Воля богов
Семен Кислица придирчиво рассматривал свое отражение в зеркале прихожей. Лампочка в прихожей из экономии была слабенькой, свет давала желтоватый и немного мутный, но и в этом, скупом во всех смыслах свете, Семен выглядел шикарно. Из глади икеевского зерцала смотрел на Семена в меру упитанный, чисто выбритый, не полностью лысый мужчина, пусть и уже не средних лет, но и не старик, одетый стильно и молодежно. Господин Кислица с необычайным удовлетворением отметил, что новые джинсы, в которые он заправил черную футболку с удивительно остроумным принтом «Альфа-самцом нельзя стать, им нужно родиться», прекрасно гармонируют с добротным клетчатым пиджаком, даром что куплено всё на привозном рынке. Семен еще несколько минут повертелся перед зеркалом, пытаясь увидеть себя с тыла, потом надел на голову красную кепку, украшенную призывом сделать Америку снова великой, и упруго шагнул за дверь, в пахучую темень подъезда дома соцобеспечения. Впереди его ждала слава.
Семен Кислица, по его собственному выражению, был плодовитый писатель и известный блогер. Сегодня у него должен был состояться творческий вечер, чтобы дать почитателям отведать от плодов щедрой кислицынской музы и внять мудрости его анализа международной и внутренней политики, основанного на просмотре патриотических программ по телевизору, чтении телеграм-каналов истинно осведомленных авторов и обсуждениях с приближенными персонами. В большом пакете писатель, спеша на встречу с читателями, нес по несколько экземпляров своих романов разных лет и полный тираж поэтического сборника «Глубокая чаша печали», изданного всего месяц назад. Автор очень надеялся продать сегодня побольше и всю дорогу до клуба прикидывал, сколько стоит запрашивать за сборник стихов, если он в мягкой обложке.
К шестидесяти годам Сема, как называла его мама, добрался с целой кучей личных достижений. Прежде всего, он был бодр, в целом здоров и абсолютно свободен в личном плане. С супругой он развелся лет двадцать назад и больше не якшался со вздорными бабами. Работа охранником подземной стоянки, стабильная и непыльная, приносила ему достаточно денег, чтобы не отказывать себе в маленьких бытовых радостях вроде нового пиджака или подержанного компьютера, тем более что после развода Сема вернулся жить к маме в ее крошечную двушку и, кроме покоя и воли, имел из теплых материнских рук горячие обеды и стираное белье.
Всё свободное время и все наличные средства Семен вкладывал в писательский дар. За два десятилетия он издал за свой счет четырнадцать книг – пять исторически-любовных романов, восемь поэтических сборников и фундаментальный биографический труд «Я и эпоха моя». За сборник «Вянет цветок любви» Сема получил премию городского союза писателей, а эссе «Политический небосвод Запада слева застилают тучи» три года назад перепечатали в региональной газете «Хлопок». Всё это по совокупности и давало Кислице ощущение собственной значимости.
Вечер собственного творчества Сема ежегодно проводил в одном и том же месте – в районной библиотеке. Только в ее уютном лобби, уставленном потертыми кожаными диванами и пыльными стеллажами с периодикой прошлых лет, ему, да и его поклонникам, было спокойно и комфортно. Кислица разложил принесенные им книги на широком журнальном столиком в центре лобби и с удовольствием наблюдал, как диваны заполняются публикой. В основном публику составляли дамы постбальзаковского возраста, щеголяющие цветастыми платьями и ортопедической обувью, но уселись уже в скрипучие седла библиотечных диванов и с полдюжины джентльменов золотого возраста, прикрывающих лысины кто кипой, кто тюбетейкой, а кто и бейсболкой, как сам Кислица.
У дверей, поближе к выходу, разместилась странная компания – молодой мужчина в синем тонком комбинезоне и две женщины непонятного возраста. Женщины эти, внезапно, своим внешним видом взволновали и огорчили Семена. Одна, затянутая в очень узкие черные брюки и не менее облегающий черный блейзер, выглядела вызывающе сексуально, особенно еще и потому, что на ее гладком скуластом лице не было ни намека на макияж. Чистая кожа блестела, как будто женщина только что вышла из душа, на это же намекали влажные темные кудри вокруг высокого лба. Эта голая кожа и обтягивающий грудь блейзер очень не понравились Кислице. Маэстро не любил женщин, манкирующих макияжем, подозревая в них пренебрежение женским долгом угождать мужскому взгляду путем сложных усилий, и, с другой стороны, терпеть не мог женщин, отказывающихся быть скромными. Бесстыдная женская сексуальность пугала его трепетную мужественность.
Другая женщина, коротко стриженная блондинка, вызвала у Семена даже большее напряжение, чем вульгарная брюнетка, хотя в ней не было ни капли вульгарности или сексапила. Мягкое серо-голубое платье парило вокруг ее тела, ничего не подчеркивая и ни к чему не прилипая. Несколько серебристых цепочек обвивали шею над скромным круглым вырезом. Серые глаза были подведены, губы тронуты неяркой помадой, на тонком запястье поблескивали мудреные часы. Блондинка просто сидела и рассматривала окружающих, но невозможно было отделаться от мысли, что она одета в сто раз дороже всех присутствующих, и, судя по выражению рассеянного спокойствия, деньги на свою тихую роскошь ей не пришлось зарабатывать слишком тяжело. Ее ухоженная элегантность намекала на какой-то неизвестный в здешних местах уровень жизни.
На обычную публику поэтических вечеров эти красивые и несколько угрожающие женщины никак не походили. Обе смотрели на Семена испытующе, с легким доброжелательным любопытством, без всякой агрессии, пока их спутник рылся в модном гаджете типа планшета, что-то отмечая на экране. Но Кислицу вдруг захлестнула волна беспомощного, безнадежного, ужасающего несоответствия, самого горького из испытанных в жизни чувств. Длилась эта горечь всего долю секунды. Потом блондинка опустила взгляд на свои холеные ногти, брюнетка стала скучающе покачивать длинной ногой – и всё стало, как прежде, комфортно и симпатично, зрители уже разместились и приготовились внимать своему кумиру, стопка разложенных на столике книг стала немного ниже, и в стеклянной банке для гонорара уже зазеленели несколько купюр. Можно было начинать.
– Я полюбил тебя шире, чем Родину, – вместо приветствия начал Сема, читая из своего поэтического сборника заглавное стихотворение «Сердце на износ», – сердце мое в этой страсти износится, жертва моя к пьедесталу приносится, чтобы любовью представила к ордену, ты! ты! Ты!
Дамы в ортопедический обуви страстно задышали, не отрывая взгляда от разрумянившегося лица поэта, мужчины смотрели с явным почтением, троица у входа никак не реагировала на пламенную лирику Кислицы, только по лицу брюнетки промелькнула как бы легкая тень.
Дальше встреча с читателями пошла как по маслу. Кислица читал стихи и прозу, рассказывал о своем творческом пути, улыбался дамам, рубил воздух рукой, декламируя отрывок из своего политического эссе про «Бремя американской левой диктатуры и попирание гендерных ценностей», под одобрительные кивки неслышно вышедшей из-за стеллажей старой знакомой – библиотекарши. Кислица, покрасневший от упоения собой, краем глаза всё время посматривал в сторону двери. Но оттуда вроде не было никаких признаков недовольства. Правда, один раз, когда Сема особенно громко принялся камлать:
– Байден! Байден! Доллар падет, как гнилой листок, в желтые щупальца Китая, – блондинка несколько нервно сплела и расплела пальцы, сверкнув россыпью бриллиантов в кольцах.
Когда всё уже закончилось и потный от пережитого экстаза Кислица остался, окруженный поклонниками, раздавать автографы, троица бесшумно выскользнула за дверь библиотеки, в сумеречный осенний двор, засыпанный палой листвой и окурками, и отошла под деревья, где тени были плотнее.
– Что, Аид побери, это было? – спросила брюнетка, прикуривая черную длинную сигариллу от золотой зажигалки «Дюпон». – Что мы тут делаем, Гермес?
Мужчина, переминаясь на месте в серебряных кроссовках, устало ответил, продолжая копаться в планшете:
– Мы выполняем волю богов и проводим полную ревизию деятелей искусства, дорогие мои Каллиопа и Талия. Распоряжение самой Афины, как вы знаете, для того, чтобы создать объективную шкалу оценки любого творца в соответствии с критериями нового времени. Жизнь не стоит на месте, мы больше не можем основываться на наличии у человека корочек Союза писателей или государственной премии. Мир меняется. Поэтому мы лично должны давать оценку каждому, кого проверили. Если вы соблаговолите открыть присланные опросные листы и оценить поэта Семена Кислицу по сорока предложенным Афиной критериям, мы сможем наконец закончить это тягостное посещение.
Брюнетка Талия хмуро затушила сигарету и углубилась в телефон, Каллиопа тоже неторопливо принялась водить пальцем по экрану своего аппарата, свет с экранов мягко подсвечивал прекрасные классические профили муз в догорающем вечернем свете. Гермес дождался, пока дамы разделаются с анкетами, и с удовольствием взглянул в свой гаджет.
– Так, всё понятно, – прочел он вслух, – исключить из реестра пожизненно, посмертно и навеки.
Музы молча кивнули. Гаджет мигнул.
– Там есть еще примечание, – свистящим шепотом сказала Каллиопа, – надеюсь, оно тоже сохраняется при закрытии папки?
– Да, я вижу, – прочел Гермес, – ниспослать по воле богов Кислице в качестве кары за надругательство над поэзией писчий спазм в тяжелой форме. Хм…
– Чтобы не только стихи писать не мог, чтобы даже в ведомости расписаться не получалось, – зло пояснила Талия.
– Надеюсь, у нас на сегодня всё? – спросила Каллиопа.
– Если бы вы были готовы открывать хоть изредка корпоративную рассылку, – скучным голосом ответил ей Гермес, – то смогли бы посмотреть ежедневно обновляемую таблицу личных визитов муз к профильным деятелям искусств. И, конечно, знали бы, что на сегодня нас ожидает еще один визит, к блогерке-миллионнице, – Гермес глянул в свои записи, – Алевтине Плювакиной, автору бестселлера «Мужиковедение для чайниц».
– О, боги, боги, – сказала Каллиопа, протягивая ладони к облакам над головой, – зачем вы дали мне бессмертие, для изучения «Камасутры для чайников»?
– Для чайниц, – печально поправила подругу Талия и грязно выругалась по-древнегречески.
Ругательства всё еще висели в сыром, пахнущем надвигающимся дождем воздухе библиотечного двора, а Гермес и его волшебные спутницы уже растаяли в последних лучах солнца, закатившегося за вершины далеких небоскребов, оставив Кислицу в опустевшем лобби библиотеки, полной множества томов, написанных теми, кого музы посещали не с целью ревизии.