Золотая ложечка

 

Для того, чтобы начать понимать родителей, надо прожить не меньше, чем они, и желательно испытать то, что им пришлось пережить. Только теперь, когда я на четырнадцать лет старше, чем мама в январе семьдесят третьего, я понял, почему она так поступила.

Нет, я не пережил Отечественную войну, потерю брата, убитого на границе в первые же дни войны, эвакуацию, голод. Мне не пришлось ехать на поезде через всю страну – работать в далеком поселке на границе с Китаем, учить латыни плохо говорящих на русском местных жителей, которые решили стать медицинскими сестрами. Мне не пришлось расстаться с мечтой поступить в театральный, перенести три тяжелых операции, каждая из которых сокращала срок пребывания в списке живых. Моя жизнь складывалась по-другому. Оно и понятно: родители всегда страдают и переносят лишения для того, чтобы их детям жилось лучше.

В дошкольном и раннем школьном возрасте, когда бабушка была занята, мама брала меня с собой на работу. В то время все мамины сослуживицы – это были только женщины – казались мне очень добрыми и милыми. Гораздо позднее, с возрастом, я стал понимать, что никакой коллектив, а тем более женский, не может существовать без внутреннего соперничества. Понятно, что каждая пыталась как-то опередить других хотя бы в чем-то. Именно так думал я, прожив на свете пятнадцать с половиной лет и считая себя достаточно опытным, чтобы ставить оценки окружающим.

Оценки эти были сродни приговору окончательному и неоспоримому, однако сам суд проходил незаметно, в моем сознании и, как мне казалось, никак на моем поведении не отражался.

У одной из маминых сотрудниц, Марии Самойловны, была дочь, старше меня на девять месяцев. С раннего детства нас отправляли вместе в пионерский лагерь от завода, мы были друг у друга постоянными гостями на днях рождения. В результате совместного взросления я привык общаться с ней, как с сестрой.

На днях рождения у Лены я постоянно встречал разных ее подружек. С того времени, когда пришло понимание, зачем люди делятся на два пола, я начал обращать на них внимание более пристальное. Абсолютное незнание, для чего нужно это разделение полов, не мешало мне, однако, желать, чтобы и девочки обращали внимание на меня. Особенно одна, которая нравилась мне больше всех.

Единственный ребенок и единственный внук, которого оберегали от всего, боялись даже отдать в детский сад, я мало что знал о реалиях жизни. Рано начав читать, я верил книжным истинам, думал, что в конце концов всегда должна восторжествовать справедливость, что любовь побеждает саму смерть, был готов повторить судьбу Данко или Прометея, если такая необходимость возникнет. Конечно же, богатство моральное я ценил выше материального. Я не мог не видеть, что папа редко бывает дома, работая в трех местах, но не думал о том, что он делает это ради денег, просто таков долг врача, и я, когда закончу школу, поступлю в медицинский институт, окончу его и тоже буду пропадать на работе, спасая жизни людей. Отец был для меня таким же героем, как борющиеся за свою землю индейцы (в главной роли – югославский актер Гойко Митич), как покорители Венеры из книги братьев Стругацких, как капитан Блад, невинно осужденный, но не потерявший веры в справедливость.

В начале семьдесят третьего года Лене исполнилось шестнадцать, и я был приглашен на празднование. Мама сама долго выбирала подарок, достойный, по ее мнению, этого события. Наконец она купила золотую чайную ложечку с эмалевым рисунком, весьма дорогую. Приобрела еще для подарка коробочку с прозрачной крышкой и, упаковав, показывала ее знакомым, явно довольная собой.

Я отнесся к подарку равнодушно, мне бы получить такой не хотелось, но спорить, понятно, было бессмысленно. Мне казалось, что ложечка куплена больше не для Лены, а для возможности похвастать окружающим тем, что подарок дорогой. Всё это я с подростковой прямотой высказал маме, но она только вздохнула и сказала, что я еще не повзрослел.

Если честно, мне хотелось по дороге на празднество ложечку выкинуть, но моих карманных денег не хватило бы на достойный подарок, да и найти такой в то время было крайне затруднительно: экономика была социалистической.

Когда я вручил имениннице ложечку, она не стала ее распаковывать, а посмотрела через прозрачную крышку на содержимое коробочки и сдержанно поблагодарила.

Это была одна из первых вечеринок без присутствия взрослых, то есть они не сидели ни за столом, ни в соседней комнате, а вообще ушли куда-то. Гостей собралось человек восемь, все примерно одного возраста. Лена рассадила пришедших за накрытый, блистающий хрусталем стол на определенные места. Меня она посадила рядом с Розой, и я сразу окаменел: это была та самая девочка из постоянных гостей Лены, которая нравилась мне больше всех, и даже не просто больше, а намного больше.

Как я уже сказал, знакомы мы были давно. Каждый раз, когда Лена отмечала день рождения, набор гостей был более-менее одинаков. Я считал Розу абсолютной красавицей. Любому шестнадцатилетнему мальчику нравятся почти все сверстницы, так определено природой, но некоторых он выделяет особенно. Роза была, на мой взгляд, совершенством: огромные карие глаза на бледном лице, яркие губы, копна курчавых черных волос, стройная фигура, высокая грудь. Хорошо помню, что считал себя недостойным ее, она была недосягаемым для меня существом из какого-то параллельного, запретного для меня мира.

Наверное, сейчас бы я не назвал ее красавицей: нос ее был великоват и немного портил миловидность лица, ноги коротковаты даже для ее небольшого роста. Впрочем, я не помню подробно ее внешность, я помню только свои ощущения от ее присутствия.

Сам я был толстым шестнадцатилетним подростком, страшно неуверенным в себе. За всё время нашего соседства за столом я ни разу даже не повернулся в ее сторону, не посмотрел на нее, не сумел заставить себя с ней заговорить, как будто промерзшая, покрытая инеем стена разделяла нас, и правая щека моя, обращенная к Розе, горела от холода этой стены. Еще у меня было ложное ощущение, что все наблюдают за мной, и стоит мне начать искать внимания Розы, стоит мне к ней обратиться, как я сразу начну говорить глупости, запинаться, потеряю лицо на виду у всех, а она догадается о моих к ней чувствах – и рассмеется прямо мне в лицо. Я буду осмеян и всеми присутствующими тоже, я буду унижен.

Свой страх я старался маскировать повышенной веселостью и говорливостью за столом, обращаясь практически ко всем, кроме нее. Представляю, как ей было обидно, так как потом я узнал от Лены, что Роза сама попросила посадить нас рядом, потому что я ей нравился. Что же ты, Лена, не сказала мне об этом тогда! Ведь я был глуп в то время и в том возрасте даже больше, чем сейчас. Я просто не мог допустить, что могу нравиться какой-либо девушке, а тем более такой, как Роза! Но сейчас я не могу задать ей этот вопрос, потому что, выйдя замуж, Лена тотчас по израильской визе уехала с мужем в Америку и оборвала все связи.

Много позже я узнал: Роза нашла себе другого полного и неуклюжего, чем-то похожего на меня парня, который на ней женился и каждый год увозил ее на всё лето в Ялту, где работал на пляже фотографом. Может быть, если бы тогда я преодолел свою робость и обратился к Розе, то наши отношения имели бы развитие, моя жизнь сложилась бы по-другому. Но «по-другому» не бывает, бывает только так, как есть.

В процессе застолья другой гость, Леня, вручил моей подруге свой подарок, сопроводив его коротким тостом. Это была папка с перепечаткой из журнала «Москва» – роман Булгакова «Мастер и Маргарита». Этот подарок вызвал бурный восторг именинницы и гостей. Причиной общего восторга было не только то, что Леня напечатал его самостоятельно, на пишущей машинке, то есть трудился очень долго, специально к дню рождения Лены, но и то, что достать роман тогда было практически невозможно. Впервые он с купюрами был издан «толстым» журналом «Москва» в тысяча девятьсот шестьдесят шестом году, и выпуски с главным произведением Михаила Афанасьевича зачитывали до дыр, передавая друг другу. Никто из нас тогда не знал, что «Художественная литература» осмелится издать полный вариант в том же семьдесят третьем году, тиражом тридцать тысяч экземпляров, хотя это тоже была капля в море жаждущих читать и перечитывать неподвластную огню книгу.

Одним словом, моя золотая ложечка была для Лены ничем по сравнению с подарком Лени. Я чувствовал себя достаточно неуютно и винил в этом маму, которая выбрала, на мой взгляд, совершенно никчемную вещь, больше думая о том, чтобы подарок понравился маме именинницы, а не самой Лене.

После Лениного подарка все заговорили о неиздаваемых и мало издаваемых писателях. Я тоже принял участие в этом разговоре, так как был и остаюсь до сих пор страстным почитателем братьев Стругацких. Я посетовал на то, что никак не могу найти и прочесть все их книги, и пожелал – в шутку, конечно, чтобы они скорей умерли: тогда наверняка выйдет полное собрание их сочинений, и я смогу наконец прочесть всё, что они написали.

За столом внезапно замолчали, а потом долговязый интеллигентный Леня поправил на носу очки и сказал, что вряд ли все произведения Стругацких будут легко доступны, тем более в полном собрании сочинений, даже после их смерти. Я тут же понял свою ошибку, мне стало неловко, я счел себя неуместным в компании, где все знали что-то такое, о чем я только сейчас догадался с подачи Лени.

Вспоминая эту историю, я каждый раз переживаю ту неловкость, потому что понимаю, что в своем восприятии реального положения вещей в стране я был гораздо примитивнее своих ровесников и видел окружающий мир совсем по-детски. Эти ребята обладали неким знанием, которым должен был бы обладать и я, а поскольку это было не так, я оказался вне их круга, недостойным даже высказываться в их компании.

Сейчас же, по прошествии более полувека, я понимаю, почему мама, прожившая непростую жизнь, выбрала такой подарок. Ценные, легко переносимые с собой вещи становились единственной валютой, когда бумажные деньги теряли ценность, превращаясь в никому не нужные фантики. Нет, ценные вещи не могут быть гарантией спасения, но они могут дать шанс спасти жизнь и не подвергнуться насилию.

Если бы вдруг возникли проблемы с провизией, как это было в войну, то ложечку и другие дорогие вещи можно было бы обменять на некоторое, пусть небольшое, количество еды. Если бы срочно потребовалось бежать от смуты с минимумом вещей, которые можно унести на себе, то не бессмертный роман оказался бы в багаже, а именно ложечка и подобные ей ценные вещи. Если бы вдруг настало такое время, что семье Лены понадобилось бы попасть на переполненный беженцами, отходящий от причала корабль, или если бы в толпе их остановили солдаты или другие вооруженные люди, то у Лены и ее родителей мог быть небольшой шанс пройти кордон и спастись, отдав все имеющиеся при себе ценности.

Но порой я вижу и другую картину: у дороги лежит тело девушки, изнасилованной и убитой, а листы бумаги с машинописным текстом разбросаны вокруг и постепенно уносятся ветром.

Я ясно представляю, как переводчик с английского языка Мария Самойловна, мама Лены, говорит солдату, уставшему, равнодушному к чужому горю и чужой беде или жадно высматривающему добычу среди вещей беженцев: «Пожалуйста, возьмите всё, только пропустите хотя бы моего ребенка». Или как она говорит ворвавшимся в дом погромщикам: «Я покажу вам, где лежат ценности, если вы дадите моей дочери уйти». И спрятаны были бы не книги и стопки листов с перепечатанным романом, а золотая ложечка, которую в подарок Лене выбрала моя мама.