Синдром недолюбленности
Отрывок из романа
Глава первая. Болгарская, 40
…Говорят, когда человек умирает, вся жизнь проносится у него перед глазами. По-моему, звучит сомнительно. Прошлое – это ведь не цельный кусок мяса, увидеть всё сразу невозможно. Если уж сравнивать, оно, прошлое, скорее напоминает компьютерную папку с сотнями тысяч файлов. Сколько же надо времени, чтобы всё это пересмотреть! Если речь идет о ребенке, еще куда ни шло. Жил недолго, видел мало, воспоминаний чуть. Проглядел десятисекундный ролик – и конец. Взрослому человеку так просто не отделаться, про старость и говорить нечего. А как, интересно, это происходило у Жана? Вот у кого воспоминаний воз и целая тележка…
Стоп, при чем тут Жан, почему я про него подумала? Он ведь не умер! И вообще, что за деструктивные мысли… Но в здании комиссариата полиции на улице Болгарской, еще и в кабинете следователя, другие в голову не приходили. Казалось, всё здесь – серые стены, безликие шкаф, стол, стулья – было подобрано с единственной целью: убить любую радость. Цветок в кадке с уныло поникшими листьями служил этому наглядным подтверждением. «А на что, собственно, ты рассчитывала? – мысленно спросила я себя. – Это же место, куда приводят преступников. Пусть сразу прочувствуют, каково оно – нарушать закон». Я чуть слышно вздохнула: как же убедительно это звучит, когда речь идет о ком-то другом. А сейчас машина правосудия взялась за меня, и на душе было погано. Я-то не преступница, но это надо доказать. Пока вон целое дело завели…
Следователь, молодой полноватый мужчина, сидел за столом напротив меня и задавал вопросы. Мои ответы он записывал вначале на бумаге, а потом дублировал на компьютере, что стоял перед ним. Иногда паузы между вопросами затягивались, и я начинала клевать носом. Чтобы прийти в себя, я трясла головой, отчего волосы – они у меня длинные – падали мне на лицо. Со стороны я, наверное, напоминала отгоняющую мух лошадь. И тут я ее увидела, лошадь, в смысле, – вместе со своей черной взъерошенной челкой и влажными карими глазами она заполнила мой внутренний экран. Как раз такую я однажды кормила хлебом, но где это было?.. Ах да, в селе Приморском, куда я ездила отдыхать вместе с мамой! Мягкими шершавыми губами лошадь брала белый мякиш у меня из рук. Осторожно, едва касаясь пальцев. Так же осторожно касались моих пальцев губы Жана…
«Простите, что вы сказали? А, ну да…»
Лошадь ускакала, взметнув клубы воображаемой пыли, я снова была наедине со следователем. Вопросы, которые он задавал, были простыми: имя, фамилия, год рождения, образование, работа… Такое всегда спрашивают в госучреждениях. Однако я понимала – это лишь разминка, прелюдия к главному. От ожидания этого главного мурашки разбежались у меня по телу. А что будет, когда начнется настоящий допрос? Я представила, как пронзительный свет лампы бьет мне в лицо, а мужчина, лупя кулаком по столу, орет на меня дурным голосом: «Не ври мне! Говори правду и только правду!» От возникшей перед глазами картины мне стало не по себе. К слову, фамилия следователя была Попа. Типичная молдавская фамилия, но в свете моей нынешней ситуации звучала точным определением места, в котором, в силу обстоятельств, я сейчас очутилась. Это я не про кабинет, если что.
Между тем дверь распахнулась, к моему следователю зашел какой-то мужчина, судя по всему, тоже следователь. Эти двое легко, будто играючи, перекидывались профессиональными терминами. Казалось, они полностью погружены в разговор, вот только вошедший нет-нет да и поглядывал в мою сторону. Я насторожилась: что это, простое любопытство? Наконец он ушел, но явился другой. Потом еще два… Похоже, все сотрудники с Болгарской, 40 решили на меня посмотреть.
Мне бы радоваться этой невольной отсрочке, но ощущать себя обезьяной в клетке, к которой приковано всеобщее внимание, было неприятно. После бессонной ночи я была измучена и выглядела соответствующе. А тут мужские взгляды, назойливые, беспардонные. «Это та самая тетка, в объятиях которой бедный мужик концы отдал?» – читалось в них. Я, наверное, казалась им чудовищем. О, я многое могла бы сказать в свое оправдание и… не могла. Да и по факту всё выглядело именно таким образом.
Импровизированное паломничество закончилось благодаря Попе. Видимо, устав от суеты, он выпроводил очередного посетителя за дверь и запер ее на ключ. Я посмотрела на него с благодарностью. Мы снова вернулись к вопросам-ответам. Вопреки опасениям мой следователь был полной противоположностью своего придуманного двойника: был сдержан, говорил, не повышая голоса. Я расслабилась. В этот момент и прозвучал тот самый вопрос, которого я ждала и боялась одновременно.
– Мария, какие отношения у вас были с господином Жаном Вивантом?
«Началось…» – обреченно подумала я и почувствовала, как под платьем из подмышки медленно, словно какое-то насекомое, поползла влажная липкая капля. Мне совсем не было жарко, это был банальный страх. «Соберись! – мысленно приказала я себе. – Представители власти реагируют на чужой страх, как бездомные собаки. Сразу бросаются. Не давай ему повода…»
– Отношения рабочие, – как можно более равнодушным тоном сказала я. – Месье Вивант переводил стихи с других языков, а я редактиро…
Внезапно сжавший горло спазм не дал мне закончить фразу, я закашлялась.
– Хотите воды? – спросил мужчина и, не дожидаясь моего ответа, взял в руки бутылку, наполнил стакан и поставил передо мной.
Я залпом выпила воду и поблагодарила его кивком головы.
«Какой-то он чересчур положительный, это неспроста…»
Как в тумане я смотрела на скользящую по бумаге шариковую ручку, которая казалась продолжением упитанных пальцев, а они, в свою очередь, – плотной, обросшей жирком сытой жизни фигуры. «Неплохо они живут, эти следователи», – мельком подумала я. Впрочем, какое мне дело. Спокойный, не хамит, ну и ладно. Спокойствия мне сейчас реально не хватает.
Когда-то моя жизнь была тихой, как стоячее болото. Работа над чужими текстами, встречи с подругами. Еще театр, походы в который в течение года можно было сосчитать на пальцах одной руки. Потом появился Жан, и всё изменилось. А теперь я в полиции, а он лежит там… совсем один. Представив Жана, одиноко лежащего неизвестно где – я понятия не имела, куда его увезли! – я всхлипнула. Попыталась взять себя в руки, не смогла, и слезы градом хлынули у меня из глаз.
– Не переживайте вы так, – сдержанно, но не без сочувствия сказал Попа, по-своему истолковав мое состояние. – Ситуация, конечно… хм… нестандартная. Но мы разберемся. А пока прочтите и распишитесь. «С моих слов записано верно» – и подпись. Здесь и… здесь. Вот так, хорошо! Вы свободны, можете идти.
Могу идти?! Я не верила собственным ушам. Не знаю, чего я ожидала, может, того, что меня сразу посадят в камеру. Или про свободу – это шутка такая?.. Но Попа был совершенно серьезен. Правда, напоследок добавил, что скоро меня вызовут на допрос. Значит, просто отсрочка. Но я всё равно выдохнула с облегчением.
Через проходную комиссариата я шла на ватных ногах: до последнего была уверена, что меня остановят. Но дежурный на входе беспрепятственно пропустил меня. Выйдя наружу, я на мгновение замерла. В полицию меня привезли рано утром, солнца и в помине не было. Внутри здания тоже был полумрак. Еще и прохладно. А тут – яркий дневной свет… В другое время я постояла бы на крыльце, подставив лицо солнцу, впитывая его тепло. Но сейчас мне хотелось одного: убраться отсюда как можно дальше. Миновав растущие возле комиссариата ели, словно сделав обход выстроившихся в ряд солдат, я свернула в первый же переулок. Первое время я всё оглядывалась назад, почему-то казалось, что здание полиции следит за мной узкими прорезями окон-глаз. Но скоро пышные кроны деревьев, мои невольные союзники, поглотили его, скрыли из вида. Дальше я шла не оборачиваясь.
Улицы, по которым я проходила, были пустынны. Жара уже навалилась на город со своей привычной силой. Стоял конец августа, но близость осени не ощущалась. Редкие прохожие если и появлялись, сразу исчезали в летнем мареве. Даже кошки, обычно раскидывающие свои разноцветные тела по газонам, нежащиеся в тени деревьев, сейчас все попрятались. Только дома были как стойкие оловянные солдатики, казалось, всё им нипочем. Вот только краска на фасадах, местами облупившаяся, смотрелась как облезшая от неудачного загара кожа. Я подумала, что мир устал от лета, что он жаждет осенней прохлады. С другой стороны, каждый прожитый день – это как маленькая смерть, стоит ли торопить.
А вот и улица Армянская. Кафешки, парикмахерские, аптеки, офисы сменяли друг друга, соблюдая странную, понятную им одним очередность. Громадное с тонированными стеклами здание банка, напоминавшее гигантский восклицательный знак, положило конец этому мельтешению: всё, хватит! Напротив банка знакомая вывеска. «Кактус», так назывался ресторан. Колючее название как бы намекало на острую мексиканскую кухню, которая была здесь в приоритете. В девяностые годы у ресторана была дурная слава: под его крышей собирались бандиты. Но всё меняется, и сейчас сюда ходит другая публика, совсем не такая опасная. В дневное время открытая терраса ресторана пустует, но к вечеру она заполнится посетителями. Гул голосов вместе со стуком приборов будут выплескиваться на улицу, ароматы еды – сводить с ума прохожих.
И тут, в который раз за сегодняшний день, я снова подумала о Жане. Он частенько здесь бывал. Иногда мы приходили сюда вместе. Официанты с ног сбивались, стараясь ему угодить. Еще бы, с такими-то чаевыми! На меня они и не смотрели бы. Но Жан, где бы ни появлялся, всегда расставлял нужные ему акценты. С истинно французской галантностью он протягивал руку в мою сторону: мол, первой заказ делает дама. И тут за одним из столиков я словно воочию увидела его суховатую, поджарую, как у гончей, фигуру. Эмоции накрыли меня с головой: долго сдерживаемая обида, злость на Жана, одновременно страх за него – всё перемешалось. Сердце мое заколотилось. Нет-нет, никаких воспоминаний! Я резко отвернула голову и ускорила шаг. Ресторан остался позади.
Все-таки странно, что следователь так мало интересовался Жаном. Один-единственный вопрос, и всё на том. Тут меня осенило: ему наверняка запретили, как я раньше не догадалась! И эта его предусмотрительность… Вежливый он, как бы не так. Слишком серьезные люди тут замешаны, вот в чем дело. Речь не обо мне, конечно, я-то мелкая сошка, в этой истории вообще человек случайный. К слову, мы с Жаном встретились тоже в августе. Я было подумала, что совпадение символично, и сразу махнула рукой: ерунда! Одинокий голубь, что бродил неподалеку, в испуге взмыл в небо. «Даже птицы, и те стали нервные», – подумала я. И сразу забыла о нем, идя навстречу не будущему, но своему прошлому.
Да, я снова начала вспоминать и ничего не могла с собой поделать. Детали, словно паззлы из детских игр, компонуясь друг с другом, складывали перед глазами знакомые картины. А случилось бы всё это, если бы не война?.. Как там говорят, прошлое не терпит сослагательного наклонения? Фраза мне не нравилась, казалась чересчур претенциозной. Да и однозначности я всегда предпочитала вариантность, но кто меня, как говорится, спрашивал.
Глава вторая. Леди Ди удивляется
У меня есть своя версия, почему началась война, и дело тут не в политике. Главный виновник – февраль. Этот последний зимний месяц мотает нервы по-крупному. Снегопады, оттепели, снова снегопады… И ведь короткий, до весны рукой подать, но она всё никак не наступает. Неудивительно, что у людей сносит крышу, вот и творят всякое. Стоит лишь копнуть историю – что только не происходило в этом месяце! Но если говорить о литературе, самым известным событием со знаком минус на всем русскоязычном пространстве по-прежнему остается дуэль Пушкина с Дантесом, за которой последовала смерть поэта. Правда, в феврале – это по новому стилю, но всё равно. Ни трагическая гибель Грибоедова, ни сожжение Гоголем второго тома «Мертвых душ» по степени известности с ней и в сравнение не идут. Да что говорить, только фанатичные филологи про это и помнят. Остальные долбят про дуэль, как дятлы. Регулярно и с пафосом. Александр Сергеевич, чуткий до всего смешного, наверняка посмеялся бы.
Но поэта всё равно жаль. Однажды мы с Жаном чуть ли не до хрипоты спорили. В лице АС я защищала всю русскую литературу, а Жан… не то чтобы он был на стороне Дантеса, просто вступился за соотечественника. Но вступился горячо, я даже удивилась. И это – несмотря на позицию стороннего наблюдателя, бесстрастного собирателя фактов, о которой он не раз мне говорил. Что же это за принципы такие, которыми так легко поступиться! Или всё дело в культуре отмены? Это сейчас модно.
Услышав мои слова, Жан побледнел. Он всегда был корректен по отношению к женщинам. Но по тому, как напряглось его лицо, как сверкнули сталью обычно спокойные глаза, было ясно: он разозлился. «Не хватало еще разругаться, – спохватилась я, – а нам вместе работать…» Пришлось выкручиваться. «Впрочем, оба давным-давно умерли, стоит ли об этом… и вообще я так устала», – томным голосом произнесла я. По-кошачьи мягкий зевок завершил фразу. На самом деле я не люблю все эти дамские штучки, но это единственное, что пришло мне в голову.
Поверил ли Жан в мою вымышленную усталость или просто решил не заострять ситуацию, но результат не заставил себя ждать – мышцы лица расслабились, опасный блеск потух. Наша с ним дуэль закончилась, едва начавшись. Ах, если бы войну было так же просто остановить! Но она всё набирала обороты, унося жизни за жизнями.
Происходящее в соседней стране многих выбило из колеи. Казалось, пламя войны скоро перекинется и на нас. Мой дом стоит в спальном районе. Совсем рядом проходит объездная дорога. Шума от нее чуть, разве одна-две машины прогромыхают, и снова тишина. Но с недавних пор со стороны этой дороги ночью стал доноситься подозрительный гул, временами перераставший в жуткий грохот. Народ наш заволновался. «Это военная техника», – со знанием дела говорили одни. «Да какая техника! Мало ли что можно перевозить!» – возражали другие. Но когда над городом, издавая характерные звуки, словно гигантские птицы, замелькали военные самолеты, сдались даже самые недоверчивые. Слухи о скорой мобилизации наводнили город. Воевать никому не хотелось. У мужчин были наготове загранпаспорта, женщины молились. На фоне происходящего моя работа с текстами выглядела странно, если не сказать – смешно. Пунктуация, орфография – к чему всё это? Слово «мир», в котором так остро нуждалось человечество, можно написать и без знания правил.
Нет, вы не подумайте, работу свою я люблю. Авторы с их наивным стремлением войти в вечность кажутся мне большими детьми. Вечность не вечность, но к чужим текстам я отношусь бережно. Это как блюдо, которое нужно довести до совершенства. Словно сор из крупы, я удаляю мелкие огрехи, добавляю необходимые компоненты в виде запятых и тире, и вуаля! – текст готов. При этом я ощущаю себя опытным шеф-поваром, чуть ли не демиургом. Но авторам об этом не говорю, пусть думают, что это я у них в подчинении. Иногда я до такой степени проникаюсь чужими текстами, что мне начинает казаться, будто все они написаны мной. Может, так оно и есть, но где-то в другой реальности. А в этой я лишь проводник чужих голосов, раз мой собственный голос нем.
Когда началась война, всё шло к тому, что я останусь без работы. По крайней мере, я так думала. И ошиблась. После недолгого затишья авторы стали писать с удвоенной силой. Словно пытались наверстать упущенное время. Но что-то было не так, и это напрямую касалось меня. Обычно я работаю за компьютером, встречи с авторами в реальности, конечно, случаются, но не так чтобы часто. Это всех устраивало, меня в первую очередь. Но в какой-то момент я вдруг затосковала по людям.
Это было так на меня не похоже. Будучи по природе интровертом, я всегда избегала социума. Человеческие особи утомляли меня, правила давили. И вдруг это внезапное чувство. Может, повлияла общая нервозная обстановка? И потом, эти разговоры про «тревожный чемоданчик», который обязательно должен быть под рукой… В общем, в какой-то момент меня реально накрыло.
А случилось это на кладбище. Да-да, знаю, кто-то наверняка скажет, что это вполне подходящее место для нервного срыва, но в моем случае дело было в другом. Всю Пасху я проболела. Родительский день тоже пропустила и к могилам близких добралась лишь в июне. Лето уже полностью вступило в свои права. Все атрибуты были налицо: светло-голубое, без малейшего изъяна, небо, ослепительное солнце, сочная зелень. По деревьям шумно трещали сойки, в траве мелькали грациозные ящерки. При взгляде на эту идиллическую картину невольно возникала мысль, что в битве «жизнь – смерть» явно побеждала первая, даже несмотря на обилие крестов вокруг. Так что настроение у меня было самое что ни на есть умиротворенное. Очистив могилу любимого деда от сорняков, протерев влажной тряпкой памятник, я уже собралась уходить. «Не знаю, где мы встретимся в следующий раз, в этом мире или уже в ином…» – проговорила я напоследок. Сказала вроде в шутку и вдруг поняла, что это правда. И тут мне стало страшно. Очень.
Страх действует на всех по-разному, и методы борьбы с ним тоже разнятся. Кто-то глушит его таблетками, страх заедают, запивают – да мало ли! Мне же захотелось раствориться в людской толпе, слиться с ней, как будто коллективный разум мог выстроить защитный барьер против любого зла. Я давно замечала, что Вселенная слышит наши самые сокровенные желания и предлагает свой вариант решения проблемы. В ход порой идут самые нетривиальные методы. Тут главное – не отмахнуться, а разглядеть Высший замысел, довериться ему.
В моем случае решение пришло через Леди Ди.
Леди Ди или Диана была моей близкой подругой. В Леди Ди она превратилась во времена, когда английская принцесса была на пике своей популярности. Тогда мы с Дианой (подругой, не принцессой) вместе тусовались в одной компании, и там была мода на клички. Подробностей я не помню, наверняка брякнул кто-то – вот и прилепилось. Но прошло время, и прозвище практически заменило подруге имя. Что неудивительно. Яркая, как тысячи лампочек в Букингемском дворце, Диана шла по жизни с высоко поднятой головой. В отличие от своей английской тезки – женщины, безусловно, прелестной, но гораздо менее уверенной в себе, что, видимо, ее и сгубило.
А подруга моя живет и здравствует. Честно говоря, я не знаю, почему мы с ней дружим. Версия про то, что противоположности притягиваются, в нашем случае звучит сомнительно. Просто однажды Диана по одной ей известной причине захотела со мной дружить. А если Леди Ди чего-то хочет, остановить ее нереально. Да я и не пыталась. Временами она кажется мне высокомерной, иногда слишком шумной и почти всегда – невозможной. Сколько раз, злясь из-за ее очередной выходки, я хотела прервать наши отношения. И я бы сделала это, но тут Леди Ди пропадала. Ее всегда отличало чуть ли не звериное чутье на разного рода неприятности. И зачем ссориться, если можно просто исчезнуть? Поначалу я даже радовалась этому исчезновению, но через время начинала скучать. Потом сильно скучать. И когда она объявлялась, я уже напрочь не помнила причины ссоры. Мы снова были лучшими подругами.
К моему добровольному затворничеству Леди Ди относилась скептически. Она, конечно, понимала, что мы с ней разные. Что не мешало ей вдохновенно меня пилить. «Посмотри на себя! Ты совсем одичала. Сидишь за компьютером днями напролет, света белого не видишь…» Или так: «Ты красавица, умница – и одна! А всё потому, что мало бываешь на людях. Твои безумные авторы не в счет, конечно. Нет, Маруся, тебе надо идти к людям. Общаться, встречаться с мужчинами. Под стоячий камень, как известно, вода не течет…» Эти и прочие сентенции выводили меня из себя. Утешало одно: подруга действительно за меня переживала. И, как могла, старалась наладить мою жизнь и судьбу. Через своих многочисленных знакомых даже находила мне работу, такую, чтобы я чаще бывала на людях. Я благодарила и… отказывалась. Леди Ди не сдавалась, через время повторяла попытку. И снова отказ. Это походило на игру с однажды установленными четкими правилами.
Но с началом войны выдохлась даже она. Очередное предложение о работе подруга проговорила равнодушно, без типичного для нее пыла. Так можно говорить о дешевой картошке в ларьке за углом. И когда вместо привычного отнекиванья с моей стороны вдруг услышала «А ну-ка поподробнее…», Диана так удивилась, что вытаращила на меня свои и без того огромные зеленые глаза. Только ради этого стоило рискнуть, мысленно усмехнулась я.
Когда к Леди Ди вернулась способность говорить, она сообщила мне детали. Речь шла о культурно-исследовательском проекте. Со стороны культуры это были художественные тексты: переводы, редактура, как результат – издание сборника. «А исследования?» – поинтересовалась я. Да кто ж его знает! Практический ум Леди Ди не занимали теории, исключительно проза жизни. Ну, хоть про требования к кандидатам запомнила, уже хорошо. Вернее, к кандидаткам. Оказалось, знакомый Дианы, он же потенциальный работодатель, искал женщину лет сорока с филологическим образованием. Языки: русский, румынский. Из иностранных – лучше французский. Но английский тоже пойдет. Приятная внешность и хорошие манеры приветствуются – время от времени надо будет посещать разного рода культурные мероприятия.
– По описанию вылитая ты! – заключила Диана.
– Это точно не эскорт-услуги? – осторожно спросила я. «Баба ягодка опять» для этого не слишком годится, но мало ли. Влипнуть в историю мне бы не хотелось.
– Скажешь тоже! Мой знакомый – приличный человек, физик…
При слове «физик» я поскучнела. С физикой я не дружила со времен школы.
– …но знания физических законов от тебя не потребуется, только литература, искусство. Правда, есть один момент…
Тут подруга замялась, а когда снова заговорила, делала это очень медленно. Она словно цедила слова.
– Там тест какой-то… Претендентки были, но все отсеялись. Что-то там не срабатывает. Или, наоборот, срабатывает… Короче, всё узнаешь при встрече. И если ты не пройдешь тест, то…
– Но я же могу попробовать! – вконец осмелела я.
– Да, конечно…
Неуверенный тон Леди Ди меня позабавил. В этот раз мы, похоже, поменялись местами. Правила рушились просто на глазах.
Глава третья. Странное собеседование
Моего потенциального работодателя звали Исаак Давидович Гольденберг. Когда Леди Ди впервые произнесла при мне это имя, я невольно фыркнула. Конечно, кем еще мог быть в нашей стране ученый-физик, только евреем! У остальных-то ума не хватит. Правда, почти все представители еврейской нации к этому времени уже покинули Молдову – разъехались по другим странам. Но Исаак Давидович задержался. Почему так случилось, я долго не знала. Он как-то обмолвился о могилах: мол, привязали его к молдавской земле виноградными лозами. Но развивать тему не стал, а я и не спрашивала. Но всё это будет позже, а пока я иду в здание Академии наук, именно там должно происходить пресловутое собеседование.
Приступ бравады, который нашел на меня во время разговора с Дианой, давно испарился. При мысли о предстоящей встрече я нервничала. Казалось бы, чего? Ну, не подойду… Так я же не безработная, найду, чем заняться. Но тело, не слушая доводов рассудка, истекало потом. Когда до здания Академии оставался какой-то квартал, меня и вовсе затрясло мелкой дрожью. Еще чуть-чуть – я бы развернулась и пошла домой. И черт с ним, с этим собеседованием!
Помог памятник, что стоял на площади прямо напротив Академии наук. Его установили к очередной дате освобождения Молдавии от фашизма. Скульптурная группа выглядела таким образом: на пьедестале были двое – гигантская бронзовая женщина, распростершая руки над городом, как бы защищая его, рядом с ней советский воин, тоже из бронзы. За этими двумя высилась громадная мраморная стела. Памятник выглядел внушительно, казалось, был сделан на века. Его создатели, скульпторы Дубиновский и Эпельбаум, не учли лишь одного – смены политического курса. Отношение к памятнику за последние годы коренным образом изменилось, его будущее было под вопросом, могли и демонтировать. Но в тот момент меня занимало другое: я смотрела на женскую фигуру и не могла отвести глаз. Женский тип был довольно распространенный. Как раз про такую писал классик: «…коня на скаку остановит, в горящую избу войдет…» Сила, которая в ней ощущалась, ее плотская вещественность были как немой укор моей слабости, даже инфантильности. «Коня не коня, но надо брать себя в руки», – пробормотала я себе под нос, идя по направлению к зданию. Через проходную я прошла с гордо поднятой головой.
Поплутав какое-то время по коридорам Академии, я наконец нашла нужную дверь и постучала. «Войдите!» – прозвучал приятный мужской голос. Это меня еще больше подбодрило. Нажав на ручку, я толкнула дверь и вошла внутрь. Вспоминая сейчас ту комнату, ее безликую обстановку, цветок в кадке, компьютер на столе, я могу только удивляться: она как две капли воды походила на кабинет следователя Попы. Или, если соблюсти временную хронологию, кабинет следователя почти в точности повторял комнату в Академии наук. Словно неизвестный режиссер, готовя сцену и предвидя неминуемый дубль, не стал затрачиваться на новые, более затейливые декорации. Зачем, и так сойдет. Хотя разница была, ее не могло не быть, но главное отличие заключалось в самом хозяине комнаты.
Исааку Давидовичу Гольденбергу на момент нашей встречи было уже за семьдесят. Однако он был довольно активен, если не сказать – резв. Когда я вошла, Исаак Давидович сидел за столом, но при виде меня моментально вскочил на ноги. Старость, отметив морщинами его лоб, проредив волосы, в целом пощадила его. Невысокого роста, с небольшим выпирающим животиком, Исаак Давидович весь был гладкий, круглый. Как сдобный пирожок, который приладится к любой протянувшейся к нему руке. Влажные темно-карие глаза, крупный нос, а также картавость наглядно демонстрировали принадлежность их обладателя к еврейской национальности. Говорят, картавость – это наследство идиша, на котором любой еврейский ребенок учился говорить раньше, чем на основном языке страны, в которой он жил. По крайней мере, так было в двадцатом веке, сейчас-то всё иначе.
Представившись, хозяин комнаты предложил мне сесть. Подождал, пока я устроюсь на стуле, сел сам, и собеседование началось. Для начала Исаак Давидович попросил меня рассказать о себе. Коротко, в двух словах. Ну, если в двух словах… Меня зовут Мария, я литературный редактор, работаю с художественными текстами, не привлекалась, не состою… Последние два пункта я, разумеется, не озвучила. Я ведь не острить сюда пришла, а устраиваться на работу. Значит, надо играть по правилам, даже если это скучно.
Но скучно, похоже, было не мне одной. Быстро разделавшись с официальной частью, Исаак Давидович сменил тему, и вскоре, не скрывая взаимного удовольствия, мы уже беседовали о книжных новинках и художественных выставках. Рассказывая о выставке современных молдавских художников, на которую не так давно затащила меня Леди Ди, я поймала себя на мысли, что давно не вела подобных разговоров. А мой собеседник, который, казалось, знал всё на свете, был просто подарком судьбы! Эти физики, которые одновременно лирики, просто неподражаемы.
Я так увлеклась разговором, что совершенно забыла о цели своего визита. Какое интервью – происходящее больше напоминало встречу добрых знакомых, которые никак не могли наговориться. Да, но откуда у этого Гольденберга такое знание мира искусства? Про театр он вообще мог говорить без остановки, причем с такими нюансами, которые явно незнакомы простому зрителю.
– Во времена моей молодости я играл на сцене, – наконец признался Исаак Давидович. – Труппа была любительская, но спектакли, я вам скажу, шли не без успеха.
Гордость в его голосе вызвала у меня невольную улыбку. Интересно, своими научными достижениями он тоже гордится? И есть ли они, эти самые достижения… На стене висели какие-то дипломы, но с моего места трудно было разглядеть детали.
Тем временем Исаак Давидович продолжал. Он с упоением говорил о театральных постановках, перечислял имена режиссеров, с которыми довелось поработать, потом заговорил об актерских задачах… Лекция обещала быть длинной, я вздохнула и поудобнее устроилась на стуле. Но тут Исаак Давидович неожиданно сменил тему.
– К слову, в нашем театре я и познакомился с Дианочкой. Это ведь благодаря ей мы с вами встретились, не так ли?
Я утвердительно кивнула.
– Так вот, Дианочка… В то время я уже редко принимал участие в постановках. Семья, работа, ну вы понимаете, – откровенничал мой визави. – Но совсем бросить сцену не мог. Привык, знаете ли. А тут Дианочка. Она только пришла в труппу, совсем юная была…
Говоря о моей подруге, Исаак Давидович весь подобрался, в глазах вспыхнул молодцеватый огонь. Я мысленно усмехнулась: умеет Леди Ди производить впечатление на мужчин! А собеседник мой всё никак не мог успокоиться: Дианочка да Дианочка.
– И тогда была прелестная, но сейчас просто красавица. Как там ее называют – Леди Ди? Очень ей подходит!
Исаака Давидовича, как говорится, понесло. И тут раздался звук, негромкий такой. Если точнее, это был не звук, а стук. Откуда взялся, может, донесся из коридора? Я бы и значения ему не придала, если бы не Исаак Давидович. Услышав стук, он вздрогнул всем телом и прервался на полуслове. На мой вопрос, всё ли в порядке, только кивнул. Помолчав какое-то время, будто сделав над собой внутреннее усилие, он снова вернулся к литературе. Но если до этого мы общались на равных – да что там, просто болтали! – то теперь наш разговор больше напоминал экзамен. Исаак Давидович по-преподавательски сухо спросил, знаю ли я местных писателей, вхожа ли в литературные круги. В тон ему я сдержанно отвечала, что некоторых знаю, редактировала их тексты. Но в литературные круги не вхожа. Я ведь сама не пишу, тогда зачем.
Следующий вопрос был про языки, какими владею.
– Английский, румынский, – ответила я. – Еще немного говорю по-французски, но…
– Oh, madame parle français? C’est bien!
Исаак Давидович оживился. Даже выпалил длиннющую фразу en français, которую я поняла лишь отчасти, но переспрашивать не стала, только неопределенно покачала головой. Хотя мой собеседник, похоже, и не ждал ответа. Он вообще глядел куда-то в сторону. Казалось, его занимало что-то другое, и это другое находилось у меня за спиной. Следуя за его взглядом, я оглянулась, но ничего не увидела. Ну как не увидела – у стены висела плотная, в пол занавеска. В стене было углубление, занавеска исполняла роль ширмы, за которой обычно держат разный хозяйственный хлам. А больше ничего такого, и смотреть не стоило. Но в тот момент, когда я отворачивалась, краем глаза я уловила движение. Будто занавеска слегка шевельнулась. И снова всё спокойно. Может, мне показалось? Но я точно видела! Неужели за занавеской кто-то прячется, и этот кто-то слушает наш разговор?! Мне стало не по себе. Мысли о чем-то незаконном снова полезли в голову. Словно решив меня добить, Исаак Давидович задал вопрос, после которого я и вовсе не знала, что думать.
– Скажите, Мария, а вы любите мужчин?
Если бы на моем месте оказалась Диана, у нее не было бы затруднений с ответом. Но это же Леди Ди, ее мало чем можно смутить. Я же просто онемела.
– Я понимаю всю неделикатность своего вопроса, однако я вынужден его повторить: вы любите мужчин?
Сказать, что я разозлилась, не сказать ничего. Да что же это, в самом деле! В кои-то веки решила устроиться на официальную работу, а тут такое…
– А за что вас любить-то? Чем сильнее вас любишь, тем больше потом огребешь! – выпалила я со злости на одном дыхании.
Конечно, я сразу пожалела о своих словах. Сама не знаю, что на меня нашло. Права была Леди Ди – я совсем одичала. Выставят сейчас за дверь, как какую-то девчонку, и правильно сделают!
Но Исаак Давидович вдруг рассмеялся. Нет, не так – он захохотал, причем, так заразительно, что удержаться было невозможно. Вскоре мы уже смеялись с ним на пару. Мы гоготали, как подростки, и никак не могли остановиться. Вроде уже замолкали, а потом смотрели друг на друга, и всё начиналось по новой. В этот момент в комнате и появился Жан.
Глава четвертая. У меня новый работодатель
Жан вышел из-за занавески. Появился, как актер из кулис. Разумеется, он слышал наш с Исааком Давидовичем разговор. Но в тот момент я об этом не думала. И про имя я узнала позже, а тогда просто увидела перед собой незнакомого мужчину, и смех замер у меня на губах. Не знаю, почему. Можно, конечно, сказать, что хохотать при незнакомом человеке не совсем удобно. Но всё это глупости. Смеяться можно в чьем угодно присутствии. Да и в мужчине не было ничего пугающего – наоборот. Изящный, как классический танцор, он мог бы показаться женственным – но нет! Во всем его облике ощущалась внутренняя сила, движения были полны достоинства. Круглая симпатичная ямочка на подбородке была как та вишенка на торте. А вот иссиня-черные волосы меня покоробили. Ни одного седого волоска, не может быть, чтобы они были настоящие! Не знаю почему, но крашеные мужские волосы вызывают во мне инстинктивное чувство брезгливости. С другой стороны, сколько ему лет – сорок пять, пятьдесят? Не только женщины не хотят стареть, мужчины тоже. Так что не стоит придираться. Одет просто: рубашка с коротким рукавом, джинсы, мокасины. Но как-то сразу становилось ясно – за подобную «простоту» плачены немалые деньги. «Ну, богатство не порок, – мысленно перефразировала я известный афоризм. – Но что этот иностранец здесь забыл?..»
То, что мужчина был иностранцем, не вызывало сомнений. Отличие иностранцев от нас, местных, сразу бросалось в глаза, хотя объяснить этот феномен мне всегда было сложно. Движения, мимика, небрежность в одежде или всё вместе?.. Как бы то ни было, но факт остается фактом: на кишиневских улицах они выделялись, словно плоды манго на блюде с яблоками. С другой стороны, эка невидаль – иностранец! В Кишиневе их сейчас пруд пруди. Вот только этот конкретный иностранец чем-то отличался от остальных. Может, дело было в глазах? Светлые, с набрякшими веками, они смотрели ясно, даже по-доброму, но под их взглядом я сразу почувствовала себя неспокойно. Дальше – больше. Казалось, взгляд погружался в меня, как нож в предназначенный для этой цели фрукт. Ни одна мысль, ни одно желание не пройдут мимо него незамеченными! В какой-то момент это копание в моей душе стало просто невыносимо. «Хватит! Прекрати!» Кто это крикнул – я? Губы мои были плотно сомкнуты, но я точно слышала собственный голос!
Всё кончилось внезапно, я даже засомневалась, было ли это на самом деле, не почудилось ли. Я растерянно переводила глаза с незнакомца на Исаака Давидовича и обратно. Первый смотрел в окно, его вниманием будто бы полностью завладели стройные, отливающие серебром тополя, что вытянулись по направлению к небу. Второй перебирал лежавшие перед ним на столе бумаги. Всем своим видом оба словно демонстрировали: мы заняты и до всего прочего нам нет никакого дела. Какой взгляд, о чем это вы? Ничего не знаем.
Но я не могла ошибиться!
Позже я часто наблюдала, как «сканирующий» взгляд Жана действует на других людей. Реакция была самой разной. И непредсказуемой. На женщин при всей их восприимчивости он должен был действовать сильнее. Но нет, гендерность тут не работала. Однажды я видела, как мужчина, в котором Жан слегка «покопался», вначале вытянулся в струнку, а потом с высоты своего роста – не маленького, надо сказать, – грохнулся в обморок. Правда, это был поэт, а значит, особо чувствительный человеческий экземпляр. Позже, когда вся эта история выплыла наружу, СМИ долго муссировали эпизод с впавшей в буйство женщиной. Мол, произошло из-за Жана. Ну, не знаю… Дама была депутатом, в такое состояние она впадала каждое заседание Парламента, где, брызжа слюной, толкала свои националистические речи. Так что в случае с ней Жан точно был ни при чем. Но таковы журналисты, разбираться не будут, раздуют скандал на пустом месте.
Но тогда я всего этого не знала, мне просто было не по себе. Еще и голова странно отяжелела. «Это от усталости», – мысленно поставила я диагноз – и сама в это не поверила.
Исаак Давидович тоже был не в своей тарелке. Хоть он и делал вид, что очень занят, но я видела: бумаги, которые он брал в руки, были перевернуты. Видимо, Гольденберг пустил в ход одно из актерских правил: чувствуешь себя неуверенно – переключись на конкретное действие. Вот он и переключился. Однако пауза затягивалась, а хозяином комнаты, как ни крути, был он. Поэтому, предварительно глянув на иностранца, словно получив его одобрение, он заговорил:
– Мария, познакомьтесь, это месье Вивант, ваш непосредственный начальник. Он француз, но свободно говорит по-русски. Так что проблем с взаимопониманием у вас возникнуть не должно.
К тому времени я уже подозревала нечто подобное, но услышать всё равно было неожиданно. Я предпочла бы работать с Исааком Давидовичем, а не с этим мутным иностранцем. Честно говоря, я немного его побаивалась. И потом – они уже всё за меня решили! А если я не захочу?! Но мой внутренний голос говорил иное. Он говорил, что мне нужна эта работа, что я засиделась дома, а тут – новые люди, перспективы… И потом – меня банально разбирало любопытство! Не сработаюсь с этим, как его, Вивантом, в конце концов, всегда можно уволиться.
Я сдалась.
– Приятно познакомиться, – пробормотала я. Вследствие моей внутренней борьбы голос прозвучал не слишком уверенно.
– И мне приятно, – приветливо сказал месье Вивант, словно не заметив моей интонации. – Небольшая ремарка: «француз» – это не совсем точно. Во мне намешано много кровей, речь скорее идет о менталитете. И гражданство, конечно…
Месье улыбнулся. Голос у него был низкий. И густой, как сироп. По сравнению с ним голос Гольденберга, тоже не слишком высокий, казался голосом ребенка. А улыбка странная. Тонковатые губы медленно растянулись по сторонам и так же медленно вернулись на прежнее место. Словно сработал какой-то механизм. Идеально белые зубы, мелькнувшие ровными горошинами в створках губ, ситуацию не исправили. К слову, зубы эти вызвали у меня острый приступ зависти. Я-то от зубных врачей не вылезаю, да и белизной похвастаться не могу.
Как и Исаак Давидович, месье тоже слегка грассировал, но в его грассировании ощущался флер Елисейских Полей, а не сорокалетнее блуждание адептов Моисея по пустыне, разницу надо понимать.
Но что это со мной, разглядываю мужчину, как какого-то племенного жеребца! А ведь сейчас самое время поговорить о работе. Начала я, чуть запинаясь. К тому времени месье сел на стул возле Исаака Давидовича, и теперь две пары мужских глаз внимательно смотрели на меня. Это смущало. Но скоро я разошлась. Литература была для меня как та тропинка, давно и надежно проложенная сквозь чащу жизни, сбиться было невозможно. Мои вопросы звучали четко и по существу: примерный план работы, общий объем текста, оплата… Месье Вивант тоже отвечал конкретно, мыслью по древу не растекался. Это не могло не радовать. Насколько проще работать с человеком, который знает, чего хочет.
Да, он планирует переводить стихи с нескольких европейских языков. Перевод с помощью Гугла даже не рассматривается, тот не просто несовершенен, а откровенно привирает. Языки месье знает прилично, справится сам. Правда, его русская грамматика оставляет желать лучшего, поэтому и нужен редактор. И вообще взгляд со стороны просто необходим.
– Согласна, сторонний взгляд в этом деле лишним не бывает, – поддакнула я. Я по-прежнему не доверяла этому человеку, но всё, что он говорил, звучало разумно. Хотя мне и было неприятно это признавать.
Но почему стихи, почему не проза? Мне всегда казалось, что в стихах заключена высшая гармония. Однако мир сейчас так негармоничен, обращение к прозе было бы логичнее. Да и мороки с ней меньше…
– Не знаю, что вам сказать, – улыбнулся месье, и на этот раз его улыбка выглядела более естественно. – Красота спасет мир, так сказал великий русский писатель, а поэзия – это красота в чистом виде. Вот послушайте…
Вооруженный зреньем узких ос,
Сосущих ось земную, ось земную,
Я чую все, с чем свидеться пришлось,
И вспоминаю наизусть и всуе.
И не рисую я, и не пою,
И не вожу смычком черноголосым:
Я только в жизнь впиваюсь и люблю
Завидовать могучим, хитрым осам.
О, если б и меня когда-нибудь могло
Заставить – сон и смерть минуя –
Стрекало воздуха и летнее тепло
Услышать ось земную, ось земную…
– Разве это не прекрасно?
– Да, – как поклонница Осипа Мандельштама я не могла не согласиться.
Месье Вивант читал и другие стихи. Цитируя строки из любимых поэтов, он словно вывязывал особый поэтический узор, вплетая в него Пушкина и Тютчева, Бодлера и Верлена, Мандельштама и Бродского. То, что они жили и творили в разное время, не имело значения. Язык метафор и сравнений вечен, и поэты, переходя с темы на тему, будто вели друг с другом нескончаемый разговор. Не обошел месье стороной и румынских авторов, и вскоре Эминеску, Александри и Стэнеску гармонично влились в общий хор. Поэтический водоворот подхватил меня, закружил, унося в другое пространство, туда, где царили слова, мелодика, ритм…
Но вот картинка сменилась, я уже не благодарный слушатель, а участница. Я снова маленькая девочка, поджав под себя ноги, сижу на диване. Где это я? Ах да, в доме на бульваре Негруцци, где прошло мое детство! В руках у меня книга – «Сказка о царе Салтане», АС Пушкин. Буквы на обложке вспыхивают золотом, едва на них попадает солнечный луч. Прижавшись к моему боку, горячий как грелка, дремлет кот Васька. И на душе у меня так спокойно, как может быть спокойно только в детстве, когда все горести кажутся далекими, а то и вовсе несуществующими. От полноты чувств мне сдавило грудь. Я шумно задышала и… проснулась.
Щекой я лежала на своей руке, которая в свою очередь устроилась на столе. Я подняла голову и потерла глаза. Ничего не изменилось – я по-прежнему была в Академии Наук. Исаак Давидович, сидя за столом с другой стороны от меня, водрузив на нос очки, читал какую-то книгу. Небо за его спиной в предчувствии скорых сумерек порозовело, и все эти многоэтажки, тополя, на которые не так давно смотрел месье Вивант, – всё-всё отливало нежным розовым светом. А кстати, где он?.. Я оглядела комнату. Но кроме нас с Гольденбергом, больше никого не было.
– Мария, вы проснулись! – радостно вскричал Исаак Давидович. – Признаюсь, я уже стал волноваться. Здание на ночь закрывают, и нам с вами пора по домам.
Я почувствовала, что краснею от смущения. Ну и ну, я заснула! Как такое вообще могло случиться? Хотела что-то сказать, но Исаак Давидович опередил меня:
– Не переживайте, дорогая. День выдался непростой. Еще эта жара… Вот вас и сморило. Мы с Вивантом не стали вас будить. Он ушел, торопился по делам, а я остался.
– Зато благодаря вам я вспомнил детство, – добавил Исаак Давидович и застенчиво улыбнулся. – Книг-то я здесь не держу, только научные. А на днях сотрудница внука приводила. Так он книгу забыл. «Сказка о царе Салтане». Я читал, конечно, но это было так давно, словно в другой жизни. А сейчас вот с удовольствием перечел. Прекрасная вещь, я вам скажу, просто прекрасная! А оформление какое – восторг!
Я посмотрела на книгу, которую протягивал мне Исаак Давидович. При взгляде на белоснежную лебедь, что, расправив крылья, казалось, вот-вот взлетит с обложки, меня взяла оторопь. Именно эту книгу я видела в своем сне.