Наследник не по прямой
Есть такой юридический термин – «Прямой наследник». Сразу скажу – это не я.
Хочется сказать так много, но трудно выбрать, с чего начать.
Почему именно я стал заниматься творческим наследием знаменитого писателя Феликса Кривина? На то есть несколько важных причин.
Во-первых, думаю, что я был самым юным почитателем таланта писателя, и тому есть письменные свидетельства. Моя мама подарила моему папе от моего имени книгу Феликса Кривина «Полусказки», мне тогда было меньше года. А потом папа подарил уже мне его же книжку «Карманная школа». На тот момент мне было неполных четыре года. Так что, еще не умея читать, я уже приобщался к творчеству этого писателя.
Во-вторых, у нас одинаковые отчества. Когда трагически погиб его отец Давид в Ялте, в Керчи родился другой Давид, мой отец. Имя Феликс латинского происхождения, означает «счастливый», а моя фамилия с иврита переводится как «благословенный Богом». Так что прослеживается некая негенетическая, незримая связь.
В-третьих, и, наверное, самое главное – мы были не только знакомы, но и дружили. Конечно, это была дружба двух «не дистрофиков», как заметил сам Кривин. Старшего и опытного с молодым и восторженным. Мне хотелось произвести на него впечатление, ну хотя бы чуть-чуть, или просто рассмешить. И я рассказывал ему разные истории из своей медицинской жизни. И классик смеялся. Честное слово, у меня даже есть фотография.
А однажды, отсмеявшись над очередным случаем из моей биографии, он сказал: «Саша, вам надо писать». С тех пор прошло двадцать лет, как я занялся писательством…
Итак, Феликс Кривин родился 11 июня 1928 года, возможно, под звездой, которая очень хотела стать счастливой.
Так, вместо обычного свидетельства о рождении ему выдали свидетельство о смерти, правда, «о смерти» вычеркнули и написали «о рождении». Феликс Давидович шутил: «Второй раз вряд ли так повезет».
Его первое опубликованное произведение было – басня, в далеком 1947 году. В начале своей писательской карьеры он даже так и называл себя – байкарь Кривин. «Байкарь» по-украински означает баснописец. Потом он же рождался неоднократно как поэт, писатель, журналист, переводчик, сценарист, драматург.
В 1960 году вышла его первая книжка «Вокруг капусты». Должен заметить, что если Кривин имел в виду именно головку белокочанной капусты, то моей первой взрослой ассоциацией был полу-уголовный, полугородской жаргонизм «капуста» – деньги. Вообще-то мы все за ними бегаем, и часто по кругу… С переменным успехом.
Потом были еще книги, пока не пришел черед издания книги «Подражание театру» в 1971 году. И тут начался такой цирк…
Книга, еще пахнущая типографской краской, уже лежала в месте своего рождения – типографии, готовая разлететься легкокрылой пятнадцатитысячной стаей по просторам Советского Союза.
Но автора неожиданно вызвали в Закарпатский обком партии, где состоялся крупный разговор.
– Значит, вы решили проповедовать идеи сионизма?
– Каким образом? – удивился Кривин.
– Что вы хотели сказать пьесой «Человек на Олимпе»?
– Ну, прежде всего, я хотел показать, как обычный человек оказался в обители греческих богов. Я даже указал, что Олимп – это гора в Греции, высотой 2983 метра…
– А вы знаете, что гора Сион точно такой же высоты? – неожиданно оборвал его один из инструкторов обкома.
– Что вы, – растерянно улыбнулся писатель, – Сион – это вообще холм в Иерусалиме. А если вы имеете в виду гору Синай, которая в Египте, то она точно ниже, правда, по памяти высоту ее сказать не смогу.
– Так вы считаете, что партия может ошибаться? – зловеще спросил другой партийный босс.
Феликс Кривин знал два ответа: настоящий и правильный. И хотя на дворе стоял 1971 год, а не 1937-й, он твердо ответил:
– Партия – никогда не ошибается.
– Хорошо. Идите и хорошенько подумайте.
И весь тираж был пущен под нож. Удалось спастись только нескольким экземплярам.
А потом долгие, длиной практически в вечность, почти восемь лет полного забвения. Ни одной книги…
Феликс Кривин оставил огромное творческое наследие – четыре десятка книг, более тысячи публикаций (его и о нем) в 150 газетах и журналах, выходивших на территории СССР, – и 60 папок архивных материалов, большая часть которых никогда не была опубликована.
Этой публикацией мы хотим дать анонс будущей книги произведений Феликса Кривина «Издать нельзя забыть», где будут напечатаны неопубликованные и редкие произведения писателя. Тем самым мы просто хотим поместить запятую в правильном месте.
Феликс Кривин
Память после провала
«Советским гражданам и военнопленным солдатам и офицерам Советской Армии, расстрелянным немецкими фашистами в Бабьем Яру!»
Вот такая надпись на памятнике.
То же самое написано во всех справочниках: немецкими фашистами расстреляны в Бабьем Яру советские граждане и военнопленные.
Невольно возникает мысль, что эти люди расстреляны за то, что они были советские. Но тут же спрашиваешь себя: а почему другие советские люди остались живы? Ведь никаких других, кроме советских, не было на оккупированной земле, значит, немцы должны были уничтожить всех. А уничтожили далеко не всех. Каким же критерием они пользовались при своем отборе?
Этот критерий был всем хорошо известен. Об этом говорили все. Но государство предпочитало об этом умалчивать. Потому что в Бабьем Яру расстреливали евреев.
Дело в том, что советское государство и само время от времени постреливало евреев. Не так массово, конечно, небольшими группами или отдельными людьми.
За что расстреляли в 1952 году советских еврейских писателей? За то, что они были советские? За то, что они были писателями?
Нет, за то, что они были евреи. Поднимите старые подшивки газеты «Лiтературна Україна». Газета печатала материалы, посвященные памяти расстрелянных писателей, и хотя о том, что они расстреляны, сказано не было, даты смерти были у всех одинаковы. И читатели понимали: эти писатели были расстреляны, и расстреляны не за какую-то государственную вину, а скорее за антигосударственную национальность. Вскоре, однако, эти редакционные хитрости были раскрыты, и рубрика прекратила свое существование.
Как же государство, проводившее антисемитскую политику («дело врачей», борьба с космополитизмом), могло допустить, чтобы на могиле расстрелянных в Бабьем Яре была упомянута крамольная национальность? Поэтому было решено простить мертвым и национальность, не писать с той же тщательностью, как она писалась в документах живых и учитывалась при поступлении на работу и при назначении на руководящие должности.
Мне рассказывал один беспартийный еврей, тщетно пытавшейся поступить на работу во Всесоюзное радио: «Они готовы взять либо партийного еврея, либо беспартийного русского». Национальность приравнивалась к партийности. Чему это делает честь – национальности или партийности? Страшно, когда человека казнят за его дела. Еще страшнее – казнят за слова, за убеждения. Но всего страшнее, когда казнят за то, в чем он не может быть виноват! Его таки родили на свет, и вот за это его убивают.
Вспоминаю рассказ покойного еврейского писателя Нотэ Лурье.
Начальником в его лагере был сын крупного партийного работника. И вот однажды вызывают к нему заключенного писателя, и начальник спрашивает: «Что, жид, ждешь письмо?»
«Жду», – задрожал от радости старый человек, уже много месяцев не имевший весточки из дому.
Начальник достал письмо и на глазах адресата стал рвать его в клочья с каким-то патологически злобным остервенением, выкрикивая: «Вот тебе письмо! Вот тебе письмо!» Я не могу сказать, чем вызывается этот межнациональный садизм, но сегодня мы встречаем ему немало примеров.
Можно было заклеймить фашистов за то, что они убивали людей за национальность, если бы отношение к евреям советского государства было иным. Но оно не было принципиально иным. Оно было иным, но не принципиально.
Когда Евгений Александрович Евтушенко принес в «Литературную Газету» стихотворение «Бабий Яр», редактор послал за женой, чтобы посоветоваться: печатать или не печатать. И в самом деле, поэт мечтает о том времени, «когда навеки похоронен будет последний на земле антисемит», а как же руководители партии и правительства? Они ведь, наверное, не захотят, чтобы их похоронили?
Редактор посоветовался с женой и напечатал стихотворение. Руководители партии и правительства посоветовались между собой и сняли редактора с работы.
И вот – 1991 год.
Пятидесятилетие расстрела в Бабьем Яре советских людей. Украина отмечает память погибших так, как не отмечала никогда! Приезжают гости со всего света – и даже из Израиля!
Можно ли было такое представить?
И вдруг все начинают говорить о том, что в Бабьем Яре были расстреляны евреи.
И правительство Украины, и правительство Союза (теперь уже покойного) – все говорят, что в Бабьем Яре были расстреляны евреи. Говорят об этом на могиле расстрелянных, а также на могиле покойного Союза нерушимого республик свободных, который сплотила навеки Великая Русь.
Бабий Яр был овраг. А потом стал провал. Провал в памяти. Так же как межнациональная ненависть – это провал в цивилизации.
Нагорный Карабах – это провал в цивилизации. Сумгаит и Фергана – это провал в цивилизации. И антисемитизм – это провал в цивилизации, один из самых древних провалов.
Сегодня наша память выбирается из провала, вспоминает забытых и забытое, то, что казалось похороненным навеки. Но для забвения вечности нет, вечность существует только для памяти.
Дорогие наши, убитые и забытые! Вы поднимаетесь из своих могил – совсем живые, совсем молодые, такими, какими нельзя сохраниться в земле, какими можно сохраниться только в памяти. И мы говорим вам: простите, простите! Простите, что мы многого не видели, многого не понимали. Мы и видели, и понимали, но мы были другими людьми.
А сегодня мы стали другими. Сегодня мы до вас доросли и можем говорить с вами, как с равными.
1991
Рита
Рита была некрасивая девочка: большеротая, с бесцветными редкими волосами, один глаз у нее косил, а второй и вовсе не видел, голос был хриплый и прокуренный чуть ли не с двенадцати лет. Родители ее вели бурную жизнь, но каждый отдельную, независимую от другого. Рита их не интересовала с самого рождения, а бабушка и дедушка, которых она интересовала, умерли, и осталась Рита одна. В этом есть какая-то оплошность природы: бабушки и дедушки умирают прежде, чем их внуки станут на ноги и обзаведутся собственной семьей. Должна была все-таки природа учесть, что родителям не до детей, что у них работа, личная жизнь, что им и на себя-то самих времени не хватает.
У бабушек и дедушек хватает времени, но не хватает жизни. Так и случилось, что осталась Рита одна.
Теперь ее часто видели в самых неприглядных компаниях, среди нетрезвых мужчин уголовного направления, пропитанную водкой и матом, прокуренную снаружи и изнутри. Родители только случайно встречались с ней на улице: она почти не приходила домой ночевать, да они и сами дома не ночевали.
Есть особый вид оседлых бродяг, которые не бродят в буквальном смысле слова, а проводят дни в сидячем положении: в пивнушке в парке, а то и просто на улице, сидя на ступеньках, на заборах и еще бог знает на чем. Их никуда не тянет, они бродят, оставаясь на месте, как прокисшее вино, прокисая всё больше и больше. С Ритой они обращались как с собственностью, которую терпят, потому что не знают, куда девать. Впрочем, характерный признак подобных компаний заключается в том, что здесь никто никому не нужен. Почему они собрались? Если продолжить сравнение с прокисшим вином, они просто стекались, выбирая места пониже.
А на другом конце города жил Игорь, мой сосед, находившийся под постоянным родительским влиянием. Отец его был алкоголик, и сын тоже стал алкоголиком, когда вернулся из армии, – как и отец, продолжил пить. Только теперь уже вместе с отцом.
Его дважды лечили, но всякий раз, когда он возвращался после лечения, отец встречал его словами:
– Вернулся, сынок! Выпьем по этому поводу!
Был у Игоря тяжелый взгляд, неизменно устремленный мимо соседей: он никогда ни с кем не здоровался. Ходил он коротко остриженный, по причине известных ситуаций, и никак не мог отпустить волосы, как того требовала мода.
Однажды, когда родители Игоря были в отъезде, у него ночевала Рита. Так и познакомились, но ближе сойтись не могли: Игорь был домосед, а Рита давно отвыкла от дома.
Мать Игоря, измученная жизнью с двумя алкоголиками, не задержалась на этом свете. Без нее было трудно, и отец был готов жениться во второй раз, но женщины, знавшие его, не разделяли его готовности.
Тогда он решил женить сына. Игорю исполнилось двадцать три, был он парень видный, вот если бы волосы немного отросли. Отец решил подержать его немного дома, не выпускать, пока отрастут волосы, и стал приглашать в дом невест – для знакомства. На возраст он не смотрел, документов не спрашивал, так что приходили и молодые, и старые, кроме этих, до шестнадцати лет, которых в кино не пускают.
Но Игорь не интересовался невестами.
– Он у меня парень строгий, нравственный, – объяснял отец. – Он и по хозяйству может. Игорь, стаканы давай! Вот видите…
Женщины за тридцать смотрели на Игоря и вздыхали. Шестнадцатилетние приходили с родителями и, пока родители угощались, рассматривали книжки, их у Игоря было две. Одна – книжка Гоголя «Мертвые души», а другая тоже, возможно, «Мертвые души», но какого писателя, неизвестно, поскольку обложка была оторвана.
– У нас квартира хорошая, можно жить. Ремонт недавно сделали, – говорил отец, наливая по первой и сразу вслед за этим и по второй.
Невесты под сорок осматривали квартиру, прикидывали, как переставить мебель, чтобы создать необходимый уют.
Телевизор и сервант нужно будет переставить ближе к окну, а сюда тахту и отгородить ее шкафом. Получится будто еще одна комната, спальня, а остальная часть будто гостиная. Холодильник из кухни можно вынести, кухня требует простора. А холодильник можно в комнату и салфеткой накрыть, и сверху цветы поставить. Получится будто тумбочка. Все у них получалось «будто», вроде они собирались «будто жить», а не по-настоящему. Ну, если говорить откровенно, в этой будто квартире иначе нельзя: вход в кухню через комнату, и в комнату через комнату, и вдобавок совмещенные удобства.
Невест под сорок это не смущало: долгая жизнь приучила их ко всему. Главное – на кухне расчистить плацдарм и отделить спальню от остального помещения.
Самые молодые, едва после шестнадцати, вспоминали, как они писали в школе сочинения по этой книжке Гоголя «Мертвые души». Образ Чичикова. Образ Плюшкина. Образ Ноздрева.
– У них как в церкви: одни образа, – крестилась бабушка, пришедшая с внучкой.
Женщины за тридцать смотрели на Игоря и вздыхали. Когда они вздыхали, грудь их поднималась высоко, и добавлять на словах к этому было нечего. Отец наливал по четвертой, и сразу же по пятой, и по шестой, но женщины все время не допивали, а Игорь, напротив, перепивал, вследствие чего он уже спал под столом, когда они еще за столом бодрствовали. Это, конечно, портило общую картину. Так и не доведя дело до свадьбы, отец прописал в квартире бездомную старуху, отгородив ее шкафом, как ему было посоветовано, и стали они пить втроем: старуха оказалась пьющая. Больше того, она не умела тихо пить, как было здесь принято раньше, а всякий раз напивалась, затягивая мужским голосом, кстати, не застольную, а походную песню «Солдатушки, бравы ребятушки». От этой походной песни отец и сын, к тому времени уже сошедшие с круга, просыпались и начинали снова пить, как будто было уже утро.
Жизнь вроде наладилась, вошла в свою колею, у парня даже стали отрастать волосы.
Но тут я переехал на другую квартиру и потерял из вида эту семью.
И примерно в то же время Рита ослепла.
Все мы, знавшие ее, задавались вопросом: как она теперь будет жить? Родители ее к тому времени разъехались. Отец на ком-то женился, мать тоже вышла замуж куда-то на сторону, а на компанию надежда плохая. Такие компании, что тараканы, сползаются на сладенькое и расползаются, как только запахнет керосином.
Что будет с Ритой?
И я этого не знал, до памятного майского воскресенья.
Это был замечательный день, ночью прошел дождь, и мир после этого просветлел, как будто в нем вымыли стекла. Я шел по улице Айвазовского, великого художника-мариниста, о котором слава дошла даже до нашего сухопутного города, хотя и по историческим данным, Айвазовский в нашем городе никогда не бывал. Я шел и думал о море, о прохладной сини, уходящей в прохладную даль, и вдруг из этой дали навстречу мне вышли, словно выплыли, двое.
Девушка была в светлом платье, вся какая-то удивительно светлая. Молодой человек бережно вел ее под руку.
Это были Игорь и Рита.
В них ничего не осталось от прежней грязи и пьяни. Были они такие чистые и такие ясные. Они о чем-то оживленно разговаривали, и она улыбалась ему невидящими глазами.
И тогда я подумал, что не может грязь пропитать человека насквозь, что, как бы он ни был испачкан, где-то внутри, может быть, глубоко он сохраняет свою чистоту, свою незапятнанность. И порой нужно много горя, много беды, а также много любви, чтобы эта чистота пробилась изнутри и открылась людям.