Вороний остров
Главы из романа
Пролог
Гроза началась, как начинается в Израиле всё: внезапно. Сначала легкое предупреждение в виде нескольких капель, после чего люди начинают озираться по сторонам: то ли птичка, то ли и вправду дождь. А потом практически сразу в мозгу возникает парад штампов и банальностей: разверзаются хляби небесные и льет, как из ведра. Прохожие ускоряют шаг, машины же, наоборот, начинают ехать медленней, «дворники» не успевают очищать от воды лобовые стекла, на тротуарах мгновенно появляются водовороты и бурные ручьи – городские стоки не справляются с небесным потоком.
Дэн, как и каждый израильтянин-мачо, считает неприличным ходить с зонтиком: не по-мужски это, настоящий мужчина воды не боится, еще чего не хватало. Поэтому, стараясь не обращать внимания на холодные струйки, щекотно затекающие за шиворот, шагов не убыстряет, спокойно входит в кафе, осматривается.
В этот час народу и так немного, а в такую погоду сюда заходят только те, кого, как и Дэна, захватил в дороге ливень. Дэн подходит к витрине, смотрит на туго завернутые в пленку сэндвичи, непонятно с чем, хотя каждый подписан: тунец, сыр, омлет – это-то как раз понятно, непонятно, сколько там внутри тунца, сыра, омлета. Оценивает ряд сладких булочек и круассанов. Для него это самоубийство, конечно, хотя и очень аппетитно выглядит, особенно вон тот, яблочный, щедро присыпанный сахарной пудрой. Но тут только начни – не остановишься, сразу отрастут и задница, и живот, и щеки, и бока. А ему нельзя, никак нельзя.
Поэтому, вздохнув, он просит девушку в плотном черном переднике сделать ему «кафе афух» – «перевернутый кофе», популярный в Израиле напиток, не латте и не капучино, а чисто местный продукт, где льется не молоко в кофе, а кофе в молоко, отсюда и название. Пока девушка-бариста взбивает в металлической кружке молочную пенку, пока утрамбовывает свежемолотый кофе в специальную приспособу, пока достает прозрачную кружку средней величины, Дэн осматривается,
По привычке всё отмечать и запоминать, Дэн видит в углу мокрую парочку, которая пьет такой же «афух» из широких чашек и время от времени перегибается через стол, чтобы поцеловаться. Сидит – в каждом тель-авивском кафе есть такой персонаж! – пожилой поджарый дядька с седой небритостью, в шортах не по погоде и библейских сандалиях. У окна, глядя то на бегущие по стеклу струи, то на пустой стол перед ним, дергается странный молодой парень, худющий, ужасно неопрятный, что-то бормочет себе под нос, левая рука его чуть приподнята в локте, кисть вертится словно сама по себе, пальцы ее двигаются, как бы собирая из воздуха ему одному видимые пылинки. Пальцы правой руки ползают по столу, поднимая и кладя обратно что-то невидимое.
– Чего это он? – спрашивает Дэн девушку в плотном черном переднике, принимая у нее свой кофе.
– Он такой… Не очень нормальный.
– А что с ним? – Дэн делает глоток прямо у прилавка, до самого кофе не добравшись из-за толстой шапки пенки, которую теперь надо слизывать нижней губой с верхней.
– Пазл собирает, – улыбается девушка.
– Так нет же там пазла!
– Ему неважно. Он собирает.
К ней обращается с заказом следующий промокший посетитель. Дэн кивает: «Спасибо!», подходит к парню, садится напротив. Тот поднимает голову. На Дэна смотрят бесцветные пустые глаза.
– Привет! – говорит Дэн, стараясь быть как можно дружелюбней. – Как дела?
Парень не отвечает, снова опускает голову, что-то бормочет, выискивая нужные части несуществующего пазла. Дэн знает, как эти частички называются по-английски – tabs, knobs или keys, но на иврите наверняка всё это обозначается одним емким словом «кусочки» – «хатихот». Сюрреализм ситуации в том, что никакого пазла, никаких кусочков, никаких «вкладок» на столе нет, как нет ничего и рядом. Парень (Дэн про себя дает ему кличку «дервиш» из-за бесстрастного выражения лица и нескончаемого бормотания, в котором нельзя разобрать ни слова) одну за другой осторожно берет несуществующие частички, внимательно осматривает, вглядывается в пустой стол, находит одному ему видимое место и вставляет их туда. Иногда кусочек не подходит, тогда он с сожалением убирает его в несуществующую коробку, ворошит там и берет невидимый другой.
– Помочь? – искренне интересуется Дэн без издевки. Парня жалко, он явно не в себе, живет в каком-то другом, своем мире, что ж ему так не повезло-то с мозгами. Или как раз повезло?
– Ракета уже вышла. Сейчас сирена будет, – неожиданно внятно и громко говорит «дервиш».
И буквально через пару секунд за окном взвывает сирена, выматывает душу, оставляя единственное желание, чтобы этот вой поскорей закончился. Девушка из-за прилавка машет руками, требуя, чтобы все вошли в специальное защищенное помещение, парочка, обнявшись, быстро топает туда; кряхтя, поднимается старичок в шортах, медленно двигает бледными ногами с синими венами, семенит, куда показывает юная бариста.
– Пойдем? – спрашивает Дэн у дервиша. Тот отрицательно мотает головой:
– Сейчас всё кончится.
И сирена действительно неожиданно смолкает. Видно, уже перехватили.
Йеменские бандиты-хуситы регулярно обстреливают Израиль баллистикой, требуя заведомо невыполнимых вещей. Их, конечно, дерут и в хвост, и в гриву, дерем и мы, и американцы, только помогает это весьма слабо. Честно говоря, вообще не помогает. Дэн даже думает иногда, что надо бы их группу с ребятами забросить в Йемен разобраться с босоногими ракетчиками. Всяко эффективней будет. Но нет, приказа не было.
Вот интересно: угадать, когда сирена закончится, – довольно просто. Есть и предупреждения о запуске ракет из Йемена. Но как дервиш узнал, что она уже летит и сейчас будет сирена? Никакого мобильника у него, конечно же, нет, никаких предупреждений он не получал, чутье такое, что ли? Странно.
Пазл у дервиша никак не складывается, он нервничает. Дождь утихает, оставляет редкие холодные капли, неожиданно сбрасываемые ветром с деревьев. Звонит мобильный Дэна: на другом конце Айелет с очень женским вопросом:
– Ты где?
Дэна это всегда смешит, он даже придумал кучу остроумных ответов, но этот вопрос Айелет всё равно задает с завидной регулярностью.
– Я в кафе, дождь пережидаю, ты как?
– Ты скоро? – не отвечая, задает подруга следующий очень женский вопрос: ну откуда ему знать, скоро он появится или нет? Человек предполагает, а Бог располагает, но даже агенты Моссада остаются прежде всего женщинами, ревниво оберегающими свою собственность в лице любимого мужчины. Дэн всегда старается отвечать на эти вопросы как можно более обтекаемо:
– С Божьей помощью.
Айелет хмыкает:
– Ну, давай, давай, жду. Или заехать за тобой?
– Не стоит, я постараюсь побыстрей.
– Я заеду, – говорит она и отключается.
«Женская логика», – улыбается про себя Дэн, допивает кофе, встает:
– Давай, брат, удачи!
Дервиш снова смотрит на Дэна, говорит, как само собой разумеющееся:
– Три стихии.
– Что? – удивляется Дэн.
– Три стихии, – очень внятно произносит «дервиш». – Огонь, Вода и Земля. Три стихии разрушают три начала, каждая по-своему. Осталась только Земля, из которой вы много лет назад вырвали Первого, но уничтожили в Огне Второго и утопили Третьего.
Что за бред? Парнишка действительно сумасшедший на всю голову, просто больной, не стоит так уж внимательно прислушиваться к его словам, думает Дэн. А «дервиш» грустно качает головой и говорит, обнажив отсутствие двух зубов справа:
– Всё начнется со смерти графа Толстого…
Смерть графа Толстого
Таганрог, 1919
В середине августа 1919 года граф Александр Николаевич Толстой ненадолго пришел в сознание. Он с изумлением огляделся, пытаясь понять, что же с ним произошло. Память подсовывала какие-то странные картины, однако ничего не объясняла. Слишком долго он был в горячечном бреду, перепутав явь и сон.
Граф посмотрел на выкрашенный белым потолок, на облупленные железные стойки кровати, откинул жесткое одеяло шинельного сукна, и, обнаружив, что он совершенно голый, сразу же стыдливо запахнулся обратно. Судя по обстановке, Александр Николаевич сообразил, что лежит он в больничной палате военного госпиталя, в построенном незадолго до войны здании с классическими колоннами на уродливом фронтоне.
Несколько дней он метался в бреду высокой температуры, теперь жар спал, правда, непонятно, надолго ли. Тело совершенно мокрое от пота, который льется чуть ли не потоком, как всегда бывает, когда жар резко исчезает. Гадко, что влажной была и простыня, слишком быстро и неприятно остывавшая под ним.
В открытое окно ворвался привычный шум армейского движения: топают по булыжнику солдатские сапоги, унтер-офицеры веселым матерком отдают команды, цокают копыта казацких лошадей. Подпрыгивая на каждом ухабе разбитой мостовой, грохочут литые колеса пушек, и грохот этот отдается игольчатой болью в покрасневших глазах графа Толстого. Добровольческая армия готовится к решительному наступлению, невообразимый гул стоит днем и ночью, а он тут, в постели, голый и беспомощный. Поход на Москву! Конец братоубийственной войне, всё вернется на круги своя, обязательно вернется: и чай из самовара, и рюмка водки перед обедом, и неспешные разговоры у лампы под абажуром по вечерам. Кто же одолеет такую силищу, вон она – беспрестанно гремит за окном. Так что всё будет. Надо только поправиться, дела не ждут. И всё будет, всё будет!
Граф попытался приподняться, но сразу же рухнул обратно в койку. Со стороны Азовского моря в распахнутое окно дохнуло гнилостным запахом водорослей, напомнив запах йода, которым в госпитале смазывали раны.
Быстрым шагом в палату ворвался мужчина в белом халате и врачебной маске.
– Доктор? – прошептал Толстой. Мужчина кивнул.
– Вам, Александр Николаевич, надо силы беречь. У вас тиф.
– Тиф? – с ужасом переспросил граф. Ну, всё. Похоже, это был смертный приговор. Насмотрелся на сотни тифозных трупов. Так что же, теперь и он?..
– Да, но ничего страшного, – фальшивым голосом пропел доктор. – Кризис, судя по всему, миновал. Будем надеяться на лучшее. Как вы себя чувствуете, граф?
Толстой пожал плечами. Как он себя чувствует? Бог его знает, как он себя чувствует, сам еще не понял. Одно ясно, что дело плохо.
– Ладно-ладно, лежите, отдыхайте. Сейчас я прикажу вам бульону подать. И вернусь.
Доктор вышел. Толстой повернул голову вправо, увидел свой аккуратно повешенный на стул у кровати мундир с тремя подполковничьими звездами, с наброшенной поверх погон шейной лентой креста св. Станислава с дореволюционными императорскими орлами. Военных крестов получить не успел. Да, собственно, и само положение его было странным и до нелепости невнятным: статский советник – но в армии. Не полковник, но и не генерал. А чин бригадира упразднили сто с лишним лет назад, остались от него только лишние звезды на генеральских погонах. Так какое звание должно было бы соответствовать должности офицера для поручений разведывательного отдела штаба главнокомандующего Вооруженными силами Юга России? Никто понятия не имел. Так что нацепил граф своевольно подполковничьи погоны, как и у начальника разведотдела Мельницкого, хотя Владимир Михайлович-то был кадровым военным, закончил Академию Генерального штаба. Ну так что ж, Александр Николаевич тоже не самозванец, как ни крути, а всё же статский советник, служил в империи в немалых должностях: виленским губернатором, например, дело совсем не простое. Что уж говорить о хоть и недолгой, но безмерно хлопотной должности Санкт-Петербургского вице-губернатора! Так что совесть у графа была спокойна. Можно было бы и просто полковничий просвет на погонах оставить, да негоже быть по званию выше своего начальника.
Надо же, какие мысли лезут в голову. При чем тут ордена да погоны, чины да звания? Самое время ими рядиться, вот уж право.
Вошла сестра милосердия, осторожно неся поднос с чашкой бульона, от которого шел сладковатый куриный пар. Редкий аромат по нынешним временам. Есть граф не хотел совершенно, но подкрепиться надо. Он благодарно кивнул, осторожно сделал глоток теплой жидкости. Ну, хорошо, хоть не горячий! Правда, раньше он любил, чтобы суп был огненным, но сейчас с таким вряд ли справился бы.
Граф Толстой сделал пару глотков, устал, умоляюще взглянул на молоденькую, но строгую милосердную сестру. Та покачала головой: пейте бульон, граф, надо набираться сил! Сделал еще глоток.
Снова вошел врач. Черт, как же его зовут? Неудобно. Имени его статский советник категорически не помнил. За доктором маячила еще одна фигура в белом халате и маске, из-под которой торчала во все стороны жесткая черная борода. Это было забавно. Граф улыбнулся.
– Попили бульону? Прекрасно! Давайте теперь побеседуем. Итак, как вы себя чувствуете? – спросил доктор. Как же его зовут-то?
– Неплохо, – попытался улыбнуться бывший виленский губернатор. – Простите, совершенно вылетели из головы ваши имя и отчество.
– Сергей Аркадьевич, – сказал врач. – Карташов. А это, – он показал рукой на мужчину с бородой из-под маски, – мой коллега, доктор при штабе генерал-квартирмейстера Иегуда-Лейб Фельдман. Я пригласил его для консилиума, надо окончательно определиться с диагнозом и методами лечения.
Доктор Фельдман кивнул:
– Для удобства – Юда Львович. К вашим услугам.
Медики что-то обсуждали вполголоса, время от времени щупая пульс больного, оттягивая ему нижнее веко то одного, то другого глаза, слушали трубкой сердце и легкие, заставляли высовывать язык, после чего с сокрушенным видом закачали головами, и это графу Толстому совершенно не понравилось.
– Ну, поправляйтесь! – Карташов кивнул Александру Николаевичу и собрался выйти.
– Погодите! – просипел статский советник. – Так что же со мной будет?
– Всё в руках Божьих, – остроумно ответил врач, а затем серьезно добавил:
– Надеемся на лучшее.
– Только надеетесь?
Доктор Карташов бессильно пожал плечами.
– Тиф штука серьезная, всё может быть. Не хочу скрывать, будем с ним за вас бороться. А пока вам просто необходимы покой и сон. И бульон-то допейте, где вы сегодня курицу найдете?
– Вы не возражаете, Сергей Аркадьевич, если я побеседую с графом тет-а-тет по одному совершенно не медицинскому делу? – густым басом спросил доктор Фельдман.
– Ваша воля, – бросил Карташов и вышел.
Фельдман подошел к Толстому и внимательно на него посмотрел.
– Я задам вам очень важный вопрос, Александр Николаевич.
Неожиданно всё вокруг графа поплыло, похоже, снова начала подниматься температура. Какие вопросы к мечущемуся в бреду больному тифом? Звуки с улицы доносились всё тише и тише, словно сквозь вату в ушах. Толстой чувствовал, что постепенно теряет сознание, глаза сами собой закрывались неподъемно тяжелыми веками.
– Попробуйте всё же сосредоточиться, граф. Поймите, от вашего ответа очень многое зависит, – голос еврейского доктора звучал глухо и еле слышно. В голове тоненько звенело. Статский советник был готов окунуться в спасительный бред и не слышать более раздражающего голоса назойливого иудея, но вдруг в голове на мгновение прояснилось, лицо врача нарисовалось необыкновенно прозрачно, и голос его стал понятен и звонок.
– Во время беспорядков пятого года в ходе погрома в виленской синагоге оттуда исчезла одна крайне дорогая для нас вещь. Небольшая, продолговатая и очень тяжелая деревянная коробочка, своего рода ковчег, ковчежец. Мы подавали жалобу вашему предшественнику, губернатору Веревкину, но ответа не получили: германцы начали наступление, в августе Петр Владимирович прекратил свою деятельность в качестве главы края, а в сентябре в Вильно вошли немцы.
Всё это было прекрасно известно Александру Николаевичу, он только не понимал, какое это имеет к нему отношение. Он болен, он при смерти!
– Когда вы принимали дела у Веревкина, не передавал ли он вам чего-то, касательно пропажи из синагоги сего предмета?
Он сумасшедший? Какая коробочка?! Эти иудеи точно не от мира сего. Самое время искать пропавший много лет назад «ковчежец».
– Оставьте меня. Идите к Веревкину, – простонал бывший виленский губернатор, наконец перестал что-либо слышать и видеть и с наслаждением окунулся в горячечный бред.
Доктор Фельдман постоял у кровати еще несколько секунд, проверил пульс больного, вздохнул и вышел из палаты, наткнувшись в коридоре на начальника разведки ВСЮР[1] подполковника Мельницкого, быстро шагавшего в сопровождении адъютанта, стройного штабс-капитана.
– Как он? – быстро спросил непосредственный начальник графа Толстого, кивнув в сторону палаты.
– Не жилец, – сухо ответил врач и, обойдя Мельницкого, двинулся восвояси, бормоча себе под нос:
– К Веревкину!.. Веревкина большевики в Петрограде арестовали, иди найди его теперь. Ох, горе!
Последнее восклицание Иегуда-Лейб тихо пропел на идиш.
А подполковник Владимир Михайлович Мельницкий, глядя вслед доктору Фельдману, вздохнул и грустно процитировал:
– «Всю жизнь провел в дороге и умер в Таганроге»[2]…
Милосердная сестра Дарья Павловна возвращалась по коридору к палате графа Толстого, придерживая завернутую в белое полотенце горячую металлическую коробочку, где лежал основательно прокипяченный шприц с камфорой. Она не сразу заметила изумленный взгляд адъютанта Мельницкого, стройного штабс-капитана, неуверенно спросившего:
– Дашуля?
Медсестра подняла глаза, улыбнулась и радостно воскликнула:
– Валерьянка! Ты?
Лето в Выжигре
июль 1914
– Как? Ты уже второе лето в Выжигре и еще не была на Вороньем острове? – изумилась Ирочка Адлер. – Как такое может быть, Дашуля?
Она отстранилась, чтобы внимательно посмотреть на «преступницу», которая не удосужилась побывать на каком-то там острове. Даша дернула плечиком – любимый жест, означавший практически всё: от недоумения до равнодушия.
Родители Ирочки снимали на лето дачу в Выжигре рядом с родителями Даши, и девочки-одногодки крепко сдружились. Поселок Выжигра был не самым популярным местом, именно поэтому отец Даши и выбирал его, чтобы не сталкиваться с «дорогими соотечественниками», чтобы спокойно отдохнуть, не вступая в бесконечные споры о Государыне, Распутине, ответственном правительстве и грядущем бунте. Ему этого и в Ярославле хватало, куда он каждую неделю отправлялся на службу в почтовом ведомстве, возвращаясь только на выходные, как раз чтобы «отдыхать душой и телом».
Место было прекрасное: поселок стоял на берегу огромного озера, больше похожего на море, во всяком случае, другого берега практически не было видно за темнеющей где-то вдали тонкой полоской Вороньего острова. К августу озеро нагревалось, можно было купаться, бултыхаясь в прозрачной воде, папа учил Дашу плавать по-собачьи, а Ирочка уже легко шла саженками, правда, недолго и недалеко.
К озеру примыкал сосновый бор с грибами и ягодами, вдоль него шла песчаная дорожка, вела в поле, где местные жители, завистливо глядя на городских бездельников, бесконечно что-то делали со своими овсом и просом. Даша не знала, чем они на самом деле занимаются в полях, но почему-то в голове крутилось именно это: «овес» и «просо».
По этой дорожке папа, приезжая на выходные, прогуливался с дочерями, постукивая палкой по кустикам и травинкам, сбивая головки чертополоха, рассказывал, что творится в мире, в стране, пересказывал прочитанные книги, смешил веселыми историями. В общем, Выжигра была неплохим местом, особенно, если у тебя есть верная подруга.
Когда отец уезжал на службу, на даче оставались Даша с мамой, бабушкой и младшей сестрой Катей, противной и приставучей особой двенадцати лет от роду. Ну и еще горничная Каля, Калерия, которую местные упорно называли Галей, а папа кликал «Кавалерией». «Женское царство», шутил Павел Михайлович. Женское – да, а вот царство – не вполне, режим на даче больше был похож на тиранию, считала Даша, используя любую возможность сбежать из дому. И подружка Ирочка была в этом как нельзя кстати, встречами с ней всегда можно было оправдать постоянные и долгие отлучки.
В дачной тирании всем заправляла папина мама Елена Андреевна, глядя на которую, Даша иногда не верила, что вот это – и есть ее бабушка. Бабушка, в ее книжном понимании – существо мягкое, доброе, обожающее внучек, а Елена Андреевна была строгой и, на Дашин взгляд, непомерно строгой, а к старшей внучке и вовсе несправедливой. Вот Катю она обожала, чем бесила Дашу неимоверно. Катька прекрасно знала, что ей всё сходит с рук, поэтому вела себя ужасающе нагло, даже с отцом. Даша однажды слышала, как мама жаловалась, что бабушка Катю распустила, но папа и сам свою мать побаивался, хотя изо всех сил старался показать, что хозяин в «женском царстве» именно он. Ага, как бы не так!
Распустила бабушка и Калю, которая так давно жила в семье, что уж и не упомнить. Потому Каля-Кавалерия могла свободно перечить и маме, и папе, не говоря уж о Даше, но сюсюкала с Катькой и подлизывалась к «Андревне», которую называла «мамонька» и «барынька моя». Бабушка, как всякий человек, от лести млела, поэтому Калино хамство прощалось, как и любовь к сладким винам, которые та таскала из буфета. Домочадцы часто ловили горничную на том, что прямо с утреца Калечка, открыв шкапчик, наливала себе из графина в небольшую граненую рюмочку бордовую густую жидкость, ловко опрокидывала ее внутрь и тут же наливала «по второй». Завидев девочек, подмигивала, мол, «кагорец – святое дело, церковное вино!» – и отправлялась восвояси, как ни в чем не бывало.
Даше было четыре года, когда родилась Катя, она была сначала рада сестре, возилась с ней, таскала на руках, играла с ней в свои куклы, но когда сестрица подросла, то оказалась ужас какой вреднючей! А еще и ябедой!
– Дашка с гимназистом целовалась! – с криком прибегала она к бабушке, а та, схватив старшую внучку за рукав, тащила ее в спальню, где часа полтора читала лекцию о девичьей чести и мужском коварстве, сообщала, что именно так и становятся падшими женщинами, катятся по наклонной, спиваются, превращаются в гулящих и заканчивают свои дни в подворотне с кучей несчастных детей, умирающих в грязи от голода.
«Господи, да я и не целовалась вовсе!» – думала Даша, скромно глядя в пол и изредка кивая головой, словно соглашаясь с бабушкиными нравоучениями. Просто они с Валерианом сидели в беседке, смеялись, болтали о всяких глупостях, как вдруг он взял да неожиданно и поцеловал ее. Хотел по-взрослому в губы, но Даша успела дернуть головой, и незадачливый юноша ткнулся только в угол рта, успев всё же приобнять. Девушка тут же вывернулась, возмущенно крикнула: «Дурак!» – и бросилась бежать домой, где была поймана и «арестована», ибо Катерина, подглядев развратные действия сестры, рванула со всех ног и стремительно помчалась к бабушке: новость необходимо было сообщить именно Елене Андреевне и непременно первой.
Бабушка, постепенно повышая тон, отчитывала старшую внучку, время от времени в открытую дверь заглядывала мама, молча качала головой, но вмешиваться не смела. А Даша, красная от смущения, пыталась вобрать в косу ленту, которая расплелась, пока она убегала от ухажера, как нимфа от фавна. Руки дрожали, и коса обратно заплетаться не желала.
Валериан – это Ирочкин брат, старше на два года, ему уже восемнадцать, и он осенью поедет поступать в юнкерское училище, чтобы стать офицером, как и их отец. Для офицера, согласитесь, звучит роскошно: Валериан Адлер! Но выговорить это положительно невозможно. Что за компания: Ирочка, Дашуля и… Валериан. Так что сестра прозвала его братски-панибратски «Валерианка». Так обе его и стали звать.
Ира и Даша окончили тем летом седьмой класс женской гимназии, и обе собирались продолжить учебу, идти в восьмой, чтобы стать педагогами. Даша выбрала специальностью – за красоту! – французский язык, Ирочка – российскую словесность. Жаль только, что жила подруга в Костроме, а не в Ярославле, и видеться девушки могли только летом, да и то выходило проводить вместе чуть больше месяца: занятия в гимназиях заканчивались в середине июня, а уже в начале августа надо было возвращаться в классы.
Верховодила, конечно, энергичная Ирочка. Она утверждала, что даже бегала с подругами в кинематограф, что гимназисткам было строжайше запрещено. Прерывающимся шепотом гордо повествовала, как они с подругой Сашей переодевались «во взрослое» и шли, постукивая каблучками, всем своим видом демонстрируя, что никакие они не школьницы, а вовсе девицы взрослые и самостоятельные.
Больше всего Дашу потряс пересказ фильмы «Сумерки женской души», в которой обесчещенная девушка убила насильника. Ночью она ворочалась, долго не могла уснуть, пытаясь честно ответить самой себе: смогла бы убить человека, даже если он овладел ею насильно? И не могла найти ответа.
По поводу «овладел» Ирочка и тут могла дать Дашуле сто очков вперед: их гимназия располагалась прямо напротив реального училища, и у них случались даже танцевальные вечера с мальчиками. Только жаль, редко. Ирочка с придыханием рассказывала подруге, что это за чувство, когда к тебе прикасается мужская рука, а от ее историй про то, как смущались и как глупо выглядели при этом мальчишки, просто пересыхало в горле. И, если она не выдумывает, то даже целовалась с одним мальчиком «по-настоящему»! С таким вот парнем из реального. Даже показала, как это было: обвила подругу рукой за талию, вторую положила на затылок, посмотрела прямо в глаза и, наклонив голову вбок, своими губами прикоснулась к ее губам, раскрыв их и втолкнув в рот Даше язык.
– Это называется «французский поцелуй»! – подмигнув, шепнула она, оторвавшись от мгновенно пересохших губ подруги.
Даше понравилось. Но представить, что она это будет делать с каким-то мужчиной, она не могла. Во всяком случае, от поцелуя Валериана ничего она не ощутила. Да и поцелуй ли это был? Глупость какая-то, а не поцелуй, Ирочка и то лучше делала. «Французский»! Видно, у них в Костроме нравы были попроще. Вот Валерьянка бессовестный и полез со своими поцелуями к ярославке.
И после этого именно Даша стала у них «падшей женщиной», надо же!
А Ирочка уже строила планы на жизнь, уверяла, что, окончив восьмой класс, коротко острижет волосы и будет курить.
Она много беседовала с местными о Вороньем острове, потому и поразилась, что Даша там еще не была. Вообще-то не была там и сама Ирочка, однако уверенно утверждала, что на острове – по рассказам! – необыкновенно красиво: в скалах гнездятся дивные птицы, в земляных откосах обрывов и расщелинах скал видны входы в пещеры, к воде спускаются песчаные дюны, обнажая морщинистые скрюченные корни сосен, а в траве между деревьями желтеют сотни лисичек. Просто пастораль какая-то, ей-богу.
– Отдых души! – уверяла Ирочка. – И нам просто непременно надо там побывать, особенно тебе, чтобы избавиться от своей вечной зажатости! Вдохнешь воздуха свободы!
«Воздух свободы» было ее любимым выражением.
– Представляешь? Мы одни! Вокруг – никаких взрослых с их глупыми запретами и поучениями. Построим шалаш, разведем костер, пожарим лисички… Будем ловить рыбу и всю ночь болтать. А? Нет, ну скажи, что это плохой план?
План был, конечно, чудесный.
– Они же нас хватятся, – неуверенно пробормотала Даша. – Будут искать, если мы не явимся ночевать. Подумать боюсь, что устроят, когда вернемся.
– А, что будет, то и будет, – Ирочка лихо взмахнула рукой. – Разве сутки свободы того не стоят?
– Надо хоть записку написать, чтобы маму удар не хватил.
– Вот как раз ничего писать и не надо! Пусть их всех кондрашка хватит! – подруга расхохоталась. – Поорут, по щекам похлещут – что они нам еще могут сделать-то?
Дашу никто никогда не бил, поэтому по щекам получать как-то не хотелось.
– Страшно!..
– Конечно! И мне страшно, как ты думаешь? Но страх – это прекрасное сильное чувство! Как любовь, как радость! А самое высокое наслаждение – это преодоление страха! Вот где настоящее веселье!
Ну да, веселье: бледная мама с головной болью, бабушка с ее поджатыми губами, папа вернется на выходные, ему, конечно, расскажут, он отругает, придумает какое-нибудь суровое наказание. Непременно придумает, ранее невиданное. А Катька будет радоваться и дразниться.
– Я, наверное, откажусь, – робко сказала подруга, представив всё это воочию и похолодев. – Что-то я как-то…
– Дура, – резко выкрикнула Ирочка. – Трусиха и дура. Ты так и хочешь прожить всю свою жизнь в страхе огорчить маменьку с папенькой? Чему ты сможешь научить детей, когда станешь преподавать? Трусости и послушанию? И чем ты тогда будешь отличаться от нынешних учителей?
Даша обиделась.
– И нечего надуваться! На правду не обижаются! Сколько раз обсуждали, что мы живем в интереснейшую эпоху: наступило время женщин, – Ирочка села на любимого конька. – И хоть женщины сегодня еще – еще, Дашуля! – не определяют всё течение жизни, но в будущем только так и будет, в мире грядет матриархат, ты уж поверь! А мужчины этого не понимают, они вообще многое не способны понять в силу природной ограниченности, значит, надо – что? Надо до них донести простую мысль, что женский мир лучше мужского, ведь правда же?
– Правда, – соглашалась Даша, хоть и не была в этом окончательно уверена. – При чем только будущий женский рай к нашему побегу на остров?
– Дашка, ты определенно дуреха. Свобода! Вот главная связь! Свобода от предрассудков, от нравоучений, от примитивного патриархата! Хоть немного, но оглядеться вокруг, познать мир. Вот смотри…
Ирочка вытащила неизвестно как попавший в их края, аккуратно вырезанный листик из мартовского выпуска газеты «Одесские новости» и начала читать:
«Вчера утром по прибытии в Одессу киевского поезда обнаружены были два юных путешественника Захаров и Сафронов, 12-13 лет от роду, которые умудрились совершить переезд из Жмеринки в Одессу на рессорах вагонов…
Мальчики были покрыты густым слоем пыли.
Побившие оригинальный рекорд, юные путешественники отправлены были для установления личности в Александровский участок, откуда их вернут к родителям по местам их жительства»[3].
– Ну? Каково? Какие-то сопливые мальчишки смогли бросить всё и отправиться путешествовать, и даже на грязных рессорах, а мы – две взрослые девицы – боимся маменьку с папенькой огорчить?
«Ну да, – подумала Даша. – В газете, конечно же, не сообщили о том, что устроили родители Захарову и Сафронову по возвращении в Жмеринку!»
А Ирочка в очередной раз завела любимую шарманку про борьбу за избирательное право, про Америку, где давно установлен Национальный женский день, который в прошлом году отметили даже в России, хоть мы и вечно плетемся в хвосте! И – главное: женщины должны править миром, потому что мир, который построили мужчины, никуда не годится.
Тут Даша была согласна совершенно: этот мир никуда не годится. Ирочка сильно разгорячилась, но как это было связано с тайным побегом на Вороний остров, всё равно было не очень понятно.
В качестве последнего аргумента Ирочка неожиданно вытащила откуда-то из-под пояса юбки черный пистолет, показавшийся подруге страшным и огромным.
– У отца стащила, – объяснила она, смеясь. – Браунинг, новейший!
– Ты сумасшедшая, – только и смогла пробормотать Даша. – Зачем?
– Мы с тобой, Дашуль, будем на острове учиться стрелять. Совершенно необходимое умение для современной женщины!
Современная женщина Ирина Адлер носила юбку в пол и белую блузку с брошкой, как и положено скромной девице. Все изменения в ее жизни планировались на будущее, после того как ей исполнится восемнадцать и она с полным правом избавится от опеки родителей. Ирочка ловко выщелкнула из пистолета обойму, большим пальцем с трудом вытолкнула из прорези желтый маслянистый патрон с тупорылой пулей.
– Смотри, какой красавец! – Она протянула подруге короткий цилиндрик, а когда та машинально протянула руку, чтобы его взять, наклонилась к ее уху, горячо прошептала ужасную гадость и весело рассмеялась.
Даша вспыхнула. Ну что за сравнение? Что у нее в голове творится! И откуда она знает?..
– С чего ты решила?
– У Валерианки в ванной подсмотрела, – беззаботно пожала Ирочка плечами. – Ничего особенного, просто напомнило.
Господи, стыд какой! А он еще целовать Дашу пытался!
– А ты что, этого не видела никогда? – подмигнула девица Адлер.
И где бы она это увидела-то? Даша не стала отвечать, больно надо! Просто вернула ей этот патрон с бесстыдно торчащей головкой пули.
– Нет-нет, – горячо зашептала подруга. – Пистолет будет у тебя!
– С чего это вдруг?!
– На тебя никто не подумает. А моя репутация окончательно подмочена! – напыщенно заявила Ирочка, загадочно улыбаясь. Даша усмехнулась: кому это она рассказывает? Лучшей подруге, практически официально объявленной «падшей женщиной»?
– Да зачем он нам?
– Во-первых, учиться стрелять, как я сказала. Во-вторых, обороняться от зверей…
«Господи, там еще и звери!..»
– В-третьих, с оружием чувствуешь себя уверенней.
– Отец же хватится револьвера?
– Это не револьвер, а пистолет, глупышка! Револьвер – это с барабаном, как наган. А вот это пистолет.
«От французского “pistolet”», – в Даше проснулась будущая учительница французского языка. Оно и понятно, в доме Адлеров вырастало уже которое поколение военных, вот Ирочка и поднабралась терминов.
– Папаша не хватится: он, как и твой, приезжает только на выходные, мы к тому времени вернемся. И это наш с тобой, подруга, последний, можно сказать, шанс: лето кончается, скоро на учебу. И – прощай, вольная жизнь!
Действительно, от коротких каникул оставалась всего неделя: неумолимо приближалось седьмое августа, дата возвращения в школу, приседаний перед классной дамой, зубрежки Закона Божьего! И – забудь обо всем, никаких тебе островов с револьвером-пистолетом. Что у нас сегодня? Четверг, в запасе пятница, а послезавтра – уже суббота, первый день августа. Ну, к тому времени вернемся уже.
– Лодку я оставила в камышах за сходнями, – деловито продолжала Ирочка. – Там внутри баклажка с водой, два калача нам на завтра, удочки – рыбу ловить и на костре жарить, старую сковородку я у хозяйки сперла. Кстати, спички я тоже взяла. Постреляем, поплаваем голышом! – Даша ахнула. – Когда такое еще выдастся?! Чур, я – Робинзон, а ты – Пятница!
Обе рассмеялись: правда, смешно.
– Всего день свободы… Затянули мы с тобой это дело, Дашуль, могли бы и на подольше остаться, но – никак. Да ладно. Хоть день, да наш! Послезавтра вернемся, они и испугаться не успеют!..
Она так уверенно это всё говорила, что у подруги просто не хватило духу возразить и объявить, что к этим индейским приключениям она не готова. Это всё мальчишечьи игры. Ну, а с другой стороны, действительно: почему девочкам нельзя играть так же, как мальчикам? Кто сказал? Да и сколько можно пытаться быть хорошей девочкой? Всё равно найдут к чему придраться, подумаешь, будущий юнкер попытался поцеловать гимназистку выпускного класса, устроили из этого целую историю, будто ей теперь желтый билет[4] впору выписать. Вот и пострадайте немного, мама с бабушкой, ничего страшного с вами не случится! И Катька противная пусть обзавидуется!
Последний год гимназии, а там учительская практика, взрослая жизнь – конец молодости. Муж, дети… Погодите, какой муж? Какие дети? Ирочка права: у нее этим домостроем все мозги промыты. Хочет ли Даша замуж? Нет! Хотела бы она быть такой же смелой, как Ирочка?.. Да! Ну, что ж, значит, так и будет. Катись всё к черту!
Облом конца недели
Эйлат, 2025
Дэн, как и многие израильтяне, Эйлат не любил, считал, что городок этот безумно скучный, дольше двух дней делать там нечего, особенно, когда все местные достопримечательности уже сто раз осмотрены и до оскомины известны. Дайвинг – пройденный этап, меню местных ресторанов изучено от корки до корки. Променад с горбатым мостиком над бухтой исхожен вдоль и поперек, в стрелковом тире выбиты «десятки» из всех видов оружия, аляповатые самоделки в окрестных киосках и палатках сводят зубы от тоски. Международный курорт, как же!
Единственное, что может примирить с Эйлатом, так это море, прекрасное Красное море, температура в котором не меняется ни летом, ни зимой. В невероятной голубизне неторопливо разгуливают фантастической красоты рыбы. Непонятно, кто придумал раскрашивать их такими яркими красками – желтыми, синими, красными. Чудо какое-то. И рыбок этих можно не только увидеть, но даже потрогать, если нырять у Кораллового пляжа с маской и трубкой. Это называется «снорклинг». А так-то Эйлат этот ваш – тоска, конечно.
Причина, по которой Дэн приперся на скучный курорт, лежала сейчас в их гостиничном номере, повернувшись к нему узкой загорелой спиной, и сладко посапывала. Вот ей-то как раз позарез надо было поехать в Эйлат со свежеиспеченным кавалером. Наверняка, чтобы потом небрежно бросить подружкам: мол, парень-то у нее высок, хорош собой, богат и влюблен по уши. И в конце первой же недели знакомства уже в Эйлат повез. Не Мальдивы, конечно, но уже что-то. И это только начало. Мальдивы, шопинг в Милане и романтический ужин в Париже – это всё впереди, если вести себя правильно. А что она действительно умеет, так это вести себя правильно. Ну и для доказательства своей победы – фотографироваться на фоне всего, что только можно, с немедленной публикацией в Инстаграме. Очень удивилась, что у Дэна нет ни одного аккаунта в соцсетях. Как так можно в современном мире?! Еле отбоярился службой, мол, им запрещено. Да оно и вправду не поощрялось: о чем ему там писать? Об интересном – нельзя, о неинтересном – смысла нет. Да и личность свою нечего по соцсетям трепать. Ни к чему.
Дэн вздохнул – как же он влип-то в такое? – и вернулся с балкона в комнату. Делать было совершенно нечего: гостиница оплачена еще на целые сутки (ужас!), Яэль за два дня уикэнда ему, честно сказать, порядком надоела своим бесконечным щебетанием, очень милым и очень утомительным.
Да и знакомы-то они были хорошо, если неделю. Неделю? Ну да. Познакомились в прошлый шабат в тель-авивском баре, славно погуляли, она осталась у него на ночь, потом еще на одну, потом перевезла зубную щетку и трусики – на всякий случай, пусть будет, нет-нет, это никого ни к чему не обязывает, просто гигиена! А потом он сам – сам! – предложил «сгонять на конец недели в Эйлат». Ну, ладно, всего один день остался. Потерпим. Не такое терпели.
Всё из-за Майи, которая как раз перед прошлыми выходными сообщила, что они расстаются. Она устала. Устала от его бесконечных отлучек непонятно куда. От непонятных звонков его мобильного в любое время, хоть днем, хоть ночью, хоть посреди занятий любовью. Бесило, что он телефон не отключает. Никогда. И на звонки отвечает. Всегда. И вообще может сорваться в ночь-полночь и исчезнуть на несколько дней. Кто ж такое вытерпит? И, главное, исчезал неясно куда, а на все вопросы отвечал дурацкими своими шуточками, даже где он работает, толком никогда не объяснял. Мол, это секрет. Ага, секрет, как же! Знаем мы этих мужиков, любят туману напустить, что они секретные агенты, а на деле он какой-нибудь городской инспектор, которого все ненавидят за то, что он штрафы за неправильную парковку безжалостно раздает направо и налево.
Устала она от того, что с ним никогда ничего нельзя было спланировать, ни поездки в отпуск, ни походы в кино или на концерт: договоришься, всё рассчитаешь, а он в последний момент сообщит, что ему надо уехать, и потом на звонки отвечать не будет.
Всё, Дэн, живи дальше своей жизнью, а я буду жить своей. Нормальной, человеческой жизнью, не зависящей от прихотей твоей левой ноги. Нормальной женской жизнью с нормальной мужской особью, а не с таинственным субъектом. Всё, дорогой. Ты свободен. И я тоже. Удачи!
А Майя ему очень нравилась. И расставание он перенес болезненно. По-мужски традиционно он решил вышибать клин клином, снял в баре смазливую девицу и теперь подыхал от скуки. Клин, кстати, вышибить получилось не очень хорошо. Вернее, совсем не получилось, враки это всё.
Странно, что его вообще на целых три дня оставили в покое. С другой стороны, за три с половиной сотни километров от Центра ему не прикажешь: «Через час у меня в кабинете!» Отпустили на выходные – и слава богу. Да только лучше всего сейчас как раз было бы куда-нибудь свалить, заняться делом, желательно таким, от которого дрожат конечности и сводит живот холодом. Это вам не алкоголем мозги отуплять и девиц тискать.
Интересно, неужели и правда он будет вынужден страдать в Эйлате аж до утра воскресенья? Да не, не может быть. Так не бывает.
И точно: взял мобильник посмотреть новости – и обнаружил что иконка WhatsApp буквально кишит красными циферками – сигналами о непрочитанных сообщениях. Все они были в их рабочем чате, и все кричали одно и то же: «Перезвони!» Причем количество восклицательных знаков в каждом сообщении точно передавало нарастающую степень раздражения коллег. А в самом телефоне – целых четыре пропущенных звонка. Он же поставил iPhone в беззвучный режим, чтобы ночью ничто не отвлекало от узкой загорелой спины. Оно, конечно, не отвлекло, но, значит, пыталось. Что-то случилось.
Два звонка были от его командира, полковника Натана Черни, два других – от сослуживца и друга Адама Абутбуля, по прозвищу «Алеф-Алеф»[5]. Вот ему он и решил перезвонить, выяснить, зачем понадобился начальству. Начал, как у них было принято, без предисловий в шутливо-грубоватой манере:
– Что надо? Чего хотел?
– Я? – заржал АА. – Я-то ничего, а вот Натан рвет и мечет.
– С чего вдруг? Он же сам меня отпустил.
– Ну, это ты с ним выясняй, а меня он слезно просил дозвониться и передать…
АА таинственно замолчал.
– Передать что? – не выдержал Дэн.
– А ты всё кувыркаешься там с этой красоткой?
– Не твое дело! Так что передать-то велел?
АА помолчал для солидности и заговорил серьезно:
– В Тимне археологи нашли какой-то древний «Медный свиток». Натан просил, чтобы ты съездил, посмотрел на него, и если что-то интересное по нашей части, чтобы забрал и привез.
– Какие вы умницы! – притворно восхитился Дэн. – А археологи мне эту ценность, конечно же, с радостью отдадут, да?
– Само собой, нет. Ты Натана не знаешь? Он уже подключил кого надо и кого не надо, так что рукописи тебе тут же передадут. Не знаю уж, с радостью или без оной, но отдадут.
– И всё это время мне в Эйлате торчать?
– Ах, какое наказание! – снова заржал беспардонный АА. – Сидеть на международном морском курорте, пить экзотические коктейли, спать с красивой девочкой в оплаченном государством отеле и находиться при этом на важной государственной службе. Ужас! Врагу не пожелаешь!
Ну да, Дэн забыл, с кем имеет дело. Нашел у кого искать сочувствия.
– Слушай, ну где я и где старинные рукописи? Я же ничего в этом не понимаю, этим обычно Арончик занимается.
Телефон какое-то время молчал, от этого стало тревожно.
– Его и собирались послать… Да только… Понимаешь, какая штука, – медленно и серьезно начал АА. – Дело в том, что Арончик исчез.
– Как исчез? – не понял Дэн.
– Пропал. Испарился. Неделю не выходит на связь. На телефон не отвечает, дома не появлялся. Исчез, говорю. Ищем.
Это было не просто странно, но очень странно. Исполнительный, аккуратный аналитик Аарон Якоби по прозвищу «Арончик» никогда ничего подобного себе не позволял. Это было настолько на него непохоже, что Дэн, как и АА, резко посерьезнел. Да и знал Арончик слишком много, чтобы позволить себе пропасть. Такие не исчезают. Тут что-то не то.
Арончик
Прадед Аарона Якоби – обершарфюрер СС Юрген Рейнхардт сгорел вместе со своим Pz.Kpfw.V «Пантера» в конце февраля 1945 года в арьергардных боях у Секешфехервара, где дивизия СС «Мертвая голова» пыталась остановить 4-ю гвардейскую армию 3-го Украинского фронта.
Его сын, дед Арончика Матиас Рейнхардт, которому в феврале 1945 было ровно два месяца, повзрослев, с ужасом узнал о преступлениях нацистов, о том, что творилось во время Холокоста, был поражен тем, что «Мертвая голова» – дивизия, где воевал его отец, – формировалась в Дахау и состояла из охранников концлагерей. Значит, и его фатер участвовал во всех этих чудовищных преступлениях? Уничтожал невинных людей? Пережить это было невозможно.
Матиас порвал со всеми родственниками, перешел в иудаизм, пройдя все сложности гиюра[6], сменил ненавистные имя и фамилию на Матитьягу Якоби, увлекся изучением талмудической[7] литературы, переехал в Израиль («Только в Израиль! – кричал он. – Грехи отцов надо замаливать на Святой Земле!»), где прошел ортодоксальный гиюр во второй раз: раввинский суд не сомневался в кошерности[8] решения уважаемого Совета евреев Германии во Франкфурте, но новоявленный праведник Матитьягу хотел доказать всем, что он истинный еврей, если не по рождению, то по убеждениям.
В Израиле он женился на Поле Адлер, 17-летней репатриантке из Франции, чудом выжившей в Холокосте, и свадьба эта для Матитьягу была просто «мицва»[9]. Вместе в любви, согласии и полном соблюдении традиций они родили восьмерых детей, в том числе, и отца Арончика – Арье, которому с самого начала была уготована карьера ученого раввина. Во искупление грехов предков вся семья была просто обязана избрать религиозную стезю, хотя бы до седьмого колена.
Арье был отправлен в знаменитую иерусалимскую ешиву[10] «Бейт Эль», расположенную в самом центре святого города – в еврейском квартале Старого Иерусалима – и считавшуюся мировым центром изучения каббалы[11].
Арье Якоби был учеником и соратником знаменитого раввина Иегуды-Меира Геца, того самого, что репатриировался из Туниса в Израиль, был призван в израильскую армию, где прошел путь от солдата до подполковника, а затем сделал в жизни резкий поворот и стал раввином.
Раввин Гец спал ночью не больше четырех часов, вставал на молитву в полночь, к нему присоединялся его верный последователь Арье Якоби, вместе молились о великом благе: найти в подземельях Храмовой горы древнюю святыню – Ковчег Завета. Однако поиски драматически оборвались: 3 сентября 1981 года арабы залили бетоном подземные ворота Храмовой стены.
И тогда Арье Якоби страстно возжелал, чтобы мечту о поиске Ковчега Завета подхватил его сын Аарон, для чего мальчик был отдан всё в тот же «Бейт Эль», где начал усердно изучать каббалу и мистические писания древних мудрецов.
Да вот незадача: в отличие от деда и отца, жизнь за окном ешивы таила для юного дарования огромные соблазны в виде симпатичных туристок всех рас, наций и цветов кожи, местных девушек и красавиц-репатрианток из России и Украины. Вереницы прекрасных дам тянулись к Стене Плача, чтобы вложить меж древних камней записку с сокровенными желаниями – ах, ну какие желания могли быть у юных дев? Понятно, какие. И вместо размышлений о сути комментариев раввина Шараби на книгу «Эц хаим» («Древо жизни»)[12], мысли юноши потекли совсем в другом направлении.
При этом Аарон Якоби был наделен не только умом и знаниями, но и решительностью, так что в какой-то момент объявил семье, что его больше не интересует религиозный образ жизни, не интересует каббала и прочие талмуды, а жизнь свою он готов отдать на благо народа Израиля, для чего отправляется записываться добровольцем в Армию обороны – ЦАХАЛ.
Арье чуть не хватил удар. Самый перспективный, самый сообразительный и, слава Всевышнему, самый некрасивый из его детей – меньше соблазнов будет в жизни! – собирался изменить семейной традиции. Да что там традиции – самому Создателю! Разве есть более достойное занятие для мужчины, чем посвятить жизнь попыткам познания бесконечной мудрости Его, да-да, всего лишь попыткам, ибо познать Его невозможно… Впрочем, оставив эти рассуждения, раввин Арье Якоби объявил, что проклянет своего сына, так как отступники приравниваются к мертвым. А ведь Аарону уже присмотрели невесту из очень приличной семьи, скромную, беспрестанно краснеющую девушку – слава Всевышнему, такую же некрасивую, как он сам, зато благочестивую и богобоязненную. Можно ли мечтать о лучшей невесте? Плодиться и размножаться, одновременно умножая знания – есть ли более достойное занятие для мужчины? Как вдолбить это несчастному шлимазлу[13]?
Но «несчастный шлимазл» упорствовал в своем заблуждении, уверяя, что его путь – это путь служения еврейскому государству.
Страшнее этого раввин Якоби и представить не мог. Для него армия была проклятьем, там не учили Тору, служили вместе с женщинами – а что это за женщина, что таскается вместе с мужчинами? Тьфу.
В Армии обороны Израиля, правда, соблюдали кашрут, но это ничего не значило – их кашрут Якоби не признавал, глупости, а не кошер. Землю Израиля защищают не сопливые мальчишки и девчонки с дурацкими танками и самолетами, а те, кто каждый день без устали молится о спасении своего народа – это и есть настоящая защита, а не вот это вот всё. Потому и не идет к нам Машиах[14], видя, как те, кто имеют наглость называть себя евреями, нарушают все мыслимые и немыслимые положения Закона.
В запале Арье обозвал сына нацистом, эсэсовцем, предложил ему взять фамилию Рейнхардт и записаться в давно разгромленную дивизию «Мертвая голова», где служил его прадед. Он проклял бедного Аарона и заставил всю семью сидеть по новоявленному «еврейскому шарфюреру» шиву[15], как по мертвому.
Больше Аарон никогда не видел ни отца, ни мать, ни сестер, ни братьев. Скучал ли он по ним? Конечно, скучал. Но, как и все его предки, был страшно принципиален и упрям. От немецких корней достались ему бесконечное стремление к порядку, перфекционизм до занудства и болезненное стремление к чистоте.
Побег из религии, то, что на иврите называется «Возвращение к вопросу» (в отличие от противоположного – ухода в религию с соблюдением самых строгих правил – «Возвращение к ответу», ибо именно иудаизм есть ответ на все вопросы), Арончик совершил в то время, когда в стране шла операция «Литой свинец». Всего через год с небольшим после переворота в Секторе Газы, где боевики ХАМАСа[16] перебили служащих ФАТХа[17] и установили террористический режим, Израиль решил уничтожить военную структуру фундаменталистов, что, как мы знаем, не удалось.
Как и большинство граждан, Арончик испытал прилив патриотизма и явился на призывной пункт в Тель-а-Шомер, чтобы отправиться защищать страну. Естественно, он стремился призваться в самые элитные подразделения, такие как «13 флотилия», «Спецназ генштаба» или что там еще есть такого – уж если воевать, то на всю катушку! Но вот беда: никогда не занимавшийся спортом юноша, да еще с ослабленным от постоянного чтения зрением, чисто физически не подходил для тяжелой до жестокости службы. Узнав о его стремлении попасть в морской спецназ, при том, что плавать он не умел (а где ему было научиться?), девушка-офицер призывного пункта едва сдержала смех, но ей понравился напор худого очкастого добровольца, так что она направила его в разведывательное подразделение при генеральном штабе.
Физическая подготовка, конечно, важна, но Аарон, как оказалось, знал на уровне родного не только иврит, идиш и немецкий, но еще самостоятельно выучил французский, беседуя с бабушкой Полой. Его мать, американская еврейка, естественно, беседовала с ним на родном английском, так что упорный Арончик довольно неплохо выучил и его. Кроме того, он, конечно же, читал по-арамейски: Талмуд ему нравился, было интересно, а без арамейского, на котором написаны и Вавилонский, и Иерусалимский талмуд, было не обойтись. Привыкнув, как и его богобоязненный предок, спать не более четырех часов, талантливый юноша заодно сносно изучил и арабский.
Такие люди разведке всегда были необходимы. Именно там на него обратил внимание Натан Черни, тогда еще только заместитель командира подразделения особых операций НЭШ[18]. Черни переговорил с кем надо, провел несколько бесед с самим Аароном, за которым навсегда закрепилось прозвище «Арончик», и забрал его к себе на сверхсрочную.
Именно Арончик был в «Группе НЭШ» главным по разгадыванию мистических тайн и расследованию запутанных дел. А теперь пропал. Как раз тогда, когда был нужен больше всего.
[1] ВСЮР – Вооруженные силы Юга России, оперативно-стратегическое объединение белых войск под командованием А.И. Деникина.
[2] Эпитафия А.С. Пушкина на смерть Александра I в 1825 году.
[3] Газета «Одесские новости», 13 апреля (31 марта) 1914 года.
[4] Желтый билет – неофициальное название документа, удостоверявшего личность проститутки в Российской империи.
[5] «Алеф-алеф» – израильское разговорное выражение, обозначающее нечто первосортное («алеф» – первая буква ивритского алфавита). Также «алеф» – первые буквы имени героя.
[6] Гиюр – обряд обращения нееврея в иудаизм.
[7] Талмуд, талмудическая литература (ивр. תַּלְמוּד – «учение») – свод правовых и религиозно-этических положений иудаизма, сборник уникальных произведений, обнаруживающих композиционное единство, включающее дискуссии, которые велись на протяжении около восьми столетий, ставшие основой Устной Торы. Центральным положением ортодоксального иудаизма является вера в то, что Устная Тора была получена Моисеем во время его пребывания на горе Синай, и ее содержание веками передавалось от поколения к поколению устно, в отличие от ТАНАХа («еврейской Библии»), который носит название «Письменная Тора» («Письменный Закон»).
[8] Кошерный (кошер, кашрут) – правильный, подходящий, то есть признанный в еврейском законе пригодным для употребления. Относится не только к пищевым запретам. В переносном смысле – «годный».
[9] Мицва – доброе дело, заповедь.
[10] Ешива – высшее религиозное учебное заведение, где изучают Устный Закон, главным образом Талмуд. В последние столетия служила для подготовки к званию раввина.
[11] Каббала (ивр. קַבָּלָה – «получение, принятие; предание») – религиозно-мистическое, оккультное и эзотерическое течение в талмудическом иудаизме, появившееся в XII веке и получившее распространение в XVI веке, осмысление Творца и творения, роли и целей Творца, природы человека, смысла существования, претендует на тайное знание, божественное откровение, зашифрованное в тексте Торы.
[12] «Эц хаим» (ивр. עץ חיים – «древо жизни», «живое дерево») – книга по каббале, написанная в 1573 году раввином АРИ – Ицхаком Лурия Ашкенази. Книга раскрывает причинно-следственные связи в мире и раскрывает действительность со стороны постигающих ее душ.
[13] Шлимазл (идиш) – неудачник, несчастный, придурковатый.
[14] Машиах (ивр. «помазанник», в христианской традиции – Мессия) – идеальный государь, потомок царя Давида, который должен прийти и восстановить Иерусалим, возвратить священную службу в новом Храме, принести на Землю свободу и счастье. Его прихода евреи ждут и на него надеются каждый день.
[15] Шива – семидневный траур по умершему.
[16] ХАМАС («Исламское движение сопротивления») – палестинская исламистская террористическая организация, ставящая целью уничтожение Государства Израиль.
[17] ФАТХ («Движение за национальное освобождение Палестины») – часть ООП (организации освобождения Палестины), наиболее влиятельная в этой партии. В 1988 г. отказалась от террористической деятельности.
[18] Группа «НЭШ», на иврите נ״ש, сокращение от ניידת שדה, «полевой отряд», но сами бойцы НЭШа предпочитали расшифровку נשיכה שקטה – «тихий укус», что отражало скрытность операций группы.