейчас… ‒ Несвижский достал телефон и набрал номер. Когда ему ответил начальник службы безопасности, он вдруг услышал дрожь в собственном голосе:

‒Гоша, я тут, кажется, влез в какую-то аферу….

‒ Мне подъехать?

‒ Я не в Москве.

‒ Погода хорошая?

 Это был кодовый вопрос, на самом деле собеседник интересовался, всё ли у него в порядке. На случай внештатной ситуации руководство банка было проинструктировано: если вам кто-то угрожает в настоящий момент, ответ должен звучать так ‒ в моей жизни бывало и похуже. Но в данном случае Несвижский как раз хотел показать этой девице, что у него на том конце линии служба безопасности.

‒ Меня пригласили на некий форум по созданию европейского дворянского клуба.

Приглашающую организацию в интернете смотрел, она зарегистрирована недавно, но так и должно быть, если новый клуб. Я согласился, мне прислали билеты в бизнес-класс на рейс Москва-Тиват-Москва.  Но я тут, кажется, вообще один.

‒Так. ‒ в этом коротком слове Гоша высказал всё, что он думал об умственных способностях члена совета директоров, без оглядки ввязавшегося в эдакое…

Несвижский помолчал, ожидая какой-то еще реакции, но ее не последовало. Тогда он продолжил:

  ‒ По навигатору километров 20 от аэропорта. Отдельно стоящая вилла. «Лирик». Только вошел… Нет, здесь секретарь. Она нас слышит и понимает. Сейчас перешлю геопозицию. ‒

Он нажал на кнопку «отбой». Нора смотрела на него насмешливо:

‒ Поверьте, здесь вам ничего не угрожает. Вы могли просто скопировать для вашего секюрити приглашение, там есть адрес и карта проезда.

Где была его голова, когда он согласился? Впрочем, мысль была здравая, да и у Гоши хватит мозгов выяснить, куда же его занесло. Он отправил почту. Стал искать в телефоне «убер» — вызвать машину в аэропорт. Да уж, наделал глупостей. Тут прозвучала басовитая короткая трель чужого аппарата. Нора сунула руку в карман и ответила на звонок, не вынимая телефона. Только в этот момент он заметил у нее в ухе наушник. Некоторые слова Несвижский почти понимал, но это звучало не по-русски. Возможно, сербский. Сказав несколько слов, отключила и еще что-то нажала, уже на айпаде. Потом улыбнулась Несвижскому:

‒ Приехал еще один участник. Теперь вам будет не так страшно. Ждем вас в час здесь. Хотя, вы, вероятно, хотите убедиться, что вы не единственная жертва?

     Андрей Максимилианович дернул уголком рта. Сука. Повернулся уходить к себе в комнату, и в спину ему она напомнила про ланч в час дня. Почему-то ему расхотелось немедленно уезжать, и стало интересно до жаркого пульса в груди – пусть уже скорее все произойдет.

   Он успел дойти до своей коричневой деревянной двери, когда перезвонил Гоша.

 ‒ Ваше местонахождение совпадает с адресом виллы. Я нашел владелицу. Это вдова известного британского финансиста, кстати, русская…

 ‒ Гоша, извини, я уже разобрался, тут всё чисто, ‒ нервозность вдруг ушла, и Андрею Максимилиановичу стало стыдно за недавнюю панику. Он посмотрел на часы – до ланча было еще сорок пять минут – переоделся и пошел в бассейн.

[1] Заказ 57 прибыл, пожалуйста ( сербск.)

Ахматова 2024

Все мы пьяницы здесь и бляди,
Из онлайна нас не извлечь.
На дисплее дедуля Байден
Бестолково толкает речь.

Ты наклюкался, как утырок,
И с айфоном ушел в запой.
Я напялила джинсы в дырах,
Чтоб легко смешаться с толпой.

За окном (не видать отсюда)
То ли митинг, то парад.
Одноразовая посуда
На столах и бутылки в ряд.

Я психую, не понимая:
Где бабло достать на аборт?
Ну, а ту, что «тик-ток» снимает,
Даже в ад не пропустит черт.

***
Я помню запах бабушкиных рук,
Когда на кухне подгорела рыба,
Соседский кипиш кумушек вокруг,
Мешавших русский с идиш без отрыва
От радио, где что-то про совхоз,
Про урожай с напалмом во Вьетнаме,
Про неореваншистский рост угроз
И кризис в неизвестно чьей панаме…
Меня сажали на высокий стол,
И рядом громко булькал синий чайник
На примусе, блестевшем как престол,
И я сама себе была начальник.

***
зрению так надоели пейзажи портреты и натюрморты
лик был лицом но потом обесценился мордой
память устала подсказывать бледным чернилам
то что отвратно бессмысленно
вредно постыло

 

 

Случайная встреча

 

Они встретились совершенно случайно в центральном парке своего городка. Встретились, пересеклись взглядами и обе растерялись. Что делать в такой ситуации…

Раиса Ефимовна хотела отвернуться и пройти мимо, мол, ничего не вижу, но не получилось как-то. А Софья Григорьевна неожиданно кивнула ей, и она тоже в ответ кивнула.

Дома каждая из них пыталась обдумать эту встречу. Они так давно не видели друг друга… И надо же было оказаться одновременно в этом парке. Живут они в разных концах города. А тут обе, каждая по своим делам, приехали в центр. Раиса Ефимовна ходила на почту, отделение рядом с домом закрылось, вот ей и пришлось добираться в другой район, а парк рядом. Софья Григорьевна отправилась в магазин, чтобы по совету приятельницы из хостеля купить нитки и связать к зиме новый жилет. Теплые вещи нужны, и за вязкой быстрее можно коротать вечера. Нитки подходящие она не выбрала, но на обратном пути решила прогуляться. Погода хорошая, ноябрь – месяц не жаркий… И вот так случилось.

Нужна ли была им эта встреча? Нет, конечно. Но дорога обеих в этот день вела через парк, и они оказались на одной тропе. Лучше бы не оказывались. Потому что теперь одна брала успокоительные таблетки, и вторая брала успокоительные таблетки.

Воспоминания налетели, как мошкара, как противные жужжащие комары: «А помнишь? А помнишь?..»

А помнить многое не хотелось во имя собственного спокойствия, которым каждая на старости лет особенно дорожила. Залечились многие душевные раны, а те, что не залечились, память любезно отправила в дальний угол, заклеив пластырем, чтобы не кровоточили…

Отношения не сложились с молодости, хоть и были они обе хороши собой и личным счастьем не обделены. За что Рая невзлюбила Софу, трудно теперь понять. Показалась она ей спесивой и расфуфыренной, наряды меняла. Шила Софа хорошо, но Рае никогда не предложила что-нибудь пошить. А почему Софа не полюбила Раю… за прием холодный, гордячкой всегда была Рая в глазах ее. А потом годами – ссоры какие-то, выяснение отношений из-за каждой мелочи, что уж скрывать, ненависти, может, и не было, но антипатия точно была… Накопился багаж обид.

И совсем не вовремя было им встретить сейчас друг друга…

Но почему-то ровно через неделю в это же время они оказались в том же центральном парке. Да, Раисе Ефимовне вновь понадобилось на почту, а Софья Григорьевна решила еще раз попытать счастья с приобретением вязальных ниток. Встретились на той же тропке, можно сказать. Раиса Ефимовна поздоровалась первой, Софья Григорьевна ответила. На минуту задержались рядом. Солнцезащитные очки скрывают взгляд, уже легче и проще выдержать этот экзамен. Через минуту каждая пошла своей дорогой. Дома вновь пришлось брать таблетки.

Сидела Софья Григорьевна с книгой, да книга не читалась. Включила Раиса Ефимовна телевизор, да развлекательные программы в голову не шли… Вспоминалось, ох, многое вспоминалось. В первую очередь, годы молодые, затем приезд в Израиль… И конечно, главное, вспоминали они обе Яшу. Какой он был замечательный, добрый, хороший, их Яша.

Смотрела Софья Григорьевна в окно, вопреки всем прогнозам шел дождь. Хорошо думается в дождь, и все мысли о Яше, о том, какой заботливый он был, как не забывал никогда ее поздравить с годовщиной их свадьбы, оберегал и волновался о ней, как сына любил. Никто не смог бы ей его заменить, так решила она раз и навсегда

Каждый шаг жизни связан с ним, – вспоминала Раиса Ефимовна у себя дома под песню «Сиреневый туман», которая лилась с телеэкрана. Все решения принимались после совета с ним. Незаменимых людей нет? А вот он был незаменим! И друг, и брат… Спокойней на душе было, когда знала она, что он рядом. Позвонить, поговорить с ним, и уже дела ладятся…

Причем каждая из них, находясь у себя дома и думая о Яше, вспоминала утреннюю встречу в парке, ведь она имела к нему непосредственное отношение. И тогда вновь приходилось брать успокоительные таблетки.

А ведь если подумать, судьбы у них похожие. Обе одиноки… Раиса Ефимовна овдовела раньше Софьи Григорьевны. Изя, ее муж, умер от инфаркта. Пыталась после встретить она близкого человека, наладить новые отношения, но никто не оказался ей мил. Впрочем, по всему видно, что и Софья Григорьевна оказалась однолюбкой. Уже одиннадцатый год, как Яши нет, а она одна… Дети у обеих – далеко, сын Раи – в Австралии, сын Софы – в Канаде. Уехали искать счастье в заокеанские страны. Все еще пытаются решить, счастливы они там или нет. А мамам достается редкое общение по Скайпу, который пришлось освоить.

Накопленные за годы обиды вдруг показались не тяжелой ширмой, служившей одно время их молодым семьям перегородкой в старой советской квартире, а всего лишь обтрепанной ситцевой занавеской, улетающей от сквозняка. Только трудно что-то изменить теперь…

Через неделю они опять встретились в парке. Когда Раиса Ефимовна оказалась там, Софья Григорьевна уже сидела на скамье, и пройти мимо было как-то неловко. Она остановилась, и сказала, между прочим, словно в последний раз они разговаривали позавчера, а не годы назад: «Купила клубнику, недорого, по десять шекелей килограмм».

– Хорошая цена, – подхватила беседу Софья Григорьевна, – а я тоже сегодня прикупилась, по скидке – творог, почти как домашний.

– Где ты купила? – поинтересовалась Раиса Ефимовна. – Я бы тоже хотела.

– Недалеко отсюда, за углом – киббуцный магазинчик.

– Спасибо, – ответила Раиса Ефимовна, – пойду туда.

И они разошлись, каждая пошла своей дорогой.

Через неделю они встретились вновь. И, конечно же, никто ни о чем не договаривался заранее.

– Присаживайся, – сказала Раиса Ефимовна – она в этот четверг пришла в парк раньше.

Софья Григорьевна осторожно села на краешек скамьи, словно была готова в любую минуту поменять позицию. Они сидели рядом и думали, что не общаются уже больше десяти лет, как Яшу похоронили, отсидели траурную неделю, больше и не виделись. А разве стоило не общаться, что за глупые причины были для конфликта. Да и был ли сам конфликт?

Не хотелось помнить ничего, ни скандалы, ни колючие взгляды, которые бросались годами друг на друга. Все это показалось в таком далеком далеке. Да и не было теперь уже давно причины для конфликтов, и главного объекта, из-за которого случались скандалы.

Ну да, не поделили… что не поделили они? Какая разница сегодня. Просто известно, что не всегда находится общий язык между женой и сестрой мужа. Так у них и случилось… Но теперь, когда его нет, что им делить? А если подумать, сколько общего в их судьбах.

И каждая из них вспоминала дни, когда по-своему они были счастливы.

– Приходи ко мне завтра, я вареники налепила, с творогом и клубникой. Я там же живу. Посидим вместе, – неожиданно для себя предложила Софья Григорьевна. Сама испугалась своего душевного порыва.

– Спасибо, – чинно ответила Раиса Ефимовна. И вдруг улыбнулась. – А я кекс испекла с черносливом и орехами, вкусно получилось, привезу с собой, попробуешь.