Иерусалимские картинки
Йосл Бирштейн (1920-2003) в Израиль приехал в 50-е годы. Был пастухом в кибуце, жил в Нацерет-Илите и Иерусалиме. Писал на идише и иврите, автор нескольких романов и сборников рассказов.
Звук тишины
Я взял две корзинки и отправился на рынок Махане Иегуда. Хотел зайти не с улицы Яффе, а с противоположного конца, но там вход был запружен народом. Пришлось ждать. Было очень жарко, я встал в тень от электрической опоры и начал ждать. Рассосется толпа, и я войду.
Подъехал грузовик и стал выруливать к воротам. Я не сумел протолкнуться, а грузовик пройдет? Это как? Большой желтый американский Mack. Водитель, сидя в своей кабине на втором этаже, сигналил и медленно вел машину вперед. Сигналил и двигался.
Люди отходили в стороны, теснились, но давали дорогу грузовику. С моего места казалось, что толпа заглатывает автомобиль. Такое я видел впервые.
В бытность пастухом в Эмек Израэль я однажды забрел со своим стадом овец на какое-то пустынное поле и там наблюдал, как в гуще сухих колючек большая черная змея заглатывала белого зайца. Вокруг была абсолютная тишина. Ничто не двигалось. Чуть шевельнулся сухой лист на тонком длинном стебле сорго и затих. Даже осел возле меня не шевелил ушами. Спокойствие во всем.
…Когда грузовик въехал, толпа снова запрудила проход. И тут послышался тонкий звук колокольчика – мыслями я по-прежнему находился на том заброшенном поле, и мне почудилось, что это звук колокольчика на шее одной из овец.
Однако это был проходивший мимо меня слепой старик с посохом в руке, а ниже колен у него были привязаны колокольчики. Он тоже направлялся ко входу на рынок.
Ну ладно, сказал я себе: змея проглотила зайца, толпа поглотила грузовик, но как слепой пойдет по рынку?
У первого лотка он прикоснулся к висевшей там грозди бананов. Затем шаг за шагом миновал, касаясь, большой ящик с огурцами. Я оставил свое место в тени и поспешил за слепым, наблюдая, как тот двигается среди сезонных плодов и овощей. Он погладил апельсин на вершине оранжевой пирамиды, и я потерял его из виду.
Еще несколько секунд слышался звук того колокольчика, который среди шума и гвалта рынка пробудил во мне звук тишины и спокойствия из молодости.
Самовар
В квартале, где большинство улиц носит имена пророков ТАНАХа, я искал улицу Шломо а-мэлех.
– Как, и он среди пророков? – вопросом на вопрос ответила мне старушка в парике из волос медного цвета.
Довольная, что я поговорил с ней на идише, она попросила меня взять ее тяжелый самовар и донести до площади Шабат – там очищают посуду к Песаху.
– Пока ищешь улицу Шломо а-мэлех, – рассуждала она вслух, – будет хорошо, если сначала поможешь исполнению заповеди к празднику.
Ее зять, как она сообщила мне, всё время исполняет заповеди.
– Он очень строг в этом, – добавила она не без гордости и заявила, что мне будет очень полезно встретиться с ним.
Сообщив о своем зяте, старушка попросила меня рассказать что-нибудь о себе. Однако я был не в состоянии нести на плече самовар и что-то рассказывать. К тому же из-за царившего вокруг шума она бы ничего не услышала. Я также должен был быть осторожен, чтобы не наступить на кого-нибудь, и чтобы не наступили на меня.
Старушка была права: казалось, все жители квартала были на улице, торопились исполнить заповеди. А те, кто не торопился, наверное, изучали Тору. Мы прошли мимо двух евреев, которые стояли, упершись животами друг в друга, и спорили о каком-то сложном месте в Гемаре. Если бы не самовар на моем плече, я мог бы легко пройти под мостом из их животов, так широк был проход.
Я успел шагнуть в сторону, чтобы дать дорогу повозке, полной пакетами с мацой, которая громыхала вниз по крутому спуску улицы. Повозку преследовали три ученика ешивы, и перед моим взором стремительно промелькнули длинные цицим и пейсы.
Судя по голосам, раздававшимся из открытого окна хедера, я понял, что юноши репетируют «Песнь песней» на старинный мотив, знакомый мне еще со времен моей учебы в хедере. Я переставил самовар на другое плечо и начал напевать ту мелодию из хедера: «…Песнь песней пел праведник из праведников, мудрец из мудрецов, пророк из пророков – царь Соломон».
И тут я вспомнил, что мне надо найти в этом квартале, погруженном в подготовку к празднику. Однако мы уже прибыли на площадь Шабат, и когда я, наконец, опустил самовар на землю напротив Банка Леуми и перевел дыхание, я мог рассказать старушке в медном парике что-то о себе.
Красотка
Водителю было трудно закрыть переднюю дверь. Он просил, чтобы больше не поднимались, но люди не слушали его и продолжали проталкиваться в автобус. Один застрял, и, когда дверь закрывалась, его рука осталась снаружи. Водитель взглянул в зеркало заднего вида на толпу в салоне и про себя пожаловался на жару, которая воцарилась в стране, и на странное поведение ее жителей. Когда пассажир в дверях высвободил руку, автобус тронулся.
Тут одна женщина, сидевшая сразу за водителем, вдруг вспомнила, что ей нужно было сойти. Она просунула руку в окошко в пластиковой перегородке и стала тыкать пальцем в спину водителя, громко восклицая: «Минутку! Минутку!»
Водитель остановил автобус, но женщина не успокаивалась. В ужасе от одной мысли, что, если бы автобус не остановился, ей пришлось бы пешком идти назад целую остановку, она почти закричала: «Посмотрите на мою ногу!», но из-за тесноты в салоне никто не мог увидеть ее искривленную ногу. При этом женщина подняла свою палку – тонкую, из какого-то сухого дерева, всю в сучках до самой изогнутой ручки.
К передней двери было не пройти, поэтому женщина начала проталкиваться к заднему выходу.
«Ох ты, Господи», – сокрушенно причитала она, опасаясь, как бы водитель не передумал и не поехал, пока она не успела сойти. Водитель, в свою очередь, начал ее поторапливать, произнося: «Ну, госпожа», – а за ним и некоторые пассажиры начали подгонять ее: «Ну же, госпожа…»
С горем пополам, под взглядами всего автобуса, женщина уже было добралась до заднего выхода, где ее ждала широко открытая дверь, как вдруг взглянула на мужчину, который помогал ей выносить корзину:
– Шломо! Шломале Гартштейн?!
И тут, вместо того, чтобы выйти, она начала расспрашивать мужчину, где это он пропадал вот уже тридцать лет, и объяснять ему, что вообще не знала, что он жив и находится в стране, в Иерусалиме, и какое чудо, что она встретила его здесь, в автобусе. Она взглянула на распахнутую дверь и растерялась, не зная, что делать: то ли сойти и опять потерять друга юности, то ли поехать с ним, но потом терпеть боль в ноге, возвращаясь назад пешком.
Салон тем временем начал подавать голос. Водитель возвысил тон своего «Ну, госпожа», и уже почти все пассажиры вторили ему.
Человек, которого назвали Шломо, взглянул на распухшую ногу женщины, на ее палку… Лицо женщины было покрыто темными пятнами, которые напоминали сучки на палке. Из одного такого пятна на шее рос длинный и жесткий волосок.
– Шифра! Шифрале ди шейне! Красотка! – воскликнул мужчина на идише и тут же поведал всем, что там, в местечке, не было ни одного молодого парня, кто не был бы готов умереть ради нее.
Водитель тронул было автобус, так и не закрыв дверь, но тут же остановил его. Женщина вышла под гром не смолкающих «Ну же, госпожа!».
Она обернулась в сторону удаляющегося автобуса и закричала: «Где же я снова найду тебя, Шломо? Ву бисту Шломале, ву бисту?..»
Полицейский
Высокий полицейский рассказал мне, как пройти, и даже прошел со мной до улицы Елина в квартале Макор Барух. Там праздновали внесение нового свитка Торы, и я шел посмотреть на толпу веселящихся.
А полицейский пришел как раз попросить их разойтись. Он сердился, потому что после долгого и тяжелого дня, усталый и уже собравшийся домой, он был послан начальством разобраться с этим шумным сборищем, к тому же организованным без разрешения. Он не понимал, что тут можно праздновать в середине зимы – на улице, в холод, на промозглом ветру. Уже почти ночь, и на этот раз – обещал он водителю, остановившему автомобиль у въезда на улицу, поскольку не было возможности проехать, – на этот раз он никому не позволит тут шутки шутить, и через минуту можно будет ехать дальше. Он разгонит всех без разбора.
Однако из какого-то динамика к толпе обратились на идише, а затем с переводом на иврит: танцевать и не расходиться. Детям обещали сладости. Одна девочка помчалась домой, привести младшего брата, и врезалась прямо в полицейского. «А как же Гирш-Хаймель?» – крикнула она.
Полицейский отпрянул от нее, достал из рюкзака книжку с бланками для штрафов и направился к черному тендеру, на крыше которого был установлен громкоговоритель. На борту тендера белыми буквами был написан стих из псалмов и адрес «Хевра кадиша». На крыше был также укреплен самодельный прожектор, который болтался от сильного ветра, и казалось, что его свет приплясывает под звуки песни.
Верующие танцевали, заняв улицу по всей ширине. Столпотворение людей в черном: шляпы, лапсердаки, бороды. Водоворот затянул и полицейского, который хотел найти руководителя торжества. Он схватил человека, державшего свиток Торы, и потребовал у него имя и фамилию. Танцующий ответил вопросом, спросив у полицейского его имя и имя его отца. В ходе этой словесной перепалки он вложил свиток Торы в руки полицейского, а его полное имя вдруг зазвучало из громкоговорителя, как веселая и протяжная мелодия, как имя вызываемого к чтению Торы:
– Приглашается полицейский Авраам-Моше, сын Ноаха-Нафтали!
Полицейский прижал свиток к груди. Кто-то помог ему засунуть штрафную книжку обратно в рюкзак. Потом ему поправили фуражку на голове, которая норовила свалиться. Освободили проход. Полицейский запел в голос и повел танцующую толпу в направлении синагоги «Ешива возвращающихся сыновей».
И тут началась веселая и радостная раздача сладостей детям. Они путались под ногами у танцующих, не отходя от них, и с полицейским во главе вся процессия двинулась к концу улицы.
Проезд еще не освободился, а рассерженный водитель уже завел двигатель автомобиля. Доехав до перекрестка, он с визгом шин развернулся.
Тут появилась та девочка, которая бегала за младшим братом, чтобы и он успел на раздачу сладостей. Теперь она тянула его за собой, тяжело дыша и торопясь, как та машина.
– Шнеллер, Гирш-Хаймел! Скорей! – торопила она брата, чтобы не упустить бесплатные конфеты, – и вдруг остановилась, увидев, что у черного тендера уже никого нет.
В конце улицы в сгущающейся темноте еще были видны последние танцующие, а здесь, возле тендера «Хевра кадиша» с болтающимся на его крыше прожектором, плясали только свет и тени.
Пальто
Когда водитель объявил: «Осторожно, дверь закрывается!» – я не раздумывал дважды, а со своего места в конце очереди рванулся и заскочил в салон. Какая-то грузная женщина с двумя корзинами, полными кур, протолкалась за мной. Тяжело дышащая, прижатая к закрывшейся двери, она улыбнулась мне слабой улыбкой, как бы объединяющей нас в этой ситуации: «Ну вот, мы внутри и едем». Одну корзину она продолжала держать в руке, вторую поставила у ног.
Тут на меня напустился некий почтенный еврей, сидевший на первом месте.
– Если у тебя нет сострадания к животным, – закричал он, – так ты мог хотя бы уважать людей!
Он, видите ли, не понимал, почему я со своими корзинами не мог дождаться следующего автобуса. Выговаривая мне, он смотрел негодующе. Однако, когда выяснилось, что корзины не мои, а полной женщины, сердитый угомонился и затих.
Куры тоже вели себя тихо, хотя в корзинах им было тесно. Не издавали ни звука. Беленькие, только иногда мелькали красные гребешки.
Стою, начал считать гребешки, и тут кто-то потянул меня за пальто. Я подумал, что в тесноте прижал ногами корзину с курами полной женщины, и, как мог, отодвинулся, однако она продолжала держать меня за край пальто. Пощупав ткань, она широко улыбнулась, показывая, что кое-что понимает. Обычное короткое зимнее пальто, зеленое, еще из тех времен, когда я был членом кибуца Гват. Я принял прежнее положение и приготовился услышать вопрос – она явно хотела что-то спросить.
– Личный вопрос, – начала она.
– Пожалуйста, – ответил я и попытался вспомнить, не встречались ли мы прежде. Женщина немного походила на нашу кладовщицу в Гвате. Ту самую, что предложила мне примерить это пальто. Помнится, был дождливый день, в кибуц приехал торговец с полным грузовиком пальто. Возле склада столпилось много наших мужчин, и когда подошла моя очередь, на меня надели это пальто, сказали «иди!», вот с тех пор я и хожу в нем.
– Пожалуйста, – повторил я, а сам прицелился на первое сиденье: тот пожилой еврей, который отчитал меня, нажал на кнопку с просьбой об остановке и явно собрался выходить. Автобус остановился на красный свет светофора, пешеходы пересекали перекресток, кто-то шел и по диагонали.
– У вас есть дядя в Филадельфии? – спросила женщина на идише.
– Да, – быстро ответил я и дал пройти человеку, который собирался выходить. Он опять на меня рассердился, потому что ему помешала корзина на полу. Теперь он выговаривал всему нашему поколению, поскольку мы утратили уважение к окружающим.
– Что это вдруг здесь эти курицы?! – кричал он.
Полная женщина тем временем уселась на его место и, когда автобус тронулся, склонилась ко мне, словно у нас с ней был общий секрет, и шепнула:
– Дядя и мне прислал такое пальто.
Уругвай
Когда задумываюсь, что когда-то хотел быть известным и мечтал увидеть свое имя напечатанным в каком-нибудь издании, сразу вспоминаю крестьянина из рассказа Льва Толстого «Много ли человеку земли нужно» – как он обходил участок земли. Сколько обойдет до заката солнца – столько его и будет. А как закончил обход с закатом – так и упал замертво.
Вот в заголовке рассказа Толстой и спрашивает: «Много ли человеку земли нужно?»
Какому человеку, задумался я, – живому или мертвому?
Однажды желание увидеть свое имя напечатанным привело меня в книжный магазин на улице Бен-Йегуда – первый этаж, Иерусалим. Там я встретил писателя Моше Стави[1], писавшего на двух языках – иврите и идише. Старенький, он стоял, согнувшись, и листал журнал на идише «Да» («Здесь»), издававшийся в Уругвае. Писателю кто-то сказал, что в журнале упомянуто его имя, и он приехал из Беэр Тувии посмотреть, что же написали о нем.
– А ты? – спросил он меня.
– Да и я тоже.
Говоря на идише, он удивился, что в такой мрачный зимний день («Хозяин и собаку не выгонит во двор») я не поленился из кибуца Гват, это же далеко, не меньше двух часов на автобусе, приехать сюда. И для чего – чтобы увидеть свое имя напечатанным в газете?
Я снял пальто и шляпу – в магазине было тепло – и стал ждать, найдет ли он в журнале свое имя и прочитает, что написали о нем. Потом журнал возьму я и поищу свое имя.
Он листал и листал. Дышал тяжело. Просмотрел до конца. Вернулся в начало. Безрезультатно просматривал каждую страницу. Не нашел своего имени. Рассердился на меня. На других молодых, кто, как я, могут проехать большие расстояния, до Уругвая, а он – известный писатель, чье имя в прошлые времена упоминалось в одном ряду с Й.-Л. Перецом и Шолом-Алейхемом, – он забыт.
– В номере «Ди Голдене кейт» вашему творчеству посвятят двадцать страниц, – решил я утешить его. И я это не придумал, а прочитал анонс в газете.
– Я ждал этого восемьдесят лет, – проворчал он. И возвысил голос, чтобы все в магазине услышали:
– Восемьдесят лет!
Я увидел свое будущее… Долгие годы, а в финале – двадцать страниц.
Моше Стави вдруг успокоился – он увидел и тихо прочитал, что написали в журнале обо мне: «Жаль, что Йосл Бирштейн скончался преждевременно. Жаль».
С того дня прошло много лет, я уже живу в Иерусалиме, и сегодня, когда я иногда прохожу мимо здания на улице Бен-Йегуда, в котором по-прежнему размещается книжный магазин, на далеком горизонте маячат двадцать страниц, которые я все еще продолжаю ждать. А в памяти у меня продолжает звучать голос Моше Стави, который тогда, в магазине, передав мне журнал, уже на выходе пробормотал себе под нос: «Уругвай, Уругвай…»
Клад
Именно водитель автобуса – это он рассказал мне о сокровище, спрятанном где-то в России. Я сидел на первом месте сразу за его кабиной, и он говорил со мной, посматривая в зеркало над рулем.
На предпоследней остановке вышли все, кроме меня и еще одного мужчины на последнем сиденье. Водитель не трогался с места, ожидая, пока некая старушка не закончит обходить автобус кругом, заглядывая во все окна. Затем она сказала ему: «Он не приехал».
– Она что – ожидает Мессию? – просил я.
– Она ждет искателя клада из Москвы, – ответил водитель.
Езды до конечной остановки две-три минуты, и он успел рассказать мне, что во время Второй мировой войны, когда германская армия приблизилась к Москве, семья этой старушки решила эвакуироваться в Ташкент. Это была семья торговцев мясом, а там, где есть мясо – есть золото. Его было опасно брать с собой, да и тяжело везти, вот они и решили спрятать его на кладбище – в могиле недавно скончавшегося главы семьи. Могила была свежая, и не должно было вызвать подозрений, что они как бы еще ею занимаются. Однако в последний момент передумали и закопали клад под одним деревом в старом московском парке: побоялись, что если кто-нибудь найдет золото в могиле, то по имени покойника смогут выйти на еще живых.
По окончании войны семья вернулась в Москву, и сын этой женщины, который прятал сокровище, отправился в парк, чтобы откопать его. Вдруг оказалось, что там много похожих деревьев. И начались поиски…
Сначала никто не волновался, потому что знали, что золото на месте, а найти его – это только вопрос времени. Но когда власти разрешили еврейскую эмиграцию, члены семьи запаниковали, поскольку боялись, что ворота выезда не останутся открытыми навсегда. Перед семьей встала дилемма: уехать в Эрец Исраэль и зажить на свободе – или остаться в галуте и продолжать искать клад.
Тогда, в Москве, семья единогласно решила – уехать, но и продолжать искать…
С того времени прошло много лет. Оставшийся в Москве сын женился и обзавелся детьми. От некогда широко открытых ворот осталась небольшая щель, но поиски продолжаются. Из Израиля московскому кладоискателю пишут: пожалей свою несчастную мать, брось искать это золото и приезжай. Однако он стоит на своем – верну семье клад, даже если придется искать его до конца жизни…
Когда я спросил водителя, откуда он все это знает, он ответил, что женился на одной из дочерей старой женщины.
Поездка
В Нацерет-Илите, где я прожил несколько лет, я мог видеть из окна своего дома гору Тавор, во всей своей красе возвышавшуюся над долиной…
На этой неделе уже здесь, в Иерусалиме, в автобусе 25-го маршрута напротив меня сидел толстый человек, который лузгал семечки, а его живот напомнил мне гору Тавор, которая легла набок. У ног человека кругом, как венок, лежала шелуха от семечек.
Я закрыл глаза – вот только его мне сегодня не хватало. Я и так вышел из дома в плохом настроении. Всё, что написал вчера, казалось мне пустым и бессодержательным, да и сама жизнь – такой же. Тем не менее, по своему обыкновению я сел в первый автобус с максимально длинным маршрутом, надеясь, что в дороге что-нибудь поднимет мне настроение, увижу что-нибудь, услышу что-нибудь интересное.
И действительно, только автобус выехал за черту города, между поселками начались свободные пространства. Поля с двух сторон шоссе казались раскинутыми крыльями планирующей птицы.
Я смотрел в окно, чтобы не видеть, как вокруг ног сидящего напротив меня толстяка разрастался венок из шелухи. Будь у меня голос поприятнее, я бы не раздумывая спел ему недавно услышанную по радио «Страну мою прекрасную»[2]. Но давным-давно, когда я был еще подростком, отец предупредил меня, чтобы я и не пытался спеть что-нибудь в общественном месте.
Я сидел молча.
Попутчик напротив меня продолжал грызть семечки.
Я решил проследить за его действиями: он запускал пальцы в большой пакет, совал семечки в рот и, разгрызая, выплевывал шелуху на пол вокруг себя. Теперь я начал сожалеть, что автобус уже въехал в квартал Неве Яаков и приближается к конечной остановке. Пейзаж за окном, холмы, дома на склонах – все это более не интересовало меня. Меня заворожили однообразные, отработанные действия соседа.
Я подумал, что когда вернусь домой, может, и обнаружу в своих пустых вчерашних текстах немного смысла.
Когда я вставал со своего места, не удержался и пробормотал себе под нос, что я рад нашей встрече.
Мужчина почувствовал, что я обращаюсь к нему, поднял на меня сонные и одновременно настороженные глаза, словно только сейчас очнулся от своей дремы, метнул очередное семечко в рот, а затем мощно выплюнул порцию шелухи, которая едва не попала мне в ухо.
Из сборника «Зона спокойствия» (Иерусалим, «Кэтер», 1986)
Перевел Александр Крюков
[1] Моше Стави (Ставский, 1884-1964) – в Палестине с 1911 года. Писатель и публицист, автор пяти романов и сборника рассказов, печатался также в газете «Давар».
[2] Имеется в виду сочиненная Шайке Пайковым песня «Страна, страна, страна», ставшая популярной после исполнения Иланит в 1976 году.