Тринадцать коротких историй,
рассказанных в общественном транспорте
анонс публикации
1.
– Я хочу спросить! – громким, поставленным голосом на весь автобус произнесла она. – Я хочу спросить, как вы там все без меня?
Пассажиры удивленно смотрели на взъерошенную полноватую женщину лет пятидесяти, думая, видимо, что она глухая или звонит по громкой связи. Но она стояла лицом к дверям, глядела прямо перед собой и четко произносила:
– Я хочу понять! Как можно без меня жить? Вот так, просто, будто меня не было.
Пассажиры переглянулись. На поручнях повисло недоумение. Молодой человек в углу засмеялся и разъяснил: «Да она актриса! Это монолог, типа, такой!» Потом он встал и двинулся к дверям, но не остановился рядом с той женщиной, а прошел к другому выходу, обогнув ее широкий, распахнутый силуэт.
– Я больше не скрываюсь, не прячусь ни от чего, – продолжала пассажирка в каком-то детском отчаянии. – Я больше ничего не боюсь! Я просто хочу понять, зачем. Понять, как можно меня забыть, как будто меня никогда не было.
Голос сорвался. Казалось, она сейчас заплачет.
– Никого из нас не было! – вдруг утешительно подхватил пожилой мужчина в середине автобуса. – Нас не было и нет. Мы сами себя придумали. И все, кто нас знал, придумал. И все, кто вспоминает нас, придумывают заново. А мы такими не были, и не такие сейчас, и не будем такими. Вы вот знаете, какие вы? Я не знаю. Ни хрена я не знаю.
Мужчина решительно встал и вышел в чихнувшую остановкой дверь.
Женщина было рванула за ним. Ее широкое пальто взлетело, как удивленные ладони, но дверь хлопнула и удержала от обретения.
Воздуха в эту минуту стало не хватать. Пассажиры хором вздохнули, дернулись изнутри в сторону водителя и на краю вдоха затормозились весом собственного опыта. Опыт лежал где-то внизу, тянулся от солнечного сплетения до ступней особенной жилой, толстым окоченевшим нервом, которому было приказано замереть.
Она не вышла на следующей остановке. Она села на заднее сиденье, в стеклянном закутке, спрятала лицо в шарф и замолчала. Заплакала не она.
2.
– Давай ты сначала отучишься поджимать губы?!
Трамвай разносит голос по гусенице вагонов. Женщина наставляет дочку лет семи. Девочка упрямится:
– Хочу и буду!
– Ты выглядишь недоброй! Тебя не будут любить мальчики! И девочки тоже!
Пассажиры невольно сосредотачиваются на своих губах. В трамвае становится чуть светлее.
– А мне всё равно!
– Это тебе сейчас всё равно, а потом ты будешь искать эту самую любовь, но тебе помешают твои злые губы!
– А я не буду ее искать! Кто сказал, что она вообще нужна? Кто это сказал?
Женщина смотрит растерянно:
– Я же тебя люблю! Кто будет о тебе заботиться, если не полюбит?
– Ты! Ты меня любишь с губами! И зачем нужно, чтобы из-за всякой ерунды меня не любили?
– Не кричи! Чего ты всегда такая громкая? Громких тоже не любят.
– Не нужна мне эта ваша любовь! Кому она нужна, когда кричать нельзя, губы поджимать нельзя…
Женщина оглядывается на пассажиров смущенно, ища моральной поддержки, и, понурив голову, сдается:
– Да я уже сама не знаю.
Всё ее тело расслабляется и растекается на сиденье.
В трамвае становится тихо. Слышно, как взлетают и шуршат волосы пассажиров. За окном начинает моросить. Тоненькие ручейки бегут по квадратным окнам, как очевидная метафора. Курносый нос девочки прилипает к стеклу. Женщина еле заметно прижимается к дочери. В окне их отражения сливаются в одно лицо.
3.
– Я всё чего-то ждала, всё берегла себя, до лучших времен, до какого-то праздника жизни. Так и прожила!
Пожилая, аккуратно одетая женщина говорит тихо-тихо, чуть ли не на ушко сонной бабусе, сидящей рядом.
– А зачем хранила, зачем берегла свое здоровье драгоценное, чистоту свою? Самой теперь непонятно. Жизнь ушла так, будто форточкой хлопнуло.
Сонная бабуся приоткрывает глаза, хлопает короткими, еле заметными ресницами, зевает и продолжает плавать в размеренном бормотании своей соседки.
– Я же не помню себя в зрелости. Только молодость и сразу старость. Только была здорова, и уже еле хожу. Только желанна самым видным мужчинам, и уже никто не смотрит – в одну секунду! И смотришь на свои руки, и не узнаешь свою кожу. И поверить невозможно, что это твое тело не слушается, и еще сморщивается, как гнилая груша.
– Никогда не любила груши! – вдруг просыпается бабуся. – У нас во дворе всегда груши росли. Так я их не собирала никогда, нет. Вечно под ногами валялись и па-а-ахли, и па-а-ахли. Наступишь на них, и хрясь – сок течет. А папаша ругался всегда, что я еду разбазариваю. Ругался, что я купеческое отродье. А я в школу шла – и хрясь!
Бабуся заулыбалась куда-то внутрь себя, снова прикрыла пепельные ресницы и закачалась в такт икающей электричке.
– А ежели бы не берегла, то что, – продолжила пожилая женщина, сидящая рядом с бабусей, – я же так чувствовала, так себя понимала. Другой себя у меня нет! Ведь нет же! Я такая, какая есть, какая была. Против своего нутряного не попрешь. Тут хорошо, а там плохо. И сколько ни убеждай себя, лучше-то не станет, всё тянет и выворачивает.
Электричка заскрежетала и резко остановилась, будто врезалась в утверждение. Бабуся вскочила и понеслась из вагона, задевая сумкой-тележкой всех подряд. Пожилая женщина вздохнула, оставшись без слушателя, и отвернулась к стеклу. За окном прыгали провода от столба к столбу синусовым ритмом. Женщина следила за ними глазами, кивая головой в такт волнам, и снова впала в монолог.
– Вот бы чужими жизнями пожить! – продолжила она, обращаясь уже к кому-то другому, сидящему за бесконечным забором и где-то выше, между здесь и нигде. – Как там, внутри? Ведь наверняка другие чувства, другие ощущения. И правда другая, не моя. И там, где я не могу, другому хорошо и радостно. Вот помню, Паша мне говорил…
– Ой да, – проснулась женщина напротив и, перебивая, затараторила так, будто ее только что включили в розетку:
– Я всё пашу, пашу и, кажется, упаду вот-вот. А если останавливаюсь, то так плохо, так плохо, хоть ложись и помирай.
– Так скоро уже, – подхватывает пожилая женщина, – скоро! Да никогда не знаешь, когда. И всё чего-то главного не поняла, а уже и времени нет понять.
– Вы знаете, а ведь и у меня так, – вдруг оглядывается мужчина, сидящий через спинку. – И боишься остановиться, потому что как остановишься, как ляжешь на диван, как подумаешь, сколько ты мог бы счастья хлебнуть, сколько радости, да не решился. Как поймешь, что выменял что-то настоящее на свое серое и привычное, на свой очевидный покой, то хоть не просыпайся. Охота всего попробовать, что там еще впереди и как. Хочется дальше. Может, еще что-то есть, чего не распробовал, не узнал. А потом понимаешь, что ни хрена там нет, извините. Нет! Всё, простите, профукано, и не вернешь.
– Не пробовал, но профукал, да, – продолжает другой мужик у окна. – Ассортименту хочется, а к старости доходит, что не вширь надо было и не вперед, а вглубь! И я не о том, о чем вы сейчас подумали, – косится он на молодого человека, внезапно оторвавшегося от телефона.
Пожилая, аккуратно одетая женщина качает головой и торжественно смотрит поочередно в глаза каждому пассажиру, будто только что открыла законы вселенной ученикам младших классов. Кто усвоил урок?
Кто прожил жизнь, не пожалев о выбранном пути? Кто нашел свой вагон, не ошибившись в главном? Почему все эти люди оказались вместе в этот самый момент, в общем вагоне?
В одном, отдельно взятом закутке повисает утвердительная тишина. И каждый думает о своей неудаче и внутренне примиряется с ней как с неизбежностью, точно так же, как с тряской, заиканием и скрежетом пригородной электрички.