Клянусь, что это любовь была
Отрывок из романа
– Когда, Господи, когда придет московский поезд? – немолодая рыдающая женщина выскочила во двор в халате, накинутом на ночную рубашку, и задрала голову к умытому утреннему небу, будто именно там находилось справочное бюро железнодорожной станции Кишинев. – Или он сегодня будет?
Небеса молчали. Зато в двух стоящих друг напротив друга одноэтажных домах разом открылось два окошка, и оттуда выглянули две растрепанные женские головы.
– Мадам Циля, ну сколько можно? – черноволосая девушка справа не скрывала раздражения. – Вы не даете людям спать! Что вы опять хотите?
Мадам Циля судорожно всхлипнула:
– Когда придет московский поезд? Я пойду на вокзал и брошусь под него!
– Что вы всё время угрожаете? Таки идите один раз и бросайтесь на здоровье! Только переоденьтесь, вы ж не выйдете в таком виде в город, что люди скажут?
Женщина в халате остолбенела на мгновение, потом всплеснула руками, и мощная ее грудь затряслась от рыданий.
– Оставь ее, Двойра, – одернула молодуху пожилая дама из дома слева. – У человека горе, она даже кушать не может! Имей совесть! Что бы сказала твоя покойная мама, если б видела, какая ты грубиянка? Иди, иди прочь!
Черноволосая открыла было рот, чтобы ответить, но передумала, в досаде сплюнула в палисадник, с силой захлопнула окно и исчезла за занавеской. Пожилая дама тоже скрылась из окна, чтобы тут же появиться в дверях дома.
– Мадам Циля, – сердечно позвала она рыдающую соседку, – идемте ко мне, а то вы простудитесь, заболеете и умрете. И кому от этого будет лучше, скажите? Думаете, ваш Абрамчик это оценит? Таки нет! Ну прошу вас, пойдемте покушаем! Я вчера такой цимес приготовила, м-м-м!
Циля утерла слезы:
– Спасибо, мадам Муся. А я к поезду успею?
– Конечно, он же только вечером, – дама покровительственно обняла дрожащую от утренней прохлады Цилю и завела ее к себе.
…Цицилия Зайчик, урожденная Залищикер, вовсе не была сумасшедшей, как думали некоторые недобрые люди. Она была только немножко малахольной – такой диагноз поставила ей соседка Поля Соломоновна, работавшая сестрой-хозяйкой в районной больнице.
– А что вы хотите? – говорила она Цилиному мужу Абраму. – Ей болят и ноги, и голова, грудная жаба вдобавок. Ничего в этом организме нет здорового. Скажите спасибо, что ваша жена не буйная какая-то. Я бы не сильно удивилась – ей, бедняжке, столько пришлось пережить, ой-вей! А вы еще ее расстраиваете.
И Поля Соломоновна с укоризной смотрела на Абрама. Тот молчал, низко опустив голову. Не дожидаясь ответа, Поля Соломоновна уходила, оставляя на кухонном столе записку с назначениями – валерьянка, корвалол и полный покой.
В этом дворе, где в пяти разномастных, но одинаково неказистых домиках жили семь еврейских семей, все знали причину Цилиного помешательства. И в соседнем таком же дворе тоже знали. И вообще во всей этой магале в нижней части города, где в шестидесятые годы прошлого века идиш перемешивался с румынским и русским, даже дети были осведомлены о трагедии, происходившей в доме бухгалтера Абрама Зайчика. Здесь разыгрывалась драма почище шекспировской, и никто не предполагал, каким будет ее финал.
Глава первая
Дом, где занимали три комнаты с кухней Циля и Абрам Зайчики, построил еще до войны владелец табачной лавки Шмерл Зайчик. Правда, тогда в нем было пять комнат – Шмерл надеялся, что когда-нибудь женится его непутевый сын, и молодые будут жить вместе с родителями. Только двадцатидвухлетний Абраша не спешил обзаводиться семьей: он грезил революцией.
– Притырошный! – вполголоса ругался папа Шмерл, закрывшись вечером с женой в спальне. – Что ему не хватает, скажи, Сура, что? Ты видела этих шлимазлов, этих неудачников, с какими он водит компанию? Они читают Маркса! Ты читала Маркса, Сура?
– Тише, тише, – успокаивала мужа дородная Сура. – Не волнуйся так! Знаешь, что бывает от нервов? Так я тебе скажу: все болезни! Срул – ты его не знаешь, это мадам Мары муж, ну, которая Герша Учителя двоюродная сестра, – так Срул однажды тоже кричал-кричал, пока у него удар не случился. Теперь таки Срул косой, а он часовщик. Ты когда-нибудь видел косого часовщика?
Но Шмерл не обращал ни малейшего внимания на увещевания супруги.
– А этого… как его… Шопена… нет… Шопенгауэра читала? – не унимался он.
– Этого не читала. И того, первого, тоже, – призналась жена. – Или ты забыл, что я не знаю буквы? А что наш Абраша читает, – поспешила она добавить, видя, как муж набирает в грудь побольше воздуха для очередной тирады, – так это дело молодое! Женится – перестанет, или ты сам был не такой?
– Я? – он побагровел от возмущения. – Я? Да я с тринадцати лет за прилавком, работал не покладая рук, рядом с папой, алав-а шалом, и вот! Я имею свое дело, имею что кушать, имею что пить, все, слава Богу, здоровы, одна беда, сын немножко идиёт! Или вы такое видели, из хорошей семьи – и спутался с коммунистами! Не работает, ходит к каким-то переплетчикам, машинистам, спорит с ними. Это что, дело для молодого человека? Чем он собирается кормить семью? Марксом? Да ни одна приличная девушка за такого замуж и не пойдет!
Сура пожевала губами.
– Не скажи, – задумчиво произнесла она. – Я уже всё придумала. Помнишь портного Резника с Кожухарской, он жил там внизу за базаром, рядом с Гершем-биндюжником, у которого мальчик Мойша такой больной? Ну Резника же, я у него пальто шила в талию семь лет назад, он еще содрал с меня двадцать пять леев сверху, будто мы Ротшильды какие?
– Припоминаю, – буркнул Шмерл.
– Он умер.
– Что так?
Сура пожала плечами.
– Я знаю? Жил-жил и умер. Прямо в канун Йом Кипура, уже год как. А его жена, мадам Хава Резник, пока живая. Я встретила ее вчера на Ильинском рынке. Бедная женщина! Она купила пять фунтов мяса и разорилась, не имела на что взять дюжину яиц. Я таки сделала мицву, дала ей пять леев. И не жалко, потому что к ней приехала из Оргеева племянница покойного мужа, Цилечка.
– И что?
– Как что? Как что? – заволновалась Сура. – Эта Цилечка, чтоб ты знал, единственная наследница своего папы. А у него в Оргееве мельница, аптека, оптовый склад и два трактира. И всё это перейдет к ней, когда она выйдет замуж.
– А папа останется без штанов? – насмешливо поинтересовался Шмерл.
– А родители у нее умерли от «испанки». Давно уже. Такие молодые, им бы жить и жить… Только папа, мир праху его, перед смертью успел написать завещание в пользу Цилечки, ей было два годика всего. Она выросла в доме деда, ребе Йоси Зельцера. Благородного воспитания девочка. Ей семнадцать. И завтра мы с Абрашей пойдем в гости знакомиться.
– Сильно ей нужен наш ойцер, если она такая богатая, – Шмерл улегся в постель, поворачиваясь спиной к супруге. – Шма Исроэйл Адойной Элой-эйну Адойной эход, – забормотал он под нос слова молитвы и вскоре захрапел.
Глава вторая
Долго, долго еще обсуждали обитатели магалы этот пердимонокль. Как это мальчик из семьи среднего достатка женился на богатой наследнице почетного гражданина Оргеева? Находились даже злые языки, которые утверждали, будто Сура Зайчик ходила к цыганам на Скулянку и платила им большие деньги, чтоб приворожить белокурую красавицу Цилечку к своему тщедушному и слабому здоровьем сыну Абраше. Но всё это, конечно, злобные наветы. И Сура, женщина порядочная и богобоязненная, и думать не думала о каких-то приворотах. Господь захотел, чтобы молодые увиделись и влюбились, так оно и вышло!
Они были словно созданы друг для друга, несмотря даже на то, что пышногрудая Цилечка была на полголовы выше субтильного Абраши с его выдающимся носом и оттопыренными ушами. Зато какие у него были глаза, какие глаза! Огромные, на пол-лица, и черные, как сливы. В них, в зависимости от настроения, то собиралась вся скорбь еврейского народа, то вся мудрость еврейского народа, а чаще – весь юмор еврейского народа. Вот за них-то Цилечка и полюбила Абрашу с первого взгляда. А еще за то, что он был учтив и деликатен, образован, начитан и пользовался искренней симпатией всех, кто его знал, девиц на выданье в первую очередь.
Но Цилечка не боялась конкуренции. Несмотря на воспитание в строгих еврейских традициях, она оказалась девушкой без предрассудков и пылко отдалась жениху еще до того, как был назначен день свадьбы. Вместе с невинностью Абраша потерял и голову, считая недели, дни и часы, оставшиеся до того, как этим можно будет заниматься с женой совершенно официально.
Правда, надежд папы, который мечтал, чтобы, женившись, сын взялся за ум и начал жить, как все нормальные люди, Абраша не оправдал. Вернувшись на родину из Парижа, где молодые проводили медовый месяц, он наотрез отказался принимать дела у Цилечкиного дяди Ихила, управлявшего имуществом племянницы после смерти ее родителей. К глубочайшему разочарованию Шмерла Зайчика, невестка не только не препятствовала увлечениям супруга, но наоборот, горячо его поддерживала.
Вместе с мужем она расклеивала по ночам листовки против румынских властей; собирала передачи для политзаключенных; в туалете во дворе пассажа, в самом центре города, встречалась раз в неделю с женой революционера Хайма Шухмана, которая передавала ей запрещенную литературу. Цилечка даже побывала на демонстрации за плебисцит. Абраша объяснил, что это всенародное голосование за что-нибудь очень нужное. Ну, например, за присоединение Бессарабии к Советскому Союзу.
– Если большинство наших жителей проголосуют за, то властям некуда будет деваться, придется подчиниться воле народа, – втолковывал он жене. – Но сначала мы должны добиться проведения плебисцита. Понятно?
– Да, – неуверенно кивала Цилечка, не понимая, впрочем, зачем им с Абрашей к кому-то присоединяться, если им и так хорошо. Но раз муж говорит, так надо, – значит, надо.
Демонстрация стала для Цилечки настоящим испытанием. Во-первых, погода в это январское воскресенье была премерзкой. Угрюмое серое небо лежало на крышах домов, время от времени забрасывая их редкими и злыми стрелами зимнего дождя. Под ногами хлюпала грязь, что очень огорчало Цилю, надевшую по случаю новые ботинки. Несмотря на непогоду, на улицы высыпали сотни людей: ожидался парад по случаю присоединения Бессарабии к Румынии в далеком 1918 году. Его начала ждали так долго, что Цилечка заскучала.
– Абраш, мне холодно, я голодная, пойдем домой, а? – дернула она мужа за рукав. И в этот момент – Цилечка даже не поняла, что произошло, – в толпу врезались полицейские и начали вытаскивать оттуда Абрашиных товарищей – Фриму Кривую, Осю Литинского, Мишу Констандогло…
Абрам схватил Цилю за руку и потащил прочь. Выбравшись из людского водоворота, они, не оглядываясь, припустили вниз по Пушкинской и остановились только тогда, узкой полоской блеснула впереди река Бык.
– А что будет с Фримой, Осей, со всеми, кого задержали? – спросила Цилечка.
Абраша пожал плечами:
– В лучшем случае, попадут под надзор полиции.
– А в худшем?
Он промолчал.
– Женится – остепенится, – передразнивал Шмерл жену. – И что, остепенился? Раньше в доме был один мишигинер, теперь двое. Из-за них я каждый день жду сигуранцу. И когда они придут, скажу: у меня больше нет сына. И у тебя его нет, запомни! Я таки забил дверь на их половину, не вздумай туда ходить!
Сура молча плакала, а ночами молилась Богу, прося его вернуть сыну и его жене разум и отвратить их от мировой революции.
Глава третья
Теперь уже никто не помнит, кто первым предложил встретить новый год в просторной квартире Хайма Шухмана на втором этаже доходного дома братьев Стопудисов на Измайловской улице. В ночь на 1 января 1932 года там собралось несколько десятков человек. Три комнаты украсили красными флажками и портретами основоположников марксизма-ленинизма, а в самой большой из них, под фотографией Иосифа Сталина в картонной рамке, накрыли длиннющий стол.
Меню вечера могла позавидовать сама английская королева! Пряный дух витал над крошечными молдавскими сармалуцами. Прятались под жареным луком со шкварками украинские вареники с картошкой. Еврейская фаршированная шейка соседствовала с болгарской баницей, утонувшей в сметане с яйцами. Стопки щедро сдобренных маслом русских блинов высились рядом с гагаузской каурмой из барашка. Солнечная мамалыга и ноздреватая брынза, фаршированный карп и форшмак из селедки, утка с яблоками и томящиеся от внутреннего жара плацинды с разнообразными начинками – всё это радовало глаз и будоражило воображение. А между блюдами стояли глиняные кувшины с терпким вином, вычурные графины с наливками и невыразительные бутылки, наполненные по самое горлышко где прозрачным, как слеза, а где чуть мутноватым самогоном.
Каждый присутствующий внес свою лепту в этот гастрономический рай, но не застолье было главным номером новогодней программы, а выступления товарищей из Культурлиги. Их имена были хорошо известны полиции, а потому вдоль всего квартала выставили дозорных, а по углам дома – дежурных, сменявших друг друга каждые полчаса.
Разрубая воздух ладонью, коммунистка Фейга Швидкая горячо доказывала преимущества жизни в Советском Союзе, а слушатели не менее горячо ей аплодировали, когда отчаянно затрезвонили в дверь. Хайм Шухман на цыпочках вышел в прихожую.
– Cine? – по-румынски спросил он.
– Vecinul de jos, – отозвались снаружи. – Тойва Койфман, сосед снизу. Хотел спросить, или ваши гости могут хлопать не так громко. Мне раскалывается голова, и жена тоже не может уснуть, извиняюсь, конечно.
Хайм тоже принес извинения. Но сколько он ни призывал гостей соблюдать конспирацию, всё тщетно. Вино, которое потягивали слушатели во время выступлений докладчиков, ударяло в голову, эмоции переливались через край, и с каждой минутой в квартире становилось всё шумнее. Тойва Койфман приходил еще дважды, а потом, в полтретьего ночи, прибежал с улицы дозорный. Хайм о чем-то быстро переговорил с ним и, встревоженный, влетел в комнату, где заканчивал речь очередной выступающий.
– Ша! – закричал хозяин квартиры, подняв правую руку. – Слушай сюда! Сосед пошел в полицию! Действуем по плану!
Циля и глазом не успела моргнуть, как со стен исчезли портреты Ленина, Сталина и красные флажки. Как в дальних комнатах спрятали товарищей из Культурлиги. Как гости расселись за столом, а кому не хватило мест, закружились в танго.
– Здесь под небом чужим, я как гость нежеланный, слышу крик журавлей, улетающих вдаль… – сквозь шуршание иглы по пластинке доносился из патефона голос Аллы Баяновой. – Сердце бьется сильней, вижу птиц караваны. В дорогие края провожаю их я…
В дверь снова позвонили. Капитан жандармерии Кэлин Макареску в сопровождении двух солдат прошел в гостиную и оглядел компанию.
– По какому поводу сбор? – поинтересовался он.
– Ну, как же? – театрально удивился Хайм. – Anul nou! Новый год! Присаживайтесь, господа, – любезно предложил он, пододвигая гостям свободные стулья. – Окажите честь отужинать с нами.
У голодных солдат загорелись глаза, но капитан так глянул на них, что те, не сговариваясь, выпрямились во фрунт.
Жандарм неспешно прошелся вдоль стола, внимательно вглядываясь в лица присутствующих.
– Здесь все ваши гости? – спросил он у хозяина.
– Все, – вместо Хайма ответила его жена.
– И больше в доме никого нет? – капитан впился в нее глазами.
– Нет, – уверенно сказала женщина. – А что вы на меня так смотрите?
– Думаю, вы не против, мадам Шухман, если мы заглянем в другие комнаты? – вопросом на вопрос ответил жандарм. – Не думайте, что мы вам не доверяем. Но служба…
Хайм и его жена одинаково побледнели и стали похожи на нарисованных человечков. Макареску щелкнул пальцами, призывая солдат следовать за ним.
– Господин капитан! – поднялся со своего места Абрам Зайчик. – Позвольте, я всё вам покажу!
Он подскочил к офицеру, подхватил его под локоток и увлек в прихожую, закрыв за собой дверь. Солдаты замерли на полушаге. Циля слышала, как у нее в груди колотится, словно хочет выпрыгнуть, сердце: тык-дык-тык-дык-тык-дык…
Не прошло и пяти минут, как незваные гости удалились. Перед уходом капитан Макареску сообщил, что донос соседа был ложным, неблагонадежных лиц в доме не обнаружено, принес извинения хозяевам и их друзьям и пожелал всем счастливого нового года.
– Ты дал ему взятку? – Циля во все глаза смотрела на мужа. – Ты, активист, без пяти минут коммунист… Как ты мог?
– Ерунда, – отмахнулся Абрам. – Да, дал взятку. Наше спокойствие стоит всего сотню леев. А ты хотела, чтобы нас всех арестовали?
– В какой ужасной стране мы живем, – вздохнула женщина. – Всех можно купить…
– По-моему, это единственный плюс нашей страны, где не работают законы, – возразил ее муж.
Они вернулись домой только утром. Оба были так возбуждены, что не могли заснуть, и слышали, как за стеной вернувшаяся с рынка Сура делилась новостями:
– Ты такого еще не видел, Шмерл! Из всех бочек вынули затычки, и масло вылилось на пол! Мадам Соня так убивается! Боюсь, чтобы она не свихнулась.
– Ша, Сура! – остановил супругу Зайчик-старший. – Куда ты торопишься? Я ничего не понимаю. Какое масло, какие бочки?
– Весь базар только об этом и говорит! – горячо продолжала Сура. – Ночью какие-то шмендрики залезли на склад к Тойве Койфману и продырявили все бочки с маслом! Ах, как плачет его жена мадам Соня! Она так не плакала, когда хоронила папу! Это ж такие убытки!
– А полиция что?
– Таки ищет злодеев. На рынке. Только их надо искать в другом месте. Мадам Соня говорит, что это коммунисты. Они собрались ночью прямо над их квартирой в доходном доме Стопудисов, делали бомбу и хлопали в ладоши!
– Что ты такое говоришь, Сура? – поморщился муж. – Зачем они хлопали в ладоши?
– Я знаю? Так сказала мадам Соня. Но я ей не верю. Если б они хлопали в ладоши, бомба взорвалась бы. Или как?
– Так, – согласился Шмерл. И вдруг рассердился. – Не морочь мне голову! Коммунисты, бомба… Это какие-то малолетние шейгецы, выдрать их хорошо, и дело с концом! А родители пусть оплачивают ущерб. Займись лучше делом. Я голодный!
…За стеной Абрам и Циля хихикали, лежа в постели. После ухода жандармов кому-то за столом пришла идея наказать соседа за донос в полицию. Осуществить ее взялся бывший вор-домушник, а теперь революционер и пропагандист Ваня Гроссу. Вскрыв складской замок отмычкой, он за всех отомстил Тойве Койфману.
– И так будет с каждым врагом мировой революции! – патетически воскликнул Абраша, привлекая к себе жену. Циля страстно вздохнула.
Глава четвертая
Несмотря на яростную борьбу с капитализмом, Циля вовсю пользовалась его благами. Богатая наследница папы (мир праху его!) ежегодно получала со своего имущества в Оргееве ренту, составлявшую кругленькую сумму, и молодая семья ни в чем себе не отказывала. В свободное от пропагандистской работы время Зайчики путешествовали, посещали концерты, проводили вечера в ресторанах. Так прошло два года.
– Возможно, подписание Лондонских конвенций подтолкнет Румынию и СССР к установлению дипотношений. Это со стороны нашего правительства был бы самый верный шаг, – рассуждал Абраша, потягивая «Мадам Клико» в ресторане Спасова в Городском саду, одном из самых известных и дорогих заведений Кишинева.
– Может быть, – рассеянно откликнулась Цилечка. – Скажи, дорогой, а когда я постарею, ты будешь меня любить?
– Странный вопрос, – пожал плечами муж. – Конечно! А почему ты спрашиваешь?
– Ну как… Ты же сам говорил, что брак без любви аморален. Вот я и подумала, если вдруг ты меня разлюбишь, то нам нужно будет развестись, а я совершенно этого не хочу. Наверное, я недостаточно политически грамотная, но вот что мне не нравится в Советском Союзе, так это свободная любовь. И когда мы туда попадем, я не вынесу, если у тебя будут другие женщины…
– Какие? – не понял Абрам.
– Другие. Там ведь все женщины общие.
– С чего ты взяла?
– Все об этом знают! Вот, например, Александра Коллонтай… Ой! Глазам не верю! Это Вертинский? Да, точно он! Там Вертинский, Абраша!
– Какой Вертинский? Где? – муж начал озираться по сторонам.
– Вон, выходит из ресторана. Александр Вертинский, боже мой!
– «Что за ветер в степи молдаванской» – этот?
– Да, да, это он! Подумать только, сидел всего через столик от нас! Такая знаменитость! Догони его, догони! Ах, как жаль, что уже темнеет, и фотограф закончил работу. Всё равно, догони, пригласи за наш стол. Нет, я сама догоню!
И прежде чем муж успел что-то сказать, Цилечка выскочила из-за стола. Через десять минут, когда Абраша уже начал нервничать, в ресторан вернулся певец, а следом за ним и явно расстроенная Циля.
– Он мне отказал и довольно резко, – она чуть не плакала. – Налей мне шампанского.
Абрам побагровел.
– Он тебе нагрубил? Сейчас я с ним разберусь! – он резко поднялся.
Жена схватила его за руку.
– Нет-нет, просто ответил мне сухо. Его расстроила та дама. Я слышала, о чем они говорили.
Из рассказа супруги Зайчик-младший понял, что Вертинский, видимо, хотел просто пройтись по парку и подышать воздухом. Циля следовала за ним, не решаясь заговорить. И в тот момент, когда она уже собралась с духом, к певцу приблизилась богато одетая дама. Цилечка ее узнала. Мара Небесная пела в кафешантане неподалеку от ресторана Спасова. Говорили, она любовница самого генерал-губернатора Поповича, всесильного и ненавидимого всеми человека. Так вот, «или ты себе такое представляешь, Абраша?», дама нагло предложила господину Вертинскому спеть на ее бенефисе в субботу.
– А он? – поинтересовался Абрам.
– А он сказал, что у него в субботу тоже концерт и его нельзя отменить. Кроме того, сказал он, «я не пою в кафешантанах».
– А она?
– А она, нахалка, так на него посмотрела вызывающе и пригрозила: «Вы, – говорит, – об этом пожалеете!» А Вертинский просто приподнял шляпу, раскланялся и ушел.
– А ты?
– А я всё видела и слышала. И когда он повернул обратно к ресторану, я все-таки его догнала, сказала, что он мой любимый певец, и пригласила к нам за столик. Только он отказался. «Спасибо, – говорит, – мадам, но я провожу этот вечер с друзьями». Осторожно повернись, видишь, он сидит спиной к тебе. Знаешь что? Закажи им бутылку «Мадам Клико» и пошли домой.
Через две недели Абрам сообщил жене, что Вертинского выдворили из Бессарабии. Он узнал об этом от прикормленного капитана Кэлина Макареску. Ему Абраша вот уже третий год регулярно выплачивал надбавку к жалованью, получая взамен информацию. Так вот, Макареску и сообщил на условиях конфиденциальности, что любовница генерала Поповича пожаловалась на отказавшего ей Вертинского, того вызвали в сигуранцу, обвинили в пропаганде и шпионаже в пользу СССР и отправили под конвоем в Бухарест.
– Какой позор! – воскликнула Циля, прихорашиваясь перед зеркалом. – Ты готов, Абрамчик?
Глава пятая
Митинг, на который они собирались, был посвящен созданию в Кишиневе революционного профсоюза. Цилечка не очень понимала, что это такое, но Абрам заверил, что это очень серьезное и нужное дело для борьбы за права трудящихся. Опасаясь беспорядков, власти не разрешили проводить собрание на площади, поэтому организаторы сняли просторную четырехкомнатную квартиру на Бендерской улице, неподалеку от Нового рынка. Однако желающих поучаствовать собралось столько, что задолго перед началом митинга в самой квартире яблоку негде было упасть, люди толпились на лестницах, заполняли площадки первого и второго этажей, да и сам дом окружили не менее двух сотен человек.
– Пардон, товарищи, cer scuze, извините… Позвольте пройти, – Циля и Абрам протискивались сквозь многоликую разноязыкую толпу к подъезду дома.
– Куда? – перед самым входом путь им преградил здоровенный детина в крестьянской одежде, пропахшей конюшней. – Там некуда…
– На митинг, – коротко бросил Абрам. – Очень надо. Я выступаю.
– А дамочка?
– Это со мной. Жена.
– Вот ты проходи, а она тебя здесь подождет, – детина посторонился, пропуская в подъезд Абрашу, и тут же загородил дорогу Цилечке.
– Но позвольте! – запротестовала она, но мужик смотрел поверх нее, будто ничего и не слышал.
– Циля! Цилечка! – прокричал из-за его спины Абраша. – Я выйду сразу после выступления! Не волнуйся и будь осторожна!
Она стояла зажатой в толпе и смотрела на открытые окна второго этажа, откуда доносились обрывки выступлений и аплодисменты докладчикам. Говорили, в основном, о повышении жизненного уровня. Некоторые выступающие высовывались в окно и обращались к собравшимся перед домом людям. Так сделал и Абрам Зайчик.
– Товарищи! – прокричал он в толпу. – Гидра мирового капитализма спит и видит безропотных рабочих, готовых за копейки служить, нет, прислуживать правящим классам! Гидра мирового капитализма хочет сделать из нас марионеток, послушных кукловодам во власти! Но мы, пролетарии всех стран…
– Это ты, что ль, пролетарий, жидяра? – внезапно раздался из толпы звонкий женский голос.
Цилечка вздрогнула.
– Пролетарии всех стран! – с напором повторил Абрам.
– Не примазывайся к народу, жид пархатый! – голос стал громче. Он звучал прямо из-за Цилечкиной спины. – Это вы нас грабите, иуды! Кровопийцы!
Циля почувствовала, как что-то большое, пламенное, яростное поднимается по ней откуда-то снизу и готово выплеснуться и захватить всё вокруг. Стало тяжело дышать, щеки горели. Она резко обернулась и наткнулась на ненавидящий взгляд женщины, которая, набрав в грудь побольше воздуха, прокричала на самой высокой ноте:
– Бей жидов!
Циля изо всех сил ткнула кулаком в круглое щекастое лицо. Еще раз. Еще.
– Сука! – завизжала баба, вцепившись в роскошную Цилечкину шевелюру. – Жидовская морда!
Циля не ощущала боли. Она колотила мерзкую дрянь руками и ногами, ей хотелось пробить этот череп, бросить под ноги и растоптать его содержимое, вырвать бабе поганый язык, выколоть ей глаза.
– Дрянь! Дрянь! Дрянь! – задыхаясь, повторяла она. – Дрянь!
– Бей жидов! – прямо в лицо Циле истерически визжала баба.
Толпа заволновалась.
– Товарищи! Товарищи! Успокойтесь! Соблюдайте порядок! – растерянно призывал из окна Абраша, не видевший из-за близорукости и моря голов, что происходит с его женой.
– Бей жидов! – проорал уже мужской голос. Краем глаза Циля видела, что рядом тоже вспыхнула драка. Но кто дрался, она понять не могла, да и не пыталась. Внезапно между ней и ненавистной бабой оказались мужские руки, которые легко раздвинули женщин в разные стороны. Циля чуть не упала, но руки ее подхватили, подняли в воздух и куда-то понесли. Возвышаясь над толпой, она видела теперь, что в нее вклинились полицейские. По-видимому, они пытались разогнать людей, но те не расходились. В окне второго этажа дома, где проходил митинг, Абраши уже не было.
– Поставьте меня! Поставьте! – спохватилась Цилечка, пытаясь вырваться из рук незнакомца. – Немедленно опустите меня на землю!
Но человек, который ее нес, был глух к любым просьбам и требованиям до тех пор, пока они не выбрались из людской гущи и не свернули за угол. Только здесь она почувствовала твердую почву под ногами. И прямо перед собой увидела чей-то живот, прикрытый белой полотняной рубахой. Подняла голову выше – грудь, мощная шея, подбородок… Какой великан!
Мужчина вытащил из кармана платок, протянул Цилечке:
– Утритесь, у вас губа разбита.
– Спасибо, у меня свой… А где моя сумочка? Я потеряла сумочку! Ой… – Циля почувствовала, как из разбитой губы стекает кровь и капает на новую, но уже разорванную блузку. Она расплакалась от обиды и боли.
– Берите платок, – повторил мужчина. – Зря вы связались с провокаторшей. Не женское это дело – драться…
– Не учите меня, – всхлипнула Цицилия, вытирая слезы большим белым лоскутом. – Скажите ваш адрес. Я постираю и принесу вам. Или куплю новый.
– Пустяки, – отмахнулся мужчина. – Дарю. Если вы уже в порядке, разрешите откланяться.
– Спасибо вам, – снова поблагодарила Цилечка, подняла глаза на великана и вдруг узнала в нем знаменитого силача, одного из первых авиаторов России Ивана Заикина, который уже несколько лет жил в Кишиневе. Слезы ее мгновенно высохли. – Не может быть! Это вы? Это вас я видела в цирке?
Мужчина рассмеялся:
– Я это, я. Ну, если вы про цирк вспомнили, значит, с вами точно всё в порядке. Знаете что, барышня, на вас смотреть больно. Далеко живете?
– Нет, – Цилечка помотала головой. – Внизу. В Поповском переулке.
– Идите-ка домой лечиться. Вас проводить?
– Нет-нет! Никуда я не пойду! У меня муж там, на митинге. Я должна его дождаться.
– Дождетесь дома, – не терпящим возражений тоном сказал Заикин. – Даже не думайте туда возвращаться. Там уже жандармов полно и полиции, вас заберут в сигуранцу.
– Полиции? Они могут арестовать Абрашу! – Цилечка решительно двинулась к месту, где проходил злополучный митинг, но Заикин положил свою огромную ладонь ей на плечо и легко развернул женщину в обратную сторону.
– Марш домой! Без возражений!
– Да как вы… – от возмущения Цилечка не знала, что сказать, и снова расплакалась. Заикин схватил ее за руку и потащил за собой в Поповский переулок.
Глава шестая
Узнав, что произошло на митинге, Шмерл Зайчик сменил гнев на милость и лично отправился вызволять сына из полицейского участка.
– Только ради тебя, – сказал он рыдающей Суре, – только ради тебя похлопочу за этого идиёта. Это таки прискорбно, но моему сыну самое место в тюрьме с такими же шлимазлами, как он. Что я говорил? Он таки доигрался. Доигрался! – обернулся он к невестке.
– Спасибо, спасибо! – Цилечка не знала, как благодарить свекра. – Обещаю: если с Абрашей всё в порядке, он больше никогда…
– Ах, оставь, – Шмерл досадливо отмахнулся и вышел из дома.
Поздно вечером он привез Абрашу на подводе. Увидев мужа, Цилечка едва не потеряла сознание: вместо лица у него было сплошное кровавое месиво.
Шмерл рассказал женщинам, что дневной митинг перерос в побоище. Полиция четыре часа пыталась разогнать людей, и только когда приехала пожарная команда с брандспойтом, удалось прорваться в дом и вытащить оттуда участников митинга. Арестовали сто шестьдесят человек. Возле тюрьмы на Кузнечной не протолкнуться: родственники задержанных надеются, что их близких отпустят. Только вряд ли даже взятки помогут – слишком шумная история получилась. Абраше, считай, повезло, грустно усмехнулся Шмерл, как и Фейге Швидкой: их до того избили в участке, что отправили домой умирать!
– Не да-ам! – Цилечка бросилась на неподвижное тело мужа. – Не да-а-ам!
Сура властно и решительно подняла невестку за плечи и отодвинула в сторону.
– Замолчи! – приказала она. – Открой окна, впусти воздух. И согрей воду. Ты тоже не стой! – обернулась она к Шмерлу, который остолбенел от внезапно произошедшей с мягкой и слезливой женой метаморфозы. – Быстро за доктором. Позови Рабиновича, он никогда не отказывает.
…Через месяц Абраша начал ходить на костылях, еще через месяц доктор Рабинович поздравил его с полным выздоровлением.
– Скажите спасибо, молодой человек, вашей матушке и супруге, – посоветовал он пациенту. – Они вас вернули с того света. Честно говоря, когда я впервые вас увидел, сильно сомневался в успехе.
– Ну теперь-то ты возьмешься за ум? – поинтересовался у сына папа Зайчик, проводив доктора до дверей. – Пойдем в лавку прямо завтра с утра, будешь осваиваться.
– Какая лавка, папа? – возмутился Абрам. – Ты думаешь, что меня можно вот так сломать?
– Йингеле! Мальчик мой! Не гневи небо! – Сура воздела руки к потолку. – Ты видишь, доктор даже не верил, что ты выживешь. А ты таки выжил! Или ты хочешь, чтоб тебя опять убили?
– Момеле, что ты такое говоришь? Это была случайность.
– Случайность? – начал распаляться Шмерл. – То, что ты родился в нашей семье, – вот случайность! А фрэхэн паршойн! Наглец! А ты что молчишь? – напустился он на невестку. – Опять отпускаешь его к коммунистам?
– Абраша, – спохватилась Цилечка. – Или тебе мало? Ты уже помогал мировой революции, пусть теперь другие помогут…
– Цыц! – Абрам так стукнул кулаком по столу, что подпрыгнула стоявшая на нем чашка. – Ты себя слышишь? Запомни, я не предатель. А ты или идешь со мной, или… я тебя не держу.
Циля испуганно молчала. Она во все глаза глядела на мужа, который впервые за все четыре года семейной жизни поднял на нее голос. Это было непривычно и неприятно, с одной стороны, с другой же, в душе поднималась гордость за Абрашу – такого стойкого, мужественного, несгибаемого. Не колеблясь ни секунды, она подошла к Абраму и взяла его за руку.
Сура опустилась на стул, держась за сердце. Шмерл негромко выругался по-русски и вышел из комнаты.
Глава седьмая
И опять потянулись дни, наполненные для Цили служением мировой революции. Только теперь она работала на благо пролетариата всех стран без прежнего энтузиазма. Она уже понимала, насколько опасен путь, по которому идут они с Абрамом, и знала, что смерть порой бывает гораздо ближе, чем кажется.
Она стала реже хохотать, меньше крутиться у зеркала, а возле губ ее легли тоненькие горькие складки. С каждым днем Циля всё больше понимала, что эта подпольная деятельность не по ней: она не хочет по полчаса ждать в зловонном сортире во дворе пассажа, пока жена Хайма Шухмана принесет ей несколько запрещенных брошюр, отпечатанных на плохой бумаге; ее не настолько волнует судьба политзаключенных, чтобы выпрашивать для них у знакомых теплые вещи; ее раздражают все эти рабочие и ремесленники, которые приходили на собрания марксистского кружка, организованного Абрашей. Она хотела жить обычной жизнью – растить детей, встречать мужа с работы, собирать за праздничным столом родственников, зажигать свечи в канун субботы и ходить в синагогу. Несмотря на то, что дети у них никак не получались, она любила Абрама и боялась его потерять.
А над Абрамом сгущались тучи. Он давно заметил за собой слежку, а тут и Цилечка обратила внимание, что возле их дома постоянно трутся два ужасно неприятных типа, которых прежде она на магале не видела. И Суру они насторожили, и даже Шмерла. Однажды, возвращаясь из лавки, он направился к этим двоим, чтобы в лоб спросить, чего это они трутся у его дома. Но шпики, заметив его приближение, не сговариваясь, припустили быстрым шагом вниз по Колодезному переулку. А наутро напротив двора, где жили Зайчики, дежурили двое других…
Если бы не всё это, Циле хорошо бы жилось в Кишиневе – в семье, где ее приняли как родную, с деньгами, ежемесячно поступающими из Оргеева. Даже сейчас, когда мужа могли каждый день забрать в сигуранцу, она не задумывалась об эмиграции. Но Абрам рассудил иначе.
– Здесь оставаться опасно, – сообщил он жене. – Мы уезжаем.
Циля не спросила, куда. Она знала ответ.
Перебраться в СССР можно было только контрабандным путем. Это устроил капитан Макареску, познакомив чету Зайчиков с одноногим Думитру, который промышлял этим ремеслом уже много лет. Инвалидом он стал еще на старте своей карьеры, попав под обстрел советских пограничников, но хлебное свое ремесло не бросил. Цену за работу контрабандист заломил баснословную. Абрам торговаться не стал. Разве что поставил условие: половину суммы Думитру получит сейчас, вторую заберет у родителей, когда перебежчики окажутся на левом берегу Днестра.
…Сентябрь выдался непривычно жарким. Осень показывала дождливому лету язык, дразнила его своими знойными днями и душными вечерами. Лозы полудикого бако ползли по стенам домов, его гроздья заглядывали в окна, а упавшие мелкие ягоды оставляли чернильные пятна на порогах, расстраивая особо чистоплотных хозяек. Вечерами сладкий аромат винограда смешивался с запахом жареных перцев из открытых настежь дверей, занавешенных от мух где марлей, где ситцем, а где настоящими кружевными пологами.
19 сентября на закате наступил Йом Кипур. Вопреки обыкновению, Шмерл не пошел в синагогу. И Сура даже не выглянула на улицу, где дефилировали взад-вперед нарядные соседки, желая друг дружке хороших записей в Книгу Жизни. В доме Зайчиков рано погас свет. Но никто не спал.
– Нехорошо это, нехорошо, – бормотала себе под нос Цилечка, ворочаясь в постели. – Плохо, Абраша…
– Что плохо? – раздраженно спросил муж, занятый своими мыслями.
– Зачем мы уходим в Судный День? Почему нельзя подождать?
– Я уже объяснял. Дату назначил Думитру. Он знает, что делает.
– Но в Йом Кипур нельзя путешествовать, – стояла на своем Цилечка. – У меня плохие предчувствия…
– Не каркай! – грубо оборвал ее муж. Он разозлился. – Глупостей не говори! С каких пор ты стала такой религиозной? Молчи и спи!
Цилечка уткнула лицо в подушку, стараясь не разрыдаться в голос. Абраша с досадой поднялся и закурил, выпуская дым в открытую форточку. Хоть и считал он себя атеистом, но древний страх перед Всевышним и почитание заповедей были зашифрованы в его генетическом коде. Он посмеивался над матерью, зажигавшей субботние свечи, и подтрунивал над отцом, когда тот в канун праздника Песах обследовал все полки и ящички на кухне, чтобы в доме не оставалось ни крошки квасного. Он не ходил в синагогу и любил на дружеских вечеринках закусывать водку салом с черным хлебом. Он не чтил традиций, не отмечал Рош-а-Шана, Хануку и Пурим. И все-таки где-то в глубине души его жила вера. Та самая вера, что во все времена давала евреям силы жить, выживать, сохранять свой язык и свой народ.
Абрам затушил папиросу. Циля права. Нельзя начинать новую жизнь в Судный День.
– Шма Исроэйл Адойной Элой-эйну Адойной эход, – неожиданно откуда-то из глубин памяти всплыли слова древней молитвы. – Борух шейм квойд малхусой лэойлом воэд…