Читая Экклезиаста

***

Шаткость шагов по хрустящему снежному насту.
Зимнего ветра почти ледяные объятья.
Время о духе подумать, но Экклезиасту
трудно внимать на голодный желудок, собратья.

Схваченный сумраком город пустеет к обеду –
в этом никто не повинен: такая погода.
Кончится курево – не постучишься к соседу,
ибо соседу зарплату не платят полгода.

«Время о духе подумать». – Бубнишь, в промежутке
бледный сухарик считая удачным уловом.
Жизнь проскочила в ночных посиделках и шутках,
в гонке за славой, в пустом поединке со словом.

Жизнь просвистела, промаялась, проскрежетала
в дымной плацкарте и в утренней давке трамвая.
И не литавры – пустая стеклянная тара
глухо грохочет, унылый твой шаг отбивая.

Эта музЫка груба для Господнего уха,
склонного более к птичьей заливистой гамме.
«Всё – суета, суета и томление духа».
Манна небесная сухо скрипит под ногами.

***
Шарами вздрагивает хрупко стекло витрин. Наискосок
летит рождественская крупка, терзая холодом висок.

Асфальт сугробами притален, он шириною – вполшажка.
А мы по городу плутаем, как два блаженных дурачка.

Вслед за подвыпившим народом, в снегу, как в тающем пуху,
бредем подземным переходом, приобретая чепуху:

зверька с нелепыми ушами – шедевр кустарного труда…
Поотогрелись, подышали – и поднимаемся туда,

где воспаляются полипы гирлянд на елях. Свет размыт.
И, притормаживая, «джипы» шуршат, как имя Шуламит;

где светофоров папарацци нас ловят красным по пути.
…Тебе не стоит и стараться, ты только руку отпусти –

и я одумаюсь, отстану на жест, на фразу, на квартал,
как тот, отбившийся от стаи, что снежным лебедем не стал.

Кружа, оглядываясь часто, прижмусь к обочине ночной,
пока, похрустывая настом, не поравняется со мной

тот, кто задворками, задами, как соглядатай кутежа,
шел, неопознанный, за нами, легко дистанцию держа.

***
В перспективе – ободранный сейнер с причалом у борта.
На запястье не шрамы, а четкий рубец от перчатки.
Эка невидаль: сердце разбито. Осталась работа,
где уже не простится тебе ни одной опечатки.

Пьяный крымский народ протоптал произвольно тропинки
к обнищавшему рынку, к тоскующим братьям по крови.
Хоть бы оттепель, что ли… В голодном зрачке – ни травинки,
только росчерки хвои на перистом снежном покрове.

В перспективе – уедешь, сменяв этот сейнер на лайнер,
распродав по дешевке старье, что копилось годами.
И – во Франкфурт-на-Одере или, что лучше, -на-Майне.
А заклинит на море, сойдешь с багажом в Амстердаме.

Это – словно подбросить монетку и вытащить решку,
потому что орел, нарезая круги по спирали,
сдал тебя до начала игры, как ладью или пешку,
сберегая ферзя, и победу запил саперави.

В перспективе – ты купишь толковый словарик туриста,
прорастая из дамы с собачкой в кого-то с акцентом.
И, слегка раздышавшись, найдешь для общенья слависта,
что голландское пиво мешает с французским абсентом.

И поэтому, ежели в слезы, то здесь и немедля,
оттого, что – зима и замерзло айвовое древо
перед узкой калиткой; и этот, двуликий, на меди,
как его ни крути, а косит только вправо и влево.

Одаренный Влад

Нет-нет, Влад Гросман не был ни технарем, ни гуманитарием. Много лет назад, после школы, он поступил в московский физтех в Долгопрудном, среди абитуриентов которого цепко держалась молва, что институт вот-вот переведут в красивый краснокирпичный дворец Лефорта на Кукуе, где в свое время Великий Петр водку пил в теплой компании. Никого никуда не перевели и не переселили, а одаренный Влад окончил вуз с красным дипломом и был принят на работу в закрытый НИИ, под начало светил отечественной военной науки.

Потуги секретных ученых в борьбе со злокозненным Западом, на торосах холодной войны, увлекали Влада не более, чем кремлевская гонка с теми же Штатами по надою молока на душу населения. Разве что нововведенный термин «человеко-сосок» немного скрашивал этот бесперспективный в глазах Влада бег с барьерами. «Мы Америку догнали / По надою молока, / А по мясу не догнали…» Потом шло неприличное.

Цифирь научных величин так и не оккупировала воображение Влада, склонное к игре. Напрочь отвлекшись от сухих математических построений, он мог часами разглядывать репродукции Брейгеля-старшего, Модильяни или «Девочку на шаре» Пикассо. Как, какой необъяснимой силой эти волшебники смогли нарисовать то, что люди воспринимают теперь как отпечаток чуда? То же и с составленными из букв писательскими сочинениями, которые, не в ущерб научной мудреной периодике, книгочей Влад глотал во множестве: как получилось, что неповторимого Ивана Бунина озарил горний свет, и гениального Платонова, сочинившего «Чевенгур»? Как? Почему их, а не других? Ответ существовал, но Влад сомневался, что с помощью математических формул ему удастся до него когда-нибудь докопаться. И эта полнейшая невозможность даже смиряла поисковый полет мысли; да и зачем он нужен, адресный ответ, когда без него и проще, и вольней!

Так и трепетал Влад в своем НИИ меж молотом цифры и наковальней слова. Его сознание было составлено из букв и цифр, несовместимых друг с другом и державшихся порознь.

«В Космосе обитает неодушевленная разумная энергия, управляющая процессами Вселенной» – эта основополагающая максима не вызывала ни в душе, ни в сердце Влада ни малейших сомнений. Кто-то же направляет неохватное движение событий, и этот «кто-то» для одних – Бог, для других Высшая сила, а для третьих Главный архитектор, как кому больше нравится.

Поклонение непознаваемому, будь то христианство, иудаизм или хоть деревянные терафимы, обмазанные кровью жертвенных баранов и кур, будило в душе Влада протест: он вырос в семье вполне светской, хотя его дед с бабкой происходили из черты оседлости, где атеистками были разве что мышки в норках. Раввин и богач, выверенно дополнявшие друг друга, правили бал в местечковом еврейском мире. Так было в мутном прошлом, так будет и в не менее мутном будущем, если, конечно, оно намерено состояться.

А состоится ли оно, и так и эдак прикидывал обстоятельный Влад, если популяция разумных двуногих вымрет в одночасье от пандемии, ядерной войны или нашествия продвинутых инопланетян? В немилосердном космосе человечество хрупко, как сахарный леденец, и все может статься. Покамест же люди рождались и умирали, и похороны собирали больше гостей, чем рождество, а поминки – чем юбилеи.

Самым живым примером тому обернулись в новейшей истории похороны Сталина: в погребальной толкучке задавили до смерти несколько сот зевак, явившихся поучаствовать в траурном мероприятии. Точное число поминальных жертв, сложивших головы в бурной толпе, держится в строгом секрете по сей день, чтобы не позориться задним числом перед слабо-желудочным окружающим миром. Гей, славяне! Что русскому здорово, то немцу карачун.