Андрей Новгородский, гастарбайтер
и двоедушники
Первая часть сказочной повести для детей старшего школьного возраста
Пролог
Приключения Андрея Новгородского, героя этой повести, начались с чуда, которое произошло на берегу реки Волхов в 1476 году, то есть почти пятьсот пятьдесят лет назад. От предка, который жил в ту эпоху, тебя отделяет примерно десяток прадедушек – это целых две баскетбольных команды на поле. Или десяток прабабушек.
С одной стороны, это много, а с другой… Вот представь – пришли тебя поздравить с рождением взрослые родственники, торт, игрушки, книжки принесли. Игровую приставку, или что бы тебе хотелось. И все без труда поместились за праздничным столом (он, конечно, с красивой скатертью, цветами в вазочке и самой вкусной едой). Придвинули тарелки, чокнулись со звоном, угощаются и веселятся. Заметно, что гости чем-то друг на друга похожи: глаза, нос, волосы. И смеются, и спорят почти одинаково. Сразу видно – семья собралась. Все – родня, все любят соленые грибы и пирог с капустой.
Только вот Михаил Иванович – человек девятнадцатого столетия, тетя Аня жила в эпоху Петра Первого, а дядя Федор Ильич вообще из позднего средневековья. Но удивительным образом ты именно на него смахиваешь, он тоже любит сладкое, большой фантазер и мечтает весь свет объехать. У вас одинаковые рисунки – в детстве он рисовал абсолютно таких же лошадок, собачек и человечков в лодках, только делал это не на бумаге в клеточку, а на кусках березовой коры, и не карандашом водил, а острой палочкой линии процарапывал или же пользовался чернилами из сажи (их ему папа в Торговом дворе покупал в отделе средневековых канцелярских товаров). У Федора Ильича тоже в детстве часто болело горло. Он тоже любил обрывать горох в огороде и сидеть до посинения в озере. Когда ты состаришься, у тебя, как и у дяди Феди, испортится зрение. Но ты-то купишь хорошие очки, а вот у него, бедного, не было такой счастливой возможности. Он жил в эпоху, когда вместо чудес науки и техники в мире происходили совсем другие волшебства.
Глава первая, в которой к Андрею на огород приходят святые
Спиридон и Власий со своей разноцветной скотиной
Итак, пять веков назад Андрей вышел из дома, чтобы искупаться в прохладной воде, – река текла очень удобно, сразу у него за огородом, – и рот открыл от удивления: на грядках с морковкой, репой и капустой паслась неведомая разноцветная скотина. Быки – красные, коровы – зеленые, овцы – желтые, козы – нежно-голубые. А свинья была сиреневой и с довольным хрюканьем хряпала чеснок. Как такое возможно? Андрей сел на землю, протер глаза, перекрестился – радужное стадо не испарилось, не улетучилось, как сон, как мечта. Более того – нарисовались два мужика. Они присматривали за скотиной: гладили, чесали за ухом, угощали чем-то из своих карманов.
– Спиридон, пора Брыкуху доить!
– Пора, Власий!
Тот, кого звали Спиридоном, принялся доить зеленую корову. Солнце обливало золотом реку, огород, крепостные стены Великого Новгорода. Ударил колокол в церкви Успения, ему в ответ зазвонили на Николо-Дворищенском, этому многоголосию вторил Спас на Нередице.
Мужик, которого звали Спиридоном, вдруг запричитал: «А Андрей-то Юрьевич на Романа Мстиславича пошел! А Мстислав Мстиславич – да на Святослава Всеволодовича! А Дмитрий Константинович не помог Александру Никитичу! Нет согласия среди русских людей, князюшки бодаются, земли делят, простых людей друг с другом лбами сталкивают. Страдает маленький человек, дом сгорит, сам погибнет, ничего от драки этой ему не достанется».
Андрей подошел к незваным гостям, поздоровался. Те поклонились в ответ, Спиридон запел: «О, Владычице Богородице, души моей услаждение, слез иссушение, болезней облегчение! Услышь молитву мою! Согрей хладное сердце мое слезами умиления!» Стадо подхватило молитву – с огорода в небо к белым облачкам понеслись всхрюки, мычание, блеяние, а также густой бас Власия. Каждый усердно славил Богородицу тем способом, который даровал ему Господь.
– Выпей на здоровье! – Спиридон протянул Андрею кружку.
Молоко было густо-зеленого цвета, но пахло настоящей коровой. Наш герой выпил до дна и почувствовал легкость необыкновенную. Разбежавшись, нырнул с мостков на глубину и открыл глаза. Вокруг плавали речные жители, и Андрей понимал всё, о чем они между собой говорят. Мелкая рыбешка сплетничала о событиях за городскими стенами, о драках, пирушках, любовных приключениях и торговых сделках. Подплыла щука, цапнула двух мальков и заявила, что скоро не люди будут есть рыбу, а наоборот – рыба людишек, мол, поднимутся в городе волнения против бояр, которые в сторону Литвы смотрят, и кто-то с моста в реку полетит. Из водорослей сом высунул башку и прогудел: «Литовские паны о Русь зубы обломают. Правильно, в Волхов вверх тормашками всех, кто дружит с католиками и бусурманами против православия! Московский князь придет – порядок наведет».
Ерш захихикал: «На Руси власть имущим на веру-то плевать, братец сом. Они как станут между собой ссориться, земли делить, так и Тамплиера Иезуитовича, и Сундука Таракановича на помощь призовут, а в награду позволят города жечь, церкви разорять и мучить простой народ. У нас всегда так было. Идут войной за деньги, вера – лишь повод начать грабеж».
«Врешь, братец ерш! – булькнул сом. – Кровь проливаем за православие и родную заводь!»
Мелкая рыбешка совершенно не разбиралась в политике и на всякий случай метнулась прочь.
Изумился Андрей замысловатым речам подводных жителей, руками водит, глаза пучит. Вынырнул, вышел на берег, а там на огороде – уже никого, пусто: ни мужиков, ни разноцветной скотины, только грядки помяты, потоптаны, и горшок стоит – полный зеленого молока. А с пригорка бежит отец Урван, игумен монастыря святого Михаила на Сковородке:
– Чудо! Чудо! – кричит.
– Отче, что за мужики в моем огороде скотину пасли?
– Так ведь святые Спиридон и Власий. Будем тут на грядках каменную церковь ставить. Свои ребята заняты, позовем специалистов с Немецкого двора.
– А как же я? Моя репа, мой горох? И моя избушка?
– Избушку подальше передвинем.
– Мне здесь нравится, у реки!
– Что ты жадничаешь! Спиридон и Власий о нас Богу молятся, их молитвами стены новгородские стоят несокрушимо. Суздальцы на нас перли, с ними смоляне, торопчане, муромцы, переяславцы и все князья земли Русской. Орда чудом не дошла. Спиридон и Власий и святая Богородица молились за наш город, а ты не хочешь добро сделать, землицей с ними поделиться. Они ведь в твой огород не случайно пожаловали, им тут понравилось, место престижное, вид на реку исключительный. Избушку подвинем и порадуем заступников новой церковкой.
Глава вторая, в которой Андрей знакомится с мастером Иоганном
На следующее утро Андрея разбудили незнакомые голоса – кто-то ходил под окнами избушки и говорил не по-нашему. Это были люди с Немецкого двора – молодой человек, худенький, низкого роста, нарядно одетый: кафтан с меховым воротником и красные сапожки, а с ним бородатый дядька в тулупе на голое тело – растрепанные кудри, заспанный, сердитый. Немцы мерили шагами огород и что-то высчитывали на пальцах.
Молодой человек немного говорил по-русски. Это был не тот язык, на котором мы сейчас изъясняемся. Назовем его прадедушкой нашего литературного языка. Многие слова звучали по-другому, но мы без труда догадались бы, о чем идет речь. «Того лета архиепископ омаза извистью святую Софию всю», – читаем в новгородской летописи и сразу понимаем, что по указанию архиепископа в такой-то год побелили знаменитый новгородский собор. Или кто-то злой «приидоша на Двину ратью, повоевав и пожогша и людей пересекоша, иных в полон поведоша, а воеводы в корабли вметавшеся, отбегоша». В целом ясно, какие печальные события происходили полтысячи лет назад на реке Двине.
Родной язык человека в красных сапожках и дядьки в тулупе тоже немного отличался от того немецкого, который можно услышать в современной Германии. Но так и должно быть – время идет, меняется наш образ жизни, наш образ мысли, люди путешествуют, происходит смешение и взаимное обогащение культур. Всё это влияет на развитие языка. Интересно, как будут звучать русский и немецкий через пятьсот лет – в две тысячи пятьсот двадцать пятом году?
Итак, немец заговорил с Андреем. Он рассказал, что отец Урван с благословения архиепископа собрал всех свободных мастеров в Новгороде, местных и приезжих, и назначил срочную работу – на месте избушки поставить деревянную часовню, а рядом строить мощную церковь Спиридона и Власия: из кирпичиков, с богатым декором и золотым куполом, как можно ближе к Волхову – чтобы два было храма, один на берегу, а другой в зеркале реки бы красовался.
Пришла жена бородача по имени Агнеса, в белом чепчике, пышном платье, с ребенком на руках. Прекрасная и нежная, как Богородица, она тоже ходила по огороду, помогая делать разметку для будущего здания.
Андрей был в отчаянии.
– Что же это делается, немец? – обратился он к молодому мастеру.
– Меня зовут Иоганн, Иван по-вашему. А товарища моего – Петер. Как видишь, у него красавица жена. Нашим купцам не разрешают в Новгород жен своих возить, а строителям – можно. Петер сказал, что никуда без Агнесы не поедет. Не переживай за свою избушку, перенесут ее в другое место, разобьют новый сад и огород, отец Урван уже распорядился, он ведь не разбойник.
– Понимаешь, немец, я ведь тут родился, мне обидно, что в одночасье останусь без куска родной земли.
– Можешь называть меня гастарбайтер, на моем языке это значит – тот, кого позвали работать. Я тут гость, готовый трудиться во славу Великого Новгорода. Знаток кирпичной кладки, еще пишу портреты. Уехал из дома три года назад и страшно соскучился, хочу уже вернуться в Нюренберг. Прекрасно понимаю твои чувства по поводу насиженного гнезда. Мой тебе совет – собирай вещи и готовься к переезду. Спроси у отца Урвана, где пожить, пока избушку переносить будут, разбирать да собирать – дело не быстрое. Дай воды попить.
Андрей пригласил гастарбайтера в избушку.
– Вот, хочешь зеленого молока? Его вчера святые надоили. Господи, ну почему это чудо на моем огороде случилось, сдвинулись бы саженей на сто.
Немец понюхал молоко:
– Свежее, но пить не буду.
– А зря. Я вчера выпил и научился понимать по-рыбьи. Глотни, не пожалеешь.
– Я много путешествовал и знаю несколько языков, на твоем неплохо разговариваю, мне этого достаточно. Я бы предпочел даже забыть некоторые языки, ведь познание умножает скорбь.
– Наверно, ты прав. Рыбы вчера смуту предсказали.
– Так и я тебе предскажу. У московского кайзера от вашего колокола молоко скисает. Как начнете трезвонить, вече созывать, так по всей белокаменной еда портится, по стенам трещины идут, церкви и дома шатаются, как при землетрясении. Скоро придет к Новгороду войско московское колокол забирать.
– С чего ты взял?
– Рассказали знающие люди. Я кладезь слухов и сплетен. Заходи вечером в гости – в Речной немецкий двор, не тот, что у Пробойной. Ищи соляной амбар, там приятели мои, салинариусы, я их так называю. Колдуют с солью. Спроси, как пройти к мастеру Иоганну. Я тоже на берегу живу, закатами над Волховом любуюсь. Вчера щуку поймал, сварил ушицу. Буду тебя ждать, подробнее расскажешь про разноцветную скотину, хочу нарисовать. И познакомлю тебя с Локи. А сейчас работать надо, помочь Петеру, он у нас расчетных дел мастер.
Немец направился к Петеру и Агнесе, а Андрей, причитая, начал собирать пожитки и готовиться к переезду.
Глава третья, в которой Андрей приходит на Речной Немецкий двор, знакомится с салинариусами и Локи
Вечером Андрей пошел повидать своего нового знакомца – гастарбайтера. По дороге купил хлеб к ушице. Речной немецкий двор был огорожен высоким частоколом, который скрывал от глаз праздношатаек и мошельников склады с товарами купцов-путешественников, которые что-то привозили и продавали, что-то покупали и увозили в свои далекие земли. У складов стояли телеги с дубовыми бочками и коробами, покрытыми рогожей. Пахло медом и смолой.
Трудовой день подходил к концу, работники выметали сор, запирали ставни и мощные двери, вешали замки. Высокий дядька в шапке с фальшивыми рубинами рылся в коробе с пушниной и громко ругался по-немецки, видимо, вместо куницы ему подсунули хорька.
Одна контора была открыта. Среди мешков, горшков, коробов, коробочек возился молодой человек с деревянным совком. Тут же другой, сидя за широким столом, покрытым белой скатертью, что-то толок в ступке. Это был тот самый соляной амбар. Андрей поздоровался, молодые люди закивали, заулыбались – Иоганн предупредил, что ждет гостя. Салинариусы смешивали обычную соль из мешков с толченой приправой и распределяли по коробочкам. На столе были коробочки с солью разных цветов. Андрею предложили попробовать. Желтая была с сушеной морошкой, фиолетовая – с черникой, коричневая – с грибами. Еще была черная каленая, которая отдавала крутыми яйцами, можжевеловая, копченая и самая ценная – с кусочками ягод рябины.
Преодолевая с помощью жестов языковой барьер, салинариусы объяснили, что рябиновая больше всего ценится итальянскими поварами: мясо, посыпанное этой солью, при жарке обретает неповторимую горчинку. Рябина в Италии не растет и считается модным деликатесом, поэтому в какой-нибудь Венеции или Флоренции на рябиновой соли можно сколотить состояние. Андрей захотел купить коробочку можжевеловой, салинариусы отсыпали ему бесплатно.
***
Иоганн занимал две верхние комнаты небольшого двухэтажного дома. Все вещи – одежда, оружие, сумки, рабочие инструменты и художественные принадлежности – были разбросаны в беспорядке. На столе – букет ромашек, на лавке – жирный кот. Жилище заполнял закатный красный свет, и за распахнутым окном весь мир был красным – солнце опускалось в реку, в водах Волхова поддонный царь с придворными тушил пожар.
Иоганн обрадовался гостю, принес горячую уху и спросил:
– Тебе не противно хлебать из одной чашки с тем, кто молится на другом языке?
– Что ты, с удовольствием похлебаю! Пробормочи свой «Патер ностер», я с уважением послушаю.
Помолившись, Андрей с гастарбайтером принялись за еду.
– Андрей, какой ты рассудительный. Конечно, некоторые различия нашей веры не должны мешать нам дружить, общаться, есть и пить вместе. Как специалист по кирпичикам и прочим строительным делам хочу напомнить, что ваши зодчие издавна работают в сцепке с нашими. На Руси князья и прочие власть предержащие не раз приглашали иноземцев, бормочущих, как ты выражаешься, на латыни, возводить православные церкви. Молящимся не мешало, что над созданием храма работали не только местные умельцы, но и ребята из Ломбардии или с берегов Рейна. Умный человек без смущения станет молиться и обедать с теми, кто крестом себя осеняет немножко в другом направлении. Ведь главное – чистота помыслов и доброе сердце. Теперь понимаю, почему на твою землю Спиридон и Власий скотину привели. Абы кому святые не являются. Святые общаются с теми, кто в состоянии размышлять, анализировать и делать правильные выводы.
– Ох, не знаю, что за выводы мне делать, пришли бы лучше к Урвану, – с грустью ответил Андрей.
– Что тебе о них известно? Почему ходят со стадом?
– Видимо, любят животных. Если скотина заболеет, надо их о помощи просить.
– Да. Насколько мне известно, Власий прятался в пещере от гонителей христианства, и к нему приходили дикие звери лечиться. Дело было в Каппадокии, так что к тебе в огород вчера мог зеленый леопард запрыгнуть.
– У нас уже есть одна церковь для Власия, а он еще хочет.
– Это Урван хочет. А тебе надо понять, что именно святые со стадом пытались сообщить, хотя бы на что намекали.
– Ну они, как и рыбы, говорили о губительных раздорах и плакали о маленьком человеке.
– Ты – маленький?
– Рост у меня, сам видишь, богатырский, а так-то я скромный – ни звания, ни имения, избушка да огород, и то отнимут скоро.
Наевшись, гастарбайтер достал из-под лавки волынку и заиграл до того веселую мелодию, что у Андрея ноги сами собой задрыгались, желая пуститься в пляс. За окном закричали: «Мастер Иоганн, мастер Иоганн», и что-то не по-нашему, но было ясно, что просят спуститься с волынкой на улицу и развлечь обитателей Речного двора.
Черный кот прыгнул на плечо к гастарбайтеру.
– Это Локи, мой лучший друг. Два года назад я нашел его на берегу Волхова. Падал первый снег, дул пронизывающий ветер, он прятался под перевернутой дырявой лодкой, дрожал всем своим крошечным тельцем и жалобно пищал, умоляя мир о спасении. Так я его спас – положил за пазуху, отогрел, принес домой, напоил топленым молоком и дал имя. Локи спал два дня, потом начал есть. Ел рыбу, ел мясо, ел колбасу, ел простоквашу и превратился в сильного и умного кота. Когда у меня гемикрания – это болезнь такая, при которой трещит половина башки и весь день валяешься в постели, – Локи приходит греть мне ноги и, знаешь, становится легче. На голову – мокрое полотенце, ступни – в теплый бок кота, лучшее лекарство. И в лоб втирать раствор от салинариусов с мятой и полынью.
– Странное имя ты выбрал для новгородского котика. У нас тут Мурки да Васьки. Что за Локи?
– Ах, с этим именем у меня связаны теплые воспоминания о Снорри. Это парень из города Берген, его привез в Новгород Ганс Вольгемут, сын богатого купца из Любека. Этот купец сидит в своей конторе и торгует всем на свете – тканями, вином, специями, кожей, а главное – воском, который сын ему доставляет из ваших земель. Новгородский воск – лучший. Сам папа Римский покупает воск у Вогельмута для прекрасных храмов Ватикана! Свечи из вашего воска зажигают в соборах Генуи, Милана, Аугсбурга, Кельна, Брюгге, всех богатых городов. Знай, что святые особенно любят медовый запах новгородского воска, вдыхают и отчетливо слышат молитвы. Помню, в детстве моем была драматическая история – у фламандских и баварских пивоваров пиво стало пахнуть тухлыми яйцами. Что делать? Кинулись к своим покровителям. Все – монахи, рыцари, прелаты, крестьяне и горожане, бьют поклоны трем святым Арнольдам и святой Бригитте, но без толку – их никто не слышит. Молятся день, другой, неделю. Бочки открывают, а там – словно черт харкнул, не пиво, а дрянь. Народ в отчаянии. Прошло еще несколько дней и ночей неустанных молитв, и вдруг – о чудо! – пиво снова стало хорошим: светлое, темное, пенное, ароматное, веселящее и вдохновляющее, Део грасиас! Что же помогло святым услышать страдальцев? И тут вспомнили – в церкви была поставка свечей из новгородского воска! Именно эти свечи горели перед святыми покровителями пивоваров, когда пиво исправилось. Ну не чудо ли? Теперь конторы в Любеке и Брюгге постоянно заказывают воск из Новгорода. Два раза в год, зимой и летом, когда нет грязи на дорогах, Ганс Вогельмут покупает ваш воск и отвозит отцу. Тот продает втридорога в мастерские, где кеценмахеры делают чудодейственные свечи.
– Интересно, любят ли наши святые новгородский воск? Хорошо ли слышат в церквях? В жизни не пробовал немецкого пива. Так почему кота зовут Локи? – спросил Андрей.
– Ганс Вогельмут имеет в нашем дворе амбар для товаров, это за соляной конторой, наверняка ты услышал приятный запах. Там у него всё, что связано с новгородскими пчелами – бочки и круги воска, перга, мед разнотравный. У нас тоже много цветов, но с вашими полями не сравнить. Новгородский луг роскошнее мантии короля. Я не знаю названия всех этих растений, но они трогают меня до слез, я ведь художник и очень чувствительный. Так вот, благоухающий амбар Вогельмута подвергся нашествию мышей. Они прогрызали бочки и бочонки, жрали воск и тонули в меде. Их было так много, что Мурки и Васьки не справлялись. И тогда немецкий гасткауфман Ганс привез на помощь в Новгород норвежского гастарбайтера Снорри – незаменимого специалиста по избушкам на курьих ножках.
– Можно подумать, среди нас умельцев нет! – возмутился Андрей. – Такую кто угодно срубит.
– Ганс привез Снорри, потому что тот не только топором владел блестяще. По слухам, он знал заговоры от грызунов. В избушки на курьих ножках, срубленные Снорри, не могла проникнуть ни одна мышь, ни одна крыса. Мне очень понравился Снорри. Он рассказывал дивные сказки про свой край – про холодное море, мощные скалы и водопады. Про путешествия древних вождей на край света, подводных епископов, призраков, великанов и прочую нечисть. Снорри, без сомнения, был добрым христианином, но под подушкой хранил на всякий случай идолище – деревянную куклу Локи, это древний дух хитрости и веселья. Кукла была очень старая, изъеденная жучком. Снорри утверждал, что с ней еще прабабушка его играла в детстве.
Снорри построил для Вогельмутов новый амбар для хранения меда и воска – большой, сухой, удобный, на крепких высоких ногах. И уехал. А я назвал моего котенка Локи.
Иоганн снова полез под лавку, но не за волынкой – появился ящик с красками, перышками, кисточками, грифелями, угольными стерженьками, красными и белыми мелками. В глиняных горшочках был разноцветный порошок.
Еще достал серый рулон, перевязанный ленточкой, и бережно развернул его на столе:
– Это бумага из моего родного Нюренберга. У вас такой днем с огнем не сыщешь, лишь плохого качества за бешеные деньги. Иногда думаю, что надо бы устроить в Новгороде бумажную фабрику, привезти мастеров, оборудование. Тряпья, то есть сырья у вас достаточно. Думаешь, из чего делают эту прекрасную бумагу, на которой я создам произведение искусства? Из старых порток, из детских пеленок, из самого убогого рванья. Стану продавать бумагу вашим боярам и московскому царю, во все богатые монастыри. Женюсь. Заживу на широкую ногу, буду на собственном кораблике по Волхову кататься. Ладно, шутки в сторону, дорогой мой гость. Рассказывай, какого цвета были свиньи, сожравшие лук и чеснок.
Солнце давно погасло, но ночь стояла светлая, летняя. Борясь с дремотой, Андрей рассказывал о чуде. Иоганн плевал в горшочки с разноцветным порошком и быстро зарисовывал святых Спиридона и Власия с их удивительным стадом.
Глава четвертая, в которой Андрея лишают избушки, выгоняют из святого Михаила со Сковородки, и вследствие всех этих несчастий он начинает жить и работать на Речном Немецком дворе
По приказу игумена Урвана избушку разобрали, огород сровняли с землей. Бревна перетащили на опушку леса. Никто их заново не ставил. Андрею предложили повременить в обители святого Михаила на Сковородке и поработать на монастырских грядках. Андрей полол, поливал, мастерил чучела, чтобы отгонять прожорливых птиц, перебирал ягоды, собирал и таскал на кухню созревший урожай, всё ждал, когда же изволят сделать новую избушку. Но случилась беда. Не по злому умыслу, а из излишнего усердия и экономических соображений Андрей спровоцировал скандал – нарядил пугало в старые поручи, подрясник и рваную, никуда не годную, погрызенную мышами и поеденную молью епитрахиль: всё это он нашел на монастырской свалке. Получилось очень похоже на отца Урвана. Тот обиделся и выгнал Андрея из своих владений.
Мастер Иоганн приютил Андрея, что вызвало недовольство некоторых обитателей Речного Немецкого двора, – иноземные купцы побаивались местных, с которыми частенько случались споры и потасовки.
– Последняя драка была у нас из-за девушек новгородских. Два приказчика из Гамбурга, Йенс и Магнус, влюбились без памяти в Фёклу и Евдокию. Не потому, что те отличались какой-то особенной красотой – обычные милые девушки, а из-за пирогов. Фёкла и Евдокия пекут и продают в лавке своего отца лучшие пироги в мире. Андрей, хочу тебе ответственно заявить – наша кухня замечательная. В Бремене, Любеке, Аугсбурге едят, словно в раю.
– Откуда знаешь, как обедают на небесах? Кто тебе об этом рассказал?
– Никто не рассказывал, я сам делаю предположения. Ангелы, архангелы и все святые едят гамбургские колбасы, пьют эльзасский сидр и пиво францисканцев, а на десерт лакомятся виноградом, апельсинами и взбитым миндальным молоком с шафраном. В Новгороде нет ничего подобного, зона рискованного земледелия, только у знати в лучшем случае компот из сухофруктов. Но у вас есть то, что свело с ума Йенса и Магнуса.
– Я слышал эту историю. Наши красавицы.
– Да нет же. Ваши пироги! В Священной Римской империи есть курник – горяченький, ароматный. Крендели – сладкие, соленые. Вот и всё, пожалуй. А в Новгороде, на Торгу, в лавке Луки Пантелеймоновича молодые Лукиничны предлагают пирог с черникой, пирог с брусникой, пирог с клюквой, морошкой, грибами, рыбник, еще особенный многоэтажный, там между слоями теста разная начинка – мясо, каша, овощи, всё сливками сдобрено, яйцами обмазано, кусаешь и жевать не надо – сам тает во рту. И хлеб у них такой, что не черствеет. Я думаю, они колдуньи, на всякий случай ничего у них не покупаю.
– Просто боишься к лавке Луки Пантелеймоновича подходить после заварухи. Фёкла с Дусей никакие не колдуньи. Они мастерицы и умницы. Фёкла торгует, а Дуся метлой женихов от лавки отгоняет. На них все хотят жениться. Ваши приказчики стали возле лавки с пирогами ошиваться, ну и кому из наших это могло понравиться? Да никому. Вот и получили двадцать пинков и десять зуботычин.
– Ты не всё еще знаешь. В драку ввязались венецианский купец и корабельщики из Норвегии. Несколько лавок разгромили, кучу товаров попортили. Силы были неравные, ваша взяла. Кто-то из ганзейцев обиделся и решил уехать, но вскоре все помирились – надо же кому-то торговать. Ссориться невыгодно!
Иноземцы привыкли к Андрею – он был спокойный, услужливый и добродушный. Иоганн определил его в помощники к салинариусам. Андрей толок в ступке крупную соль, смешивал с сушеными грибами и ягодами и фасовал по мешочкам, коробочкам и горшочкам, – их затем перевязывали веревочкой, а на веревочку ставили восковую печать конторы.
На берегу Волхова, где стояла раньше Андреева избушка, рыли яму для фундамента будущей церкви, бревна на опушке леса мокли и гнили под дождиком, – никто не собирался обеспечивать Андрея новым жильем.
У гастарбайтера было много работы, он помогал архитектору Петеру проектировать новое здание, а также пропадал в Детинце – что-то чинил во Владычном дворе.
Андрею, человеку простому, вход в палаты Владычного двора был закрыт, но он мечтал хоть одним глазком заглянуть туда, где собирается городская знать и принимаются важные решения, определяющие жизнь Великого Новгорода.
– Иоганн, что ты делаешь во Владычной палате?
– О, у меня грандиозная задача: уважая конструктивную геометрию, учитывая гармоническую константу и диагональ квадрата, исправляю строительные косяки, то есть ошибки. Коротко говоря, слежу, чтобы кирпич на голову не упал послу или архиерею. Мой отец тоже был у вас гастарбайтером. Незаменимый специалист по вимпергам и всем вертикальным композициям. В домах и храмах Регенсбурга, Любека и Нюренберга делал лучшие своды, арки и порталы. Его владыка Евфимий пригласил в Великий Новгород строить хоромы в нашей исключительной манере. Как раз в моем возрасте отец несколько лет работал в Новгороде, потом домой вернулся, меня родил. Мне, маленькому, рассказывал сказки про далекую Русь, про ваши морозы, леса, поля и пироги с брусникой, в те времена их, наверно, пекла матушка Луки Пантелеймоновича. Учил небезуспешно своему искусству, делился навыками мастерства.
В один прекрасный день к нам постучались гонцы от архиепископа, с поклоном просили папашу моего снова пожаловать в Новгород – кое-что проконтролировать в связи с тем, что решили поставить в палате новую печку, но боязно – как бы не расшаталась сложная конструкция. А ему не захотелось вдаль тащиться – на старости лет хворь напала, руки-ноги ломит по утрам, хоть и спит всегда с грелкой. Решительно послал меня для контроля и всяческих консультаций, ну я и поехал. Не жалею, многое увидел, о моих похождениях книгу написать можно.
Воспользовавшись служебным положением, Иоганн провел Андрея на свою рабочую площадку, показал, как выглядит палата, которую построили немецкие и русские мастера. Говорил о геометрической гармонии, трех длинах, символизирующих Святую Троицу, и божественной простоте пропорций. Ветер и первый новгородский снег стучали в окна и двери. В новой печке гудел огонь, кирпичные своды держались крепко. Андрей ничего толком не понял, но восхитился красотой здания и талантом своего нового друга гастарбайтера.
Глава пятая, в которой Андрей знакомится с таинственным Жакопо, впервые видит, как пишут портрет, и узнает страшную тайну
– Андрей, завтра к нам придет господин Жакопо – он хочет, чтобы я писал его портрет маслом на большой доске! – мастер Иоганн был взволнован. – Это очень странный и серьезный человек, много путешествует, говорит на всех языках, перемещается с удивительной скоростью, создается впечатление, что в разных местах присутствует одновременно. Он то в Риме, то в Москве, то в Любеке, то в Великом Новгороде. Ничего не боится, нет для него никаких преград, снабжен пропускными грамотами – изо всех карманов торчат. А сумки набиты золотыми монетами. У Жакопо двое слуг-телохранителей, ни на шаг от хозяина не отходят.
– Богатый купец? – предположил Андрей.
– Не удивлюсь, если таковым лишь притворяется. Никто про него ничего толком не знает. Ходят слухи, что искусный лекарь или монах, или шпион.
– Чей шпион?
– То ли папский, то ли великокняжеский. А может, надо всеми соглядатаем стоит. Или вообще колдун.
– Иоганн, тебе везде колдуны мерещатся.
– С Жакопо я познакомился в Смоленске. Там на него было совершено нападение, кто-то хотел его убить, но слуги оказали яростное сопротивление. Они зарезали напавших. И знаешь, чем?
– Ножами?
– Да, но не простыми. Их острые ножи были складные, и они их прятали в Библии! В их карманных Библиях – тайники для ножей! В общем, раскрыли Библии и в тот же миг разделались с врагом. Я был свидетелем этой драки, случайным прохожим: шел дождь, мокрая мостовая, с прогулки возвращался на постоялый двор, а тут – такое. От волнения в обморок упал, очнулся – господин Жакопо надо мной склонился и благодарит: оказывается, я пытался воспрепятствовать преступлению, но получил по башке. Или просто поскользнулся. Ничего не помню. С тех пор господин Жакопо за мной следит и время от времени появляется на моем пути. Дал рекомендательное письмо к высшим органам власти – кому ни покажи, входят в положение и во всех делах способствуют, наверно, там тайный знак, который мне неведом, а начальники сразу примечают. Про себя он рассказал совсем немного: детство прошло во Флоренции, жил в башне, вокруг огород и клумбы с разными цветами, а матушка читала вслух стихипетрарки. Это всё, что я знаю про его жизнь.
– Что такое стихипетрарки, где Флоренция?
– Насчет стихипетрарок не могу пояснить, возможно, специальные молитвы. Он всякий раз их громко произносит, когда взволнован или счастлив. А Флоренцию покажу. У меня есть карта, я ее срисовал с настоящей напечатанной карты, которую в Гамбурге видел, в доме одного купца.
Иоганн развернул на полу кусок ткани, на ней зеленым цветом была изображена суша, а синим – вода.
– Представь себе, Андрей, что сидишь ты на облаке и смотришь вниз. Москвы и Новгорода не увидишь, они находятся примерно здесь, – Иоганн поставил горшок сверху слева от карты. – Смотри, тут моя родина – Нюренберг. Вот Брюгге, а вот Любек, видишь, я кораблик нарисовал. На кораблике можно поплыть в Ригу, это уже не так далеко от ваших краев.
Андрей как зачарованный смотрел на карту, впервые он видел так далеко!
– Братец Иоганн, почему у тебя в море сапог плавает?
– Это кусок суши, откуда Жакопо родом, вот – из голенища. Здесь находится Флоренция, я там не был, но мечтаю оказаться, посмотреть на знаменитые соборы и дворцы. А вот Рим, там папа на святом престоле сидит. Вот Венеция, Милан, Генуя, Феррара – богатые города, там всегда голубое небо и нет морозов и медведей.
– Зачем Жакопо уехал из сапога, если там так хорошо?
– Не будем обсуждать Жакопо. Не нашего ума дело. Я сказал ему, что ты у меня гостишь, описал твою ситуацию – историю с явлением святых и нелюбезное поведение отца Урвана, так он проникся и заинтересовался, думаю, вопросы будет задавать. Ты всё расскажи по порядку. Может, господин Жакопо и поможет, замолвит за тебя словечко – там наверху, куда он вхож, а нас не пускают.
Вечером Андрей вернулся от салинариусов и сразу понял, что к гастарбайтеру пожаловал знатный гость: по обеим сторонам входной двери стояли на страже монахи в рясах иноземного покроя – подпоясанные веревками, с капюшонами, наполовину скрывающими безбородые лица. В руках у монахов были, видимо, те самые страшные Библии. Они их внимательно читали, бормоча вполголоса на латыни: «Деус, деус, рекс, квинтер финтер пекс!»
Пахло чем-то приятным, новым, экзотическим. Андрей робко поклонился монахам, те распахнули перед ним дверь. Иоганн раскладывал художественные принадлежности, готовясь к творческому процессу. У печки возился высокий худой человек в заморском наряде.
– Вот, Андрей, к нам пожаловал господин Жакопо – приготовил рагу из зайца, принес вина, вяленых оливок, кусок соленого сыра и венецианские конфеты, думаю, ты ничего подобного в жизни не пробовал.
Гость с трудом волок ухватом горшок с зайчатиной – видимо, не привык пользоваться подобной утварью. Андрей бросился ему на помощь.
Господин Жакопо легко поклонился и поблагодарил на своем флорентийском языке, который звучал очень изящно. Он выглядел внушительно и странно – лицо, как у черта, но не очень злого: нос крючком, близко посаженные черные глаза, выступающий подбородок с жидкой бороденкой, редкие волосы до плеч. Тонкие губы господина Жакопо кривились в усмешке, взгляд был цепким, казалось, этот человек каждого видит насквозь.
Жакопо разложил зайчатину по тарелкам, налил в кружки вино, нарезал сыр и хлеб и прочитал молитву. Несомненно, это был очень образованный человек и большой путешественник. Во время трапезы говорил аж на трех языках – со своего переходил на язык гастарбайтера, а также старался припоминать русские слова, чтобы и Андрею понятно было. Андрей довольно много понимал, видимо, действие зеленого молока продолжалось. Иноземцы говорили о Москве. Жакопо был знаком с самим великим князем и его супругой, не раз гостил у них в Кремле, обедал и обсуждал тайные важные дела.
Жакопо уселся возле печки – к теплу поближе и приготовился позировать для портрета. Было видно, что он уважает и ценит художественные способности Иоганна: два часа сидел, не двигаясь, только рот раскрывал, продолжая интересный разговор.
Андрей впервые наблюдал, как портрет пишут, было странно и неловко, что на доске возникает лицо обычного, хоть и знатного человека, а не святого. Сначала Иоганн нарисовал господина Жакопо мелком, потом смешал краску с каким-то пахучим маслом, достал десяток кисточек, начал быстро класть мазки, и – о чудо: из доски высунулся крючкообразный нос, лоб, щеки, подбородок, и глаза взглянули, как живые. Андрей не мог удержаться от возгласов восторга и удивления. Жакопо еще не видел того, что появилось на доске, и был, конечно, рад такой реакции.
Пока Иоганн работал, Жакопо рассказывал о Москве, как там хорошо и весело, как ценят его соотечественников – выходцев из сапога: они князюшке и монеты чеканят, и невесту сватают, и пушки льют, и церкви ставят, и младенцев выхаживают. От вина и сытного обеда у Андрея слипались глаза, не в силах бороться с усталостью, он лег на лавку. Плавная речь иноземца баюкала, лепила сновидческие образы и уносила в сказку. Сквозь дрему он слушал, мало что понимая, в отличие от гастарбайтера, который вникал в каждое слово своего именитого гостя.
– Византийская царевна Софья, которую сосватал великому князю Жан-Баттиста из Виченцы, с детства находилась при папском дворе, и воспитывал ее кардинал Виссарион: кормил сладостями, учил умеренности, рассказывал, как вести хозяйство по заповедям древних философов.
Ксенофонт написал «Домострой», вложив в уста Сократа и его собеседника рассуждения о том, как должны общаться друг с другом хорошие супруги, как правильно вести себя со слугами и приумножать богатство. Всё начинается с аккуратно расставленных горшков! Даже самая простая утварь – если вычищена и красиво расставлена рядками, необычайно радует глаз и кладет начало общему благосостоянию. Порядок в доме отражает порядок в мыслях.
Иоганн поглядывал на хаос вещей в комнате и слушал дальше.
– Забавно, что у Ксенофонта о хозяйстве говорит Сократ, который был бесконечно далек от домоводства: всё свое время он проводил с учениками, погрузившись в философские рассуждения о природе человека, а его бытом и детьми с утра до вечера занималась Ксантиппа – самая сварливая жена на свете. Такой парадокс и ирония. Знаешь ли ты, Андрей, что такое парадокс и ирония?
Наш герой лишь мычал и мотал головой. Сон окутывал теплым облаком, где-то по лестницам со смехом бегала девочка, человек в красной шапке пел молитву и кидал ей в руки конфеты. Это были сушеные фрукты в хрустящей сладкой оболочке – такими Андрея за обедом угощал Жакопо.
– Юная Софья, царевна, изгнанная неверными из своих земель и нашедшая прибежище в папских владениях, оказалась хорошей ученицей. Теперь она княгиня. Я полгода провел в Москве, познакомился с великим каменщиком Фиораванти, со смешным купцом Контарини, с глупым доктором Баланцоне, который пытался оказывать дурацкие услуги Софье, пока я в дело не вмешался.
– Значит, вы все-таки лекарь, господин Жакопо? – спросил Иоганн. – Я подозревал, но стеснялся спросить.
– В том числе и лекарь, – загадочно ответил флорентиец. – У меня тоже есть талант: я выхаживаю слабеньких младенцев. Знаю, как их подержать, где погладить, какие капли дать, чтобы не болело. Теперь московская княгиня – мать прекрасной девочки, и не в последнюю очередь благодаря мне.
Жакопо веселился, пересказывая приключения венецианца Контарини, – того занесло к свирепым мегрельским горцам, они заставляли иноземного гостя веселиться и выпивать. Если отказывался – страшно злились и всё у него отнимали: деньги, одежду, оружие, пожитки. А когда соглашался – возвращали. Для венецианца это было истинным мучением, ведь мегрельское вино – ослиная моча по сравнению с той амброзией, которую он пил у себя дома. Контарини – опытный путешественник, объехал весь свет, попадал в разные переделки, чуть ли не в рабство, болел, голодал, мерз, изнывал от жары, но самым страшным испытанием за время его странствий были пирушки у мегрельских князьков. Еле вырвался!
Потом смех сменился вкрадчивым шепотом. Жакопо секретничал с Иоганном, пророчил что-то нехорошее, убеждал оставить Новгород, бросить все дела и бежать, либо домой в Нюренберг, либо в Москву – с его, Жакопо, рекомендательными письмами: просить милости, чтобы приняли в помощники к Фиораванти, а лучше – придворным живописцем.
– Мой друг, не стоит терять время. Тебе кажется, что это могущественный и веселый город, но уверяю, скоро всё изменится. Придет московское войско с пушками, Новгород не выстоит. Великий князь подберет под себя новгородские земли, чтобы отныне все Москву боялись. Ты, бедный и жалкий, хотел спасти меня в Смоленске, я, сильный и знающий, хочу тебе помочь сейчас, избавить от беды.
Иоганн закончил работу. Андрей разлепил глаза. Плясали огни догорающих свечек. На молодых людей пристально смотрели два Жакопо, сложно было понять, кто из них настоящий. У одного на плече сидел Локи со сверкающими глазами.
Гость клевал носом, Иоганн уступил ему свое ложе, сам, как Андрей, улегся на лавке. Где-то на улицах перелаивались собаки, жалуясь друг другу на холод, за дверью слышалось мерное бормотание страшных охранников Жакопо: «Деус, деус рекс, квинтер, финтер пекс!»
Глава шестая, в которой Андрей помогает Жакопо спасти маленькую Саломею и получает исключительную возможность отправиться в далекое путешествие за мылом
Проснувшись, Андрей снова услышал тревожный шепот Жакопо и понял, что слухи о скорой войне ему не приснились. Утро было такое солнечное, морозное, звон колоколов разливал такую бодрость и радость, так вкусно пахло горячим хлебом и так не хотелось думать о плохом!
– Господин Жакопо, кажется, я ненароком услышал то, что вы хотели сообщить лишь Иоганну. Простите, неужели будет война?
– Как ты догадался? Я говорил на чужом для тебя языке!
– Я не хотел подслушивать, но видите ли, однажды мне довелось глотнуть зеленого молока, и теперь я не только вас понимаю, но даже щук с окунями. Я люблю родной город, эти улицы, церкви, праздники, толпу веселую, и лавки с лучшими пирогами, и наших самых красивых девушек. Рыбы сказали, что скоро с моста в реку люди полетят, Спиридон и Власий были не в настроении, Иоганн тревожными слухами со мной уже делился, теперь вы что-то страшное пророчите. Я человек маленький, сжальтесь и объясните, чего нам ждать, господин Жакопо.
– Не такой уж ты и «маленький», если к тебе святые заходят в гости. Я слышал, что у тебя отняли избушку и никто не помог. Ты здесь бесправен, обездолен. Зачем же любить этот город?
– Господин Жакопо, прогуляемся до торговых рядов, и вы поймете. Там молодые Лукиничны и пирог с клюквой, сугробы и дети с санками.
– О, это веский повод обожать отчизну. Хочу отметить – ваши дети не знают, что такое коньки. Почему вы по льду не катаетесь на коньках, это же так просто? Во Фландрии, например, тоже стоят морозы – не такие крепкие, как ваши, однако способные покрыть реки и озера панцирем из льда. Не знаю про клюкву, но в Антверпене и Брюгге тоже неплохая выпечка, и девушки не хуже, уверяю. Ты знаешь, как выглядят коньки?
– Не имею представления, господин Жакопо!
– У меня есть коньки и сегодня я покажу, как на них катаются – бегают и даже прыгают. Но сначала поведай о чуде с явлением Спиридона и Власия.
Андрей рассказал о своей удивительной встрече со святыми. Жакопо подробно всё записывал, водя белоснежным лебединым пером по ценной белой бумаге, видимо, готовил кому-то донесение. Иоганн отдал ему рисунок с разноцветным стадом.
– Спиридон и Власий плакали, что нет согласия на русской земле. Есть ли оно на вашем сапоге? Я имею в виду тот край, откуда вы родом.
– И у нас согласия днем с огнем не сыщешь. Флоренция хапнула Пизу, Венеция – Падую и Верону, Миланское герцогство – Парму и Павию, всё время идет потасовка. Я считаю, что весь, как ты выражаешься, сапог надо объединить под папской властью. Один правитель обширных земель – это разумно. Не правда ли, Иоганн?
– Господин Жакопо, я архитектор и прекрасно знаю – необходима мощная опора, чтобы кирпичики на голову не посыпались, единый каркас, который держит всю конструкцию. Отсюда вопрос – уж не хочет ли папа и Русь включить в сферу своего влияния? Вы с какой целью туда-сюда мотаетесь? Рим-Москва, Москва-Рим. От ваших перемещений голова кружится. И где вы прячете чудо-коня для небесных полетов?
Жакопо рассмеялся:
– Дорогой Иоганн, за подобные речи болтунов бросают в темницу. Я отношусь к тебе, как к сыну, ты пользуешься моим расположением и безнаказанно мелешь языком. Ты – художник, в политике не разбираешься, так что оставь-ка мысли свои при себе. Всяк сверчок знай свой шесток! Хватит пустых разговоров, захотелось клюквенного пирога.
Господину Жакопо подали жеребца, он ловко уселся, завернулся в роскошную красную мантию и поехал пробовать пирог. Охранники-монахи и Андрей с гастарбайтером шли рядом. Народ с почтением расступался – Жакопо выглядел очень величественно. Он внимательно рассматривал горожан, дома, товары на прилавках.
Добрались до лавки Луки Пантелеймоновича. Хозяин и обе Лукиничны вышли с поклоном встретить знатного гостя. Господин Жакопо попробовал пирог с зеленым луком, пирог с рыбой, пирог с творогом, пирог с ягодами, запил все горячим медовым напитком, пришел в восторг и произнес:
Обжорство, лень и мягкие постели,
Изгнавши добродетель, постепенно
Пленили нас: не выбраться из плена,
Коль нашу суть привычки одолели[1].
Лука Пантелеймонович и дочки ничего не поняли – сказано все было на латыни.
– Прощения просим, батюшка, – сказал Лука Пантелеймонович.
– Видимо, это стихипетрарки, – подсказал гастарбайтер, жуя расстегай с налимьей печенкой.
Господин Жакопо направился в сторону Волхова – кататься на коньках. За ним дети бежали и кричали:
В великом Нове-граде
Гуляли фрязи,
Ели-пили, брюхо растили,
Калачами наедалися, пивом напивалися, брюхом похвалялися!
Жакопо кидал им мелкие монетки.
На реке было обширное место, расчищенное от снега; там пилили лед для погребов – чтобы летом в прохладе еда хранилась и не портилась.
Когда Жакопо нацепил коньки и плавно заскользил по ледяному покрову Волхова, пильщики бросили свои дела и пошли смотреть на забаву иноземца. На реке собралась толпа – все охали и завидовали Жакопо. А тот ехал передом, задом, и вбок, и крутился, и подпрыгивал, и семенил худыми длинными ногами. Дети визжали от восторга. Конькобежец выхватил из рук одной мамаши двухлетнюю малышку, сделал круг, вернул, позвал следующего ребенка, к нему кинулась целая стайка мальчиков и девочек – все хотели покататься. Выстроилась очередь. Жакопо носился по льду с одним, другим ребенком на плечах, называл себя святым Христофором и выкрикивал стихипетрарки.
Внимание людей было сосредоточено на коньках Жакопо, и, к несчастью, никто не проследил за маленькой Саломеей – она подошла к полынье, устроенной пильщиками льда, поскользнулась и упала в холодную воду. «Соломка утонула», – вопили родители-ротозеи.
Андрей сбросил сапоги, шубу и прыгнул в полынью. От холода чуть сознание не потерял. Внизу качались темные водоросли, наверху сквозь ледяной потолок лился молочный свет. Появился недовольный сом. Он сказал Андрею, что течение унесло девочку во дворец подводного царя, и теперь за нее не стоит волноваться: там проследят, как надо, за ребенком – накормят блинами, оденут в расшитое жемчугом платье, потешат сказочкой, расчешут волосы, искупают, уложат вовремя спать. «Людишки сами виноваты! Теперь Саломея – подводная княжна, и мы, рыбы, очень за нее рады».
Подплыл ерш: «Поспеши, Андрей, Саломея еще жива, вон она, ее водоросли держат, поднимай скорей и неси господину Жакопо, смотри, гастарбайтер коромысло в прорубь опустил, чтобы ты схватился!»
Придя в себя, Андрей увидел, что лежит в санях под теплой шубой. Руки и ноги страшно болели – молодые Лукиничны яростно их растирали снегом. Мимо промчался господин Жакопо, одной рукой правил конем, другой – прижимал к себе завернутую в красную мантию Саломею.
***
Вечером Андрей болел в жаркой постели, и кто только не приходил к нему в бредовых видениях: отец Урван верхом на сиреневой свинье требовал убрать неприличное пугало с монастырского огорода, святые Спиридон и Власий исполинского роста ломали избушку, господин Жакопо с дикой скоростью нарезал круги на льду реки, плакала маленькая Саломея, налетел знойный ветер, воды Волхова вскипели, из них появился подводный царь – он гонялся за мастером Иоганном, требуя писать свой портрет.
На следующий день жар отступил, Андрей почувствовал себя гораздо лучше, поел вареников с творогом и клюквой, слепленных Евдокией Лукиничной. Котик Локи мял ему лапками живот и утешительно урчал.
Иоганн сказал, что Саломея выжила: господин Жакопо буквально вырвал дитя из лап смерти.
– Он, вне всякого сомнения, великий лекарь, но есть у меня подозрения и сложные смутные чувства…
– О чем ты, Иоганн?
– Мне кажется, Жакопо – чернокнижник. Я помогал ему выхаживать ребенка, то есть был рядом, на посылках. Как настоящий врач, Жакопо заставлял малышку принимать лекарства и делал специальные растирания, чтобы кровь быстрее бегала по телу. Но к чему было странное бормотание, не имеющее ничего общего с молитвой? Все эти возгласы, призывы. Кого он звал? О чем просил? Клянусь, я слышал «Асмодей», «Увалл» и «Вельзевул». Это имена демонов! Неужели господин Жакопо продал душу дьяволу и лечит детей с помощью колдовства?
Хлопнула дверь. Гастарбайтер вздрогнул. В комнату вошел господин Жакопо. Решительно направился к Андрею, у которого к вечеру снова поднялась температура.
– Дорогой друг, прежде всего позволь высказать безграничное восхищение твоим геройством! Ты смело вторгся в царство Посейдона и спас ребенка. Я должен поставить тебя на ноги. Доверься мне, и через два дня будешь совершенно здоров.
Иноземец принялся лечить Андрея, тот покорно выполнял все его указания. Мастер Иоганн с беспокойством слушал, что говорит Жакопо. Вдруг не выдержал и закричал:
– Астарот!? Ради всего святого, зачем вы призываете дьявола?
– Бог с тобой, любезный Иоганн! Я произнес: «Пилюлю в рот».
– Ах да, простите… А сейчас вы что сказали? Барбатос? Этот правитель ада, военачальник легиона демонов? К чему он вам?
– Да нет же! Капли в нос!
– Ах, капли в нос… Кроцелл?! Час от часу не легче.
– Тебе послышалось. Рубаху чистую надел!
– Берит?
– Я говорю, пчелиный яд не повредит.
– Люцифер? Господин Жакопо, сжальтесь над нами, не зовите князя тьмы.
Немец дрожал всем телом.
– Уж не думаешь ли ты, любезный Иоганн, что я ведьмак? Что я бездарность и не могу без черта вылечить насморк? Зачем мне Люцифер? Говорю, чулок не тот размер. Хотел одолжить Андрею шерстяные теплые чулки, но еле налезают, он ведь крупный парень.
– Господин Жакопо, вы большой ученый, дипломат, лекарь, человек из высшего общества, абсолютно блестящий. Именно к таким черти приходят, чтобы хитростью забрать душу. Я предан вам всем сердцем и просто хочу сказать – если Вельзевул или Мефистофель вздумают вдруг предлагать свои услуги и вечную дружбу, ни за что не соглашайтесь! Что бы они ни обещали, гоните прочь!
– Что же они могут обещать?
– Ну как – философский камень для эликсира вечной жизни, полет меж звезд в повозке, запряженной парочкой драконов.
– О, это то, что мне нужно!
– Не приведи Господь! Вас утащат в ад!
– Дорогой Иоганн, не беспокойся, я благоразумный человек и не попаду в дьявольские сети. Иногда я вижу черта – он так глуп и жалок, прыгает со своим трезубцем, корчит рожи, его даже дети не боятся, с головы до ног осыпают конфетти.
– На карнавальной площади-то он не страшен, а вот как пролезет в мысли, начнет нашептывать и соблазнять!
– Ну так я позову моего друга Иоганна, прекрасного портретиста, специалиста по вимпергам и кирпичикам, он сыграет мне на волынке и развеет силы зла веселой музыкой.
Иоганн успокоился и попросил у Жакопо прощения за свои глупые страхи.
***
Шли дни, Андрей поправился и снова работал у салинариусов. Господин Жакопо был в своих секретных разъездах, то исчезал, то появлялся. «Думаю, к папе в Рим катался, потом в Москве отдыхал, потом на Луну летал на навозном жуке или гигантской жабе», – шептал гастарбайтер.
Как-то утром Андрея разбудил шум – мастер Иоганн собирал и запихивал вещи в заплечную коробейку.
– Ну что, решился? В Москву? К великому Фиораванти?
– Нет, братец. Я боюсь, что из Москвы мне будет сложно выбраться. Сейчас там обстановка беспокойная. Мы едем в Марсель за мылом для княгини Софьи.
– Куда? Зачем? И с кем?
– За тридевять земель. За мылом! Ты грязь чем с себя смываешь?
– Будто бы не знаешь. Не я ли в баньке тебя парил? Сначала поддаем, сидим, потеем, потом дубовым веничком друг друга хлещем или березовым. Снежком себя потрем или окатимся водой холодной, потом снова пару поддаем, сидим, потеем. Выходим из баньки чистые, как младенцы.
– Ну, это ты так моешься, а вот Лукиничны пользуются мылом и специальной солью от салинариусов. Но ваше мыло далеко от совершенства, пахнет дегтем и поросенком. Московской княгине требуется лучшее мыло, нежное и ароматное, его делают в Марселе, вот за ним мы и поедем.
– Вы с Жакопо?
– Я и ты. Жакопо хочет, чтобы мы отправились в Ригу – сопроводить какие-то товары, а оттуда в теплые края, где небо синее, вечно поют птички и теплый ветер овевает фруктовые сады, виноградники и оливковые рощи. Там варят чудесное мыло, делающее кожу нежной, как лепестки весеннего цветка. Мне кажется, он придумал историю с мылом, чтобы помочь нам уехать. Сейчас готовит грамоту с гербами и печатями, с ней нас везде пропустят.
– Что ты, братец, я не поеду. Снег сойдет, мне избушку поставят.
– Слабо в это верится. Из Новгорода надо убираться. Скоро здесь побоище начнется, я же – человек покоя и искусства. Не выношу страданий. Люблю, когда всё тихо, мирно. Однако, если вдруг понадобится, покажу мой меч – гросс-мессер. Легкий, быстроразящий. Враг, бойся меня! – гастарбайтер принял воинственный вид, выхватил из ножен маленький меч и сделал выпад вперед. – Но повторяю, я – мирный. Объехал полсвета и мечтаю о другой половине. Хочу поплыть по морям, подняться в высокие горы. Ты видел море и горы?
Андрей покачал головой. Вся его жизнь прошла на берегу Волхова:
– Я в лес ходил по грибы.
– И всё?
– Это было мое самое дальнее путешествие.
– Тебе нужны новые горизонты, чтобы лучше понять себя и мир, в который поместил тебя Господь.
– Что такое горизонт, мастер Иоганн?
– Это окраина земной поверхности, линия, по которой небо кажется граничащим с землей. Я соскучился по далеким горизонтам.
– Мы говорим – небозем.
– Отлично, небозем. Берем с собой необходимое: кота, волынку, художественные принадлежности и теплые вещи.
– Иоганн, неужели думаешь, что я брошу родной город, когда ему грозит опасность?
– Что ты будешь делать, когда к стенам Новгорода подойдет московское войско с пушками Фиораванти? Он ведь не только зодчий, но и знаток военного дела, артиллерист.
– Поднимусь на защиту лавки Луки Пантелеймоновича, грудью встану.
– За пироги? За девушек? Так вот что я тебе скажу – Лука Пантелеймонович спит и видит, что князь придет – порядок наведет.
– Он ждет московского князя?
– Ждет – не дождется.
– Откуда ты знаешь?
– Мне Жакопо рассказал. В Новгороде полно ждунов, недовольных боярами. За каждым углом шпионы и предатели. Так что поехали отсюда. Погуляем, мир посмотрим и вернемся с мылом. Вот Лукиничны обрадуются! Не переживай, всё будет хорошо.
– Ты так говоришь, потому что это не твоя отчизна.
С тяжелым сердцем Андрей стал собираться в путь. Жакопо взял с него обещание молчать о грядущей войне. Андрей надеялся, что предсказания иноземца повиснут в воздухе и ничего плохого не случится.
Приближалась весна, день стал длиннее, белизна снега резала глаза. Прилетел дрозд. С провансальским акцентом прочирикал Андрею приветствие, сообщил, что только из Марселя, а там всё прекрасно – огромное синее море, цветы, холмы, корабли, активная торговля, рай для купца и путешественника.
Андрей Новгородский и мастер Иоганн из Нюренберга с котом, волынкой, одним мечом и двумя заплечными коробейками отправились в далекий путь за марсельским мылом. Друзей ждали новые небоземы, удивительные встречи, страшные и веселые приключения.
[1] Петрарка, сонет 7. Пер. А.С. Эфрон.