Из будущей книги
***
За эти давние дела
Не знаешь и журить кого.
Моя любимая жила
На улице Урицкого,
Что, допустивши перегиб
В игре почище бисера,
Негероически погиб
От пули Каннегисера.
Тот двор обилен был людьми
И всяческими тварями.
Дымила печка посреди,
В сараях рыбу вялили.
Демократический сортир
Торчал меж огородами,
Непререкаемый, как мир
И дружба меж народами.
И было радостно стареть
Рабочим и чиновникам
В пространстве, занятом на треть
Малиной и крыжовником.
И рог Амура был слышней
Студентам вузов профильных,
Правопреемникам семей
Владельцев гряд картофельных.
Теперь, когда моя свеча
Чадит и оплавляется,
Не реет знамя Ильича
И сталь не закаляется,
Всё это, ставшее трухой,
Мне Тот, кто нас курирует,
Сопровождая на покой,
Повторно демонстрирует.
И на прямом пути к блесне,
Не ведая окольного,
Урицкий в сбившемся пенсне
Взбегает к лифту Смольного.
***
В краю, в котором под ответ
Решенья подгонялись
И пролетарии, чуть свет
Вскочив, соединялись,
И престарелые вожди,
Как шлюхи, молодились,
И скороспелые враги,
Как суслики, плодились,
И глазуновых пачкотня
Восторги вызывала,
Заветы Ленина кляня,
Я выполз из подвала.
Но мне заместо «ай лав ю»
Лепили в лоб и спину:
«Вали-ка, дяденька, в свою
Родную Палестину!»
И я, обиду затая,
Свалил, еще не зная,
Что Палестина не моя,
А значит, не родная,
И что у жителей земных
Мозги настолько слабы,
Что палестинцами у них
Считаются арабы!
Податься, что ли, на Парнас
И сделаться парнасцем?
Или наведаться в Техас
И сделаться техасцем?
Иль кобаянцем записным
В японском Кобаяси?
Или восвоянцем крепостным,
Вернувшись восвояси?
Или сикокцем, наконец,
Явившись на Сикоку?
Или ельцом, купив Елец
Иль взяв его с наскоку?
Но сколь, однако же, милей
Пасти своих овечек
Среди отеческих полей,
Холмов, морей и речек!
***
Микропроцессор не компрессор,
А вольный каменщик не раб,
Израильтянин не агрессор,
А палестинец не араб.
Багдадский вор не Пьер Безухов,
А Смердяков не Гостомысл.
Слова в устах башибузуков
Приобретают новый смысл.
Так, «мирный житель» – не вершитель
Традиционно мирных дел,
А хладнокровный потрошитель
И инфернальный драмодел,
«Правдивец» врет, как мерин сивый,
«Ревнитель трезвости» поддат.
Заслышав слово «прогрессивный»,
Бежишь куда глаза глядят.
Звенит стекло? Хрустит оправа? –
То социальные низы
Спешат постичь законы права
И демократии азы.
Коптит светило, догорая,
Судьба – как фишка на кону.
Пора, сдается, дорогая,
Валить на Марс. Или Луну.
***
С высоты Высоких Татр
Вижу наш дворовый театр,
Где, накинув пелерины,
Пожилые балерины
Исполняют па-де-катр,
А Отрощенко, фирмач,
Деловитый, как палач,
Под скулеж стального блока
На дубовый сук флагштока
Алый вешает кумач,
И беседку под сосной,
Где предсмертною весной
Возжелала Копылова,
Чтобы улица Свердлова
Снова стала Прорезной.
С этой жуткой высоты
Различаешься и ты
На скамейке у откоса,
Молода, простоволоса,
Гений чистой красоты.
Понапрасну слез не лей,
Одевайся потеплей,
Чтоб, взойдя по серпантину,
Втиснуть нашу бригантину
В строй небесных кораблей.
Ибо вновь меня пурга
Принимает за врага,
И уже поземка свищет,
И нога опоры ищет,
И не видно ни фига…
Генеалогия
Сие раскидистое древо
И вправо ширится, и влево,
Хотя, идти не в силах в рост,
Иные ветви увядают,
В немилость ежели впадают,
И превращаются в компост.
И я, должник пред белым светом,
Хоть и вишу на древе этом
Не там пока еще, а тут, –
Не до конца уверен в том, что
Нелюбопытные потомки
Мое присутствие учтут.
«Храни, – шепчу себе, – болезный,
Свой скромный дар небесполезный
И репутацию свою,
Не то твой жребий будет жалок:
Припрется грубый генеАлог
И обречет небытию.
***
И словом в триаде,
И слогом в шараде,
И лодкой я был, и веслом.
Меня называли
Орленком в отряде,
А стервы в Араде – орлом.
Меня зазывали,
Меня призывали,
Судя обо мне на фуфу.
Меня покупали
На книжном развале,
Потом запирали в шкафу.
Бывало, не скрою,
Певали порою
На местной и вражьей волне
И жрали на мне
Бутерброды с икрою,
И карты сдавали на мне.
А дети, устав
От учебной нагрузки
И встретив меня на пути,
Глаза округляли:
Гляди-ка, не русский,
А пишет, как русский…
Почти.
***
Я жил в ущельях Карачая,
В подвалах Мойки и Сущёвки,
Врага по-сталински встречая,
А провожая по-хрущевски.
Ходил к Свердлову на тартинки
И к Кагановичу на клецки,
Костил буржуев по-крестински,
А саботажников – по-троцки.
И Робеспьеру, и Гапону,
И прочей нечисти крамольной
Внушал почтение к закону
Своею битою бейсбольной,
А отмороженной богеме
И истерическим фанатам –
К геоцентрической системе
И ностальгическим сонатам.
Ну а теперь, утратив форму
И разучившись бить по харе,
Я прибегаю к хлороформу
И применяю яд кураре.
Так что, когда на Миссисипи
Вы повстречаетесь со мною,
Под аллигатора косите
Иль обходите стороною.
***
Немало на веку своем изведав,
Усвоил авотейну Авраам,
Что мир питает слабость к людоедам
И склонность к душегубам и ворам.
По мнению сеньора Дон Кихота,
С которым солидарен Вечный Жид,
Вся эта вредоносная сволота
Побитию камнями подлежит –
С их группою поддержки аморальной,
Что брызжет ядовитою слюной,
Европой, исступленно либеральной,
И Азией, на голову больной.
Борения с болотными огнями
Порой имеют шансы на успех.
Проблема исключительно с камнями.
В том смысле, что – а хватит ли на всех?
***
Ты начинающий поэт,
А я, увы, кончающий,
На данном поприще побед
От бед не отличающий,
Зане молочно-восковой
Достиг покуда спелости,
Не раз рискуя головой,
Едва остался в целости.
Не знает это ремесло
Ни милости, ни жалости,
Снабжая впрок добро и зло
Цветами побежалости,
Велит ишачить до седин
Прилежно и внимательно
И грех печатный ни один
Не спишет сострадательно.
А наше дело – свой рубеж
Стеречь и порт с причалами,
Не различая грани меж
Концами и началами.
***
Словно мех китайской панды,
Стал мой волос черно-бел.
Не болею за команды,
За которые болел.
Вкус утратил к прежним играм,
Изменил идею-фикс,
Позабыл девицу Игрек,
Разлюбил поэта Икс.
И в пандан оксюморону
Про грядущее вчера
Занимаю оборону,
Ибо чувствую – пора!
Ближе к маю занимаю,
Огорчаясь оттого,
Что не очень понимаю –
От кого и от чего.
Продуцирую жаканы.
Реставрирую пращу…
Приходите, тараканы,
Я вас чаем угощу!