Идишкайт
У израильтян имеется секретное, необоримое оружие. И это вовсе не атомная бомба, про которую мы всё давно всем разболтали, а «особые обстоятельства». Это такая необходимая магическая штука, без которой в Израиле никто не является ни в одно государственное учреждение. Без нее мы все давно превратились бы в покорных жертв различных не подходящих нам правил и неудобных порядков.
Израильских чиновников, служащих, врачей, стражей порядка и юристов тоже никакие законы и установления не лишат права на собственную человечность. Ни один полицейский не откажется помочь красивой девушке совершить параллельную парковку, ни один таксист не побоится поехать ради нее против движения, и ни один шофер не упустит возможности высказать женщине с полной откровенностью собственное компетентное мнение о ее водительских способностях.
Любое знакомство начинается и заканчивается поиском общих знакомых. Ничто, нигде, никогда не свершается бездушно: каждая случайная встреча, обращение в инстанции, ожидание в очереди, поездка в общественном транспорте, покупка фруктов на рынке или газеты в ларьке, да просто выход на улицу – это общение, неизбежное вступление в человеческие отношения, иногда приятные, иногда раздражающие, но никогда не оставляющие равнодушным.
***
В процессе оформления различных дел мне срочно понадобилось составить доверенность. Я находилась в тот момент в деловом центре Иерусалима, где вход в каждое здание увешан латунными табличками офисов, и решила обратиться к первому попавшемуся адвокату, имеющему нотариальное право заверять документы.
Поначалу мне не везло. Я обходила подъезд за подъездом старых зданий, построенных еще при британском мандате, терпеливо поднималась по стертым мраморным ступенькам, потерянно бродила по длинным темным коридорам, стучалась в закрытые двери, но все нотариальные конторы оказались либо наглухо запертыми, либо оснащенными ничего не знающими и не ведающими секретаршами.
В Америке, где я временно проживаю уже который год, клерки-нотариусы удостоверяют подпись или копию документа в любом учреждении, причем не за сотни шекелей, как в наших палестинах, а за пару долларов, а клиентам своего банка так и вовсе бесплатно. Но на Ближнем Востоке адвокаты с правом капать растопленным сургучом оказались редки, как амурские тигры на Дальнем. Этот ненормальный для еврейского государства дефицит нотариусов, к сожалению, объяснялся не столько окончательной победой прогрессивных идеалов сионизма, перековавшей галутных юристов на мечи и орала более потребных стране ремесел, сколько успешным торжеством гильдии крючкотворов над конкуренцией и запросами рынка.
И всё же после упорных поисков один обнаружился – дряхленький пергюнт, из тех, что назло жене каждое утро тщательно повязывают галстук и добредают до присутственного места, дабы там с усердием мешать перенявшим дело отпрыскам.
Ветхий обломок юриспруденции, похожий на покосившийся гриб, давно переживший собственную клиентуру, редкой клиентке страшно обрадовался. Он важно велел молоденькой помощнице сочинить требуемый документ, а сам тем временем принялся рассказывать мне во всех подробностях историю своей далекой юности, начиная с того момента, как он окончил с золотой медалью гимназию в Киеве и его послали учиться в Вену. Там был антисемитизм, и мой собеседник уехал в Мюнхен. Там тоже свирепствовал антисемитизм, и старичок – тогда он, конечно, был желторотым отроком, – двинулся дальше, в Брюссель, где, вы будете смеяться, тоже было не без антисемитизма, поэтому в 1937 году везунчик умудрился перебраться оттуда в Палестину.
Столько лет минуло с той поры, но еще не поздно, в назидание нынешним, прибывающим на всё готовое и всем недовольным, пожаловаться на хрестоматийные трудности жизни в тогдашней Палестине!
— Мы с Вальтером и Отто построили Тель-Авив, – скромно замечает стряпчий. – Нахум вам будет говорить, что он тоже строил, но ради бога, вы ему не верьте! Он так берег свои руки скрипача, что от него не было никакого толка! А в свадебное путешествие мы с Эстер поехали в Бейрут, там было почти как в Европе.
Мой собеседник вытирает слезящиеся глаза аккуратно свернутым свежим батистовым платком. Я опасаюсь, что Вальтер, Отто и Нахум, подобно невообразимым идиллическим вояжам по колониальному Среднему Востоку, остались лишь в памяти моего собеседника. Да и в Европе тогда было совсем не так, как должно быть в Европе. Зато существует белый город Тель-Авив и появились многочисленные дети, внуки и правнуки. Их фотографиями украшен кабинет, и я узнаю, что каждый из них – редкий умница, исключительный талант, гордость семьи и надежда нации.
Затем нотариус расспросил меня, откуда родом моя семья, и долго вспоминал моих предков по материнской линии – киевских Рубинштейнов. Потом всплеснул руками: «Так это же Рубинштейны – родственники Елены Рубинштейн! Ну как же, как же! Очень, очень приличные люди». Наконец тщательно подписал доверенность, аккуратно накапал красного воска, любовно приложил ленточки, старательно оттиснул внушительные печати и довольно обозрел творение своих дрожащих рук.
Прощался он со мной уже как с близким, родным человеком, долго тряс мою руку в старческих веснушчатых ладонях и настойчиво передавал сердечные приветы моим давно покойным предкам, хотя нормальное течение событий грозило предоставить ему шанс увидеться с ними первым.
Неуместный порыв обнять старикана я, разумеется, подавила.
Действительно, в Америке эти нотариусы сидят повсюду, в любом банке и на почте, но ни один из них ни единожды не поведал мне своей судьбы, и ни один из них, удостоверив документ, не прощался со мной, называя «дочкой».
Неудивительно, что и подпись их ничего не стоит.
Аэропорт Бен-Гурион
Во всем мире люди черствые, близких своих не любят, радоваться им не умеют и видеть их не желают. Это очевидно в аэропортах – сплошь да рядом радушный прием прилетевшим обеспечивают лишь наемные шоферы с именами на картонках.
Но израильский аэропорт отличается от остальных аэропортов мира, в нем не просто кончаются странствия, в нем кончается галут. Ибо сказано – не хорошо быть человеку одному, и никто из прибывших не подбирает с багажной карусели неподъемное бремя неприкаянности и одиночества.
А если вы не верите мне на мое честное слово, то выехайте сами в Тель-Авив, и вы убедитесь, что хава, нагила хава ве нисмеха – это точный текст инструкции по поведению на территории аэропорта Бен-Гурион. Увы, люди черствеют и привыкают к хорошему, и уже не каждое удачное приземление самолета «Эль-Аль» празднуют счастливые пассажиры аплодисментами, всхлипами и дружным распеванием «Эвену шалом алейхем», но всех долетевших по-прежнему ожидают картины родственной привязанности, по сравнению с которыми рембрандтовская встреча блудного сына – упражнение в бессердечии. Запаситесь друзьями и родственниками на Святой Земле, и вас встретят так, что вы позавидуете шолом-алейхемовскому сироте.
В некоторых малодушных странах, на которых Господь возложил испытание туристами, искреннюю радость подменяют национальными ансамблями, затевающими казенные пляски меж паспортным контролем и таможней. Лукавые аборигены навешивают на жертв чартеров пластиковые гавайские венки и фотографируют свое фальшивое гостеприимство. Однако растроганный путник припомнит судьбу капитана Кука, когда ему предложат приобрести эту фотографию по стоимости Рембрандта. А невыкупленные снимки наверняка передают Интерполу.
И лишь в Бен-Гурионе умеют радоваться вернувшейся из пятидневного вояжа теще, как нашедшимся коленам Израилевым! В ожидание одноклассника мы вкладываем многовековые чаяния Мессии, обретшие друг друга после недельной разлуки супруги творят миф о крепости еврейской семейной ячейки, а благополучно долетевшего отпрыска встречают, как Гагарина с орбиты.
Почин торжественно принимать возвращающихся в Страну Обетованную всем семейством до седьмого колена зародился еще в те далекие времена, когда бессменная рабочая партия в лучших социалистических традициях взимала со своих граждан за право выезда изрядные пошлины. Вояж в заморские края («Вся Европа в 10 дней») свершался тогда единожды в жизни, с баулами, туго набитыми консервами и пакетиками супа, но с пустыми руками не возвращался никто. Всех родных и любимых ждали царские подарки из отделов распродаж в «Тати» и «99 центов».
В девяностые годы ликование при воссоединении семей и старых друзей уподобило приземление каждого рейса прорыву блокады Западного Берлина американским воздушным мостом. Приз за сердечность легко выигрывали кавказские евреи. Они оккупировали аэропорт большими кланами, с гигантскими видеокамерами, с мангалами, со знаменами, с венками, с песнями и плясками, а обнимались и целовались так, что у завороженных зрителей текли слезы. Где-то за паркингом блеяли предназначенные на заклание овцы.
Страна не считалась с расходами на трогательные встречи. Ради того, чтобы прибывшие на ПМЖ почувствовали себя на своей исторической родине желанными (ну, первые пару часов, дальше уж как получится), государство содержало армию чиновников, встречавших у трапа филологов, математиков и скрипачей распростертыми объятиями и направлениями на успешную абсорбцию в прекрасные шатры городка развития Йерухам, украшения пустыни Негев. В проходах терминала раввины-подвижники накладывали на растерянных прилетающих филактерии. Действовало волшебно, после этого любая местная действительность новичкам уже была нипочем.
Дабы родственники не толпились прямо на посадочной полосе, зал ожидания Бен-Гуриона перегородили барьерами. Одновременно в недремлющей еврейской голове родилась оригинальная идея повесить над выходом в этот зал огромный экран, на котором виднелись приближающиеся пассажиры. Это помогало не чуждым военных навыков встречающим выбрать правильный момент для решительного штурма хлипких перегородок. Фараон не смог удержать народ мой, где уж алюминиевой стойке!
Если израильтянина в аэропорту никто не приветствует, то и на похороны его не явится ни единая душа.
К двухтысячному году назрела необходимость возвести храм, достойный этих встреч. Юбиляр, конечно, мог прибыть в Иерусалим и на белом ослике, но остальные паломники, Папа Римский включительно, миновать Бен-Гурион не могли. С опозданием на пару лет, но что такое пара лет пред лицом двадцати веков, которые смотрят на нас с высоты контрольной башни?! – построили новый терминал, обширней пирамиды Хеопса, помпезностью утирающий нос творению царя Соломона. Это сооружение – воплощенная в камне мегаломания моего народа. Уверена, теперь в нашей перенаселенной стране многие навещают аэропорт просто в качестве психотерапии и в поисках нескончаемых, неосвоенных просторов.
Так что, если не считать соблазнов дьюти-фри, израильтяне путешествуют исключительно ради удовольствия вернуться и быть встреченными. И когда на Землю прилетят инопланетяне, человечество должно доверить первую встречу израильтянам. Дружественный контакт будет обеспечен.
Бодался теленок с дубом
Государство Израиль на заре своей было благословлено плеядой мужественных, необыкновенных личностей, направивших ход истории в желательную нам сторону. Подобно царю Давиду, это были великие люди со своими слабостями, пороками и недостатками, они шагали и оступались, ибо нелегкий труд – прокладывать дорогу целому народу. Для чего Всевышний столкнул меня со многими из них? Полагаю, для того, чтобы я поведала об этих встречах, и если он продлит мои дни и ваше терпение, я непременно сделаю это, «без гнева и пристрастия», но в полную силу отпущенной мне скромной способности увидеть и рассказать.
***
Организация, в которой я в конце 90-х работала пресс-секретарем, привозила в Израиль на учебу детей из «стран СНГ». Чтобы не творить добро в кромешной тьме, мы пригласили полюбоваться делом наших рук президента Израиля.
В согласованный день, с подобающей помпой и огромной свитой, в иерусалимский интернат прибыл седьмой президент государства Эзер Вейцман. Его терпеливо ждали охрана, толпы журналистов, орды фотографов, съемочные группы всех израильских каналов, стайка учительниц и даже дети.
Все расселись. Я очень удачно оказалась рядом с военным атташе президента, красивым полковником. Мне нравятся военные, к тому же надо как-то пережить приветственные речи и концерт детской самодеятельности. Пока воспитанники гулко притоптывали еврейско-славянскими босыми пятками в наскоро выученных сиртаках хоры, полковничье колено производило рекогносцировку в районе моего колена. Официальная часть показалась даже коротковатой.
Но едва мы уныло потянулись за почетным гостем по классам и дормиториям, как скуку разогнал мятый, нечесаный Цви, он же бывший Гриша – решительный представитель крайне правого русскоязычного листка, назовем его «Наш путь», чей тираж поддерживался несгибаемой верностью сионистским заветам и программой российского TV. Цви прорвал кордон израильских конкурентов и подскочил к президенту.
– Мар (господин) Вейцман! – закричал он на своем недопеченном иврите.
Президент, разбалованный тем, что обе каденции все обращались к нему «квод а-наси» («Ваша честь»), немножко удивился, но какой спрос с новоприбывшего?
Оказавшись в свете юпитеров трех государственных каналов, напористый Цви строго спросил президента на том иврите, которого колумнисту с лихвой хватало для повседневных нужд – ведения на русском языке острой, хоть и односторонней идейной полемики с израильскими леваками:
– Как вы относитесь к то, что может подписать мирный договор? С Палестинская Автономия?
Пока размякший в облачке благодарных за светлое детство российских девочек кавалер чехословацкого Ордена Белого Льва моргал и приходил в себя, пока очухивались приближенные, несгибаемый Цви успел запустить в идеологически заблудшего главу государства последней гранатой высокой идейности:
– Если ты участвовать – это предавать Великий Израиль!
Вейцман оторопел. Все думают, что они лучше всех, но Вейцман-то это знает.
У президента было много слабостей. И карьера его вскоре после описываемого случая закончится много хуже, чем ему, наверное, хотелось бы, – финансовыми обвинениями, которые вынудят непобедимого файтера уйти в отставку. Но кое-какие заслуги перед родиной у генерала Эзера Вейцмана, военного летчика, имелись. Строго говоря, не меньшие, чем у патриота Цви. Как-никак Эзер боролся за создание Израиля в рядах Эцеля и Хаганы, был командиром израильских ВВС, руководил операцией, за три часа расщепившей на атомы египетские ВВС в первый же день Шестидневной войны… К тому же, на стороне Вейцмана аристократическое происхождение, шармантность и высокомерие. И Орден Белого Льва вдобавок.
Не только Вейцман знает, что он лучше всех. Все это знают, даже чехи.
А тут какой-то с трудом изъясняющийся репатриант?!
За словом в карман прежний глава Оперативного отдела ЦАХАЛа никогда не лез, к радости средств массовой информации и к сожалению всех остальных. Он побагровел, окинул косноязычного политического оппонента ненавидящим взором и спросил:
– В армии служил?
– Нет, – обалдел Цви от такой нечестной попытки перевести на мелочи судьбоносный разговор. – Я про мирные договор, что он – плохо.
– Чего же не служил-то? – участливо спросил бывший министр обороны.
– Н-не взяли, – гордо вскинул буйную голову Цви.
Президент выискал взглядом поверх толпы своего военного атташе, который мигом забыл о существовании пресс-секретарей с коленками.
– Одед, позаботьтесь, чтобы этому молодому зелоту не было отказано в его священном праве служить в израильской армии и защищать Великий Израиль! Проследите, чтобы его обязательно взяли! – с отвращением отпечатал Вейцман, развернулся и пошел дальше.
Праздничный настрой и хорошее настроение покинули президента, Эзер небрежно заглянул в пару-тройку классов, рассеянно похвалил млевших от его обаяния учительниц, и направился к машине.
Красный как рак, гордый учиненным дебошем, хоть и неприятно пораженный возникшей перспективой призыва, стоял Цви перед Одедом, пока тот записывал номер его удостоверения личности.
Все знают, что Вейцман лучше всех, и он знает, что все это знают. И Гриша-Цви, конечно, тоже это знал. Полководец-президент и никому не известный журналист померились силами, и, как и следовало ожидать – нарушитель президентского спокойствия был смят прицельным огнем, как египетские самолеты – даже не взлетев. Гриша не мог не понимать, что столкновение с Вейцманом кончится для него неприятно, а всё же пошел к барьеру.
Это, конечно, не победа в Шестидневной войне, но тоже требует мужества.
Увы, ни один телеканал впоследствии не показал этот маленький конфуз, и ни одна газета не написала об этом малозначимом инциденте. Я, разумеется, хотела! Но работать в Еврейском Агентстве-Сохнуте мне на тот момент еще не надоело, поэтому мое казенное перо в официальном пресс-релизе вывело восторженную поэму о том, что президент страны г-н Вейцман посетил интернат, в котором учится молодежь из стран СНГ, и отметил, что подобные программы заслуживают всяческого содействия и поощрения…
Все лучше всех, и все при этом – как все. Кроме Вейцмана и Цви.
Вид на Дозорную гору
Еврейский университет в Иерусалиме начинался с четвертого маршрута автобуса, набитого заспанными студентами. Автобус петлял по горе Скопус (Дозорная гора) и сбрасывал алчущих знаний в темном тоннеле, смахивающем на проход в потусторонний мир. Кампус моей альма-матер был выстроен в 60-х годах безумцем, воплотившим из собственных кошмаров мрачный запутанный лабиринт. В глубине проходов иерусалимского Хогвартса наверняка скрывались переходы в иную реальность. Поиски нужной аудитории каждый раз подвергали умственные и психические способности абитуриентов жестокой проверке. Зато добравшихся до лекционных залов встречали гигантские панорамные окна с роскошными пятизвездочными видами на Старый город и тяжкий спертый воздух, многократно использованный предыдущими классами.
Эти виды Иерусалима служили иллюстрацией к половине изучаемых мной тем. Перед поступлением я тщательно проштудировала университетский буклет, и из всех предлагаемых наук на стыке желаемого и доступного оказалась любимая с детства история. Еще в шестом классе я ненароком заняла по этому предмету второе место на московской олимпиаде, и этот приз был особенно дорог в обрамлении трояков по математике, химии и физике. Любящего историю Иерусалим поддерживает не только видами, но и всеми тремя тысячами лет своего существования, и, попав в лучший университет Израиля, я твердо намеревалась быть примерной и старательной, выполнять все задания, аккуратно конспектировать лекции и читать сплошняком необъятную англоязычную библиографию.
На английский, после неоконченной московской французской спецшколы, пришлось приналечь. «Приналечь» – сказано деликатно. Дабы внедрить грамотность в нехоженые дебри моего лингвистического сознания, следовало не просто приналечь, а навалиться на вечную мерзлоту собственного удручающего невежества со всей возможной горячностью. К счастью, оказалось, что, если год за годом преодолевать тысячи тысяч страниц абракадабры учебников, английский усваивается сам собой, легко и просто.
Профессора превосходили друг друга в известности и в оригинальности. В коридорах мелькала развевающаяся сутана доминиканца – богослова и профессора философии отца Дюбуа. Мартин ван Крефельд – военный историк и консультант министерства обороны США – развивал спорную доктрину, призывавшую Израиль поддержать приобретение арабскими странами атомного оружия. Он уверял, что подобное «противостояние страхов» принесет наконец на Ближний Восток желанный мир, и считал, может, не без основания, что ничто так не вразумляет пылкие мусульманские головы, как атомные эскадры в международных водах. Я не застала Йегошуа Правера, крупнейшего в мире исследователя крестоносцев, но мои семинары по средневековой истории вел его ученик Беньямин Кедар, заставлявший израильских дембелей держать равнение на Оксфорд и Кембридж. На кафедре славистики местных недорослей просвещали Илья Захарович Серман и Елена Толстая, а идишист Иосиф Гури требовал переводить на иврит непереводимые одесские рассказы Бабеля. На семинаре «Влияние идей Просвещения на Французскую революцию» бок о бок со мной изучала многообещающую тактику якобинцев девушка – ответственный секретарь парламентской фракции «Ликуда». Нам преподавали и «совъетологию», но она стремительно ветшала от семестра к семестру, не поспевая за реальностью перестройки. Мой вклад в эту науку выразился в опросе двух десятков русскоязычных израильских писателей, единодушно подтвердивших, что репатриация обогатила их неоплачиваемое творчество.
Причудой памяти всё то золотое время, когда «бакалавр» звучало гордо, вспоминается хрестоматийно прекрасным: студенческая демонстрация, разогнанная слезоточивым газом полицейских, допущенных администрацией на суверенный, по преданиям, кампус, возвышенная стесненность в средствах, которую не следовало путать с бедностью, но похожая на нее, как Мэрилин Монро на Норму Джин Бейкер, приятельство с вундеркиндами и дружба с очаровательными чокнутыми. Между лекциями голову, направлявшуюся в библиотеку, ноги упорно несли в кафетерий гуманитарного факультета. Там за чашкой кофе или какао щедрого обладателя лишней сигаретки постоянно поджидало несколько приятелей из подобравшейся на кампусе «русской» компании, которая была (во всяком случае, в собственных глазах) самой блестящей, самой интеллектуальной и самой элитарной студенческой группировкой, к аборигенам относившейся с легким снисхождением. Это нам удавалось до тех пор, пока набравшая силу Большая Волна приезжих из развалившейся империи не привезла с собой собственный стиль, не обрела собственных кумиров и, в свою очередь, не научилась презирать провинциальных старожилов, плесневевших все основополагающие годы перестройки в своих палестинах.
Самые целеустремленные и простоватые из нас благополучно и в поставленные сроки преодолели требуемый минимум наук, забросили показушное, робкое и бесцельное противостояние истеблишменту (хочется верить, что оно всё же было) и разбрелись по жизни дипломатами, госчиновниками или журналистами. От покорения дальнейших академических высот меня отпугнули латынь, излишек более способных конкурентов и осточертевшее хроническое безденежье.
Самые одаренные и любознательные, подозреваю, навеки остались блуждать по путаным коридорам и лестницам жуткого кампуса, пугая новичков длинными списками собственных публикаций. Таким «вечным» студентом, потерявшим способность существовать вне академии, как кит вне воды, был мой добрый приятель – немец Кристоф, очарованная душа, уже на первом курсе начавший публиковаться в научных журналах и сочиняющий бесконечный докторат на необъятную и неохватную тему из всеобъемлющей немецкой философии. С тех пор он неизбежно эволюционировал в профессора, и я надеюсь, что ему по-прежнему хорошо в этом бункере-башне слоновой кости.
Мне же от студенческих лет остался лишь диплом summa cum laude и любовь к истории, потому что есть у этой дисциплины чудесная способность продлевать нашу короткую жизнь как угодно далеко в прошлое.