Секрет ПАЛМАХа
Неби Самуэль, 23 апреля 1948-го…
Бой за Неби Самуэль стал одним из самых жестоких и одновременно одним из наших самых бездарных среди боев Войны за независимость.
Я не участвовал в главном штурме в районе дороги на Иерусалим, потому что на четырех броневиках[1], с «давидкой»[2], нас направили на проведение операции по отвлечению внимания с тыла деревни. Так мы поехали в направлении поселка Бейт Икса для выполнения операции, точной цели которой не знали.
Всё, что я сейчас напишу об этом, помнится мне не очень хорошо. Тот бой я почти забыл, но более тридцати лет он всё же тлеет в памяти…
Спустя тридцать лет я приехал на своей несчастной «симка-1000» на берег Сидна Али[3], смотрел на красивое спокойное море, внизу увидел молодых людей, которые купались голышом и хохотали, женщина говорила что-то на иностранном языке и казалась дельфином, может, это была работавшая в кибуце доброволец из Финляндии. Из этой воды как бы всплыли мои воспоминания, скрывавшиеся где-то в глубине и до настоящего момента не оставлявшие меня. Я увидел теперь их, как зритель в кино. Поехал домой и записал всё, что вспомнил, но это написанное – вовсе не обязательно точно то, что действительно происходило.
Я помню, что наш командир не объявил цель операции. Я сидел в кузове грузовика возле «давидки». Эта «давидка», когда изредка всё же стреляла, издавала гораздо больше шума, чем наносила ущерба врагу, но это всё, что у нас было.
По дороге мы попали в засаду. Три броневика, подорвавшись на минах, перевернулись. Мы выбрались из нашего, забрав «давидку» и огромные снаряды к ней. Четвертый броневик – командирский – не пострадал. Гаврош, его водитель, лучший водитель в бригаде «Харъэль», сумел развернуть машину. Арабы уже вели огонь по нам, и появились первые раненые.
Командир группы, находившийся в своем броневике, заявил, что возвращается в Маале а-Хамиша за помощью. Ему сказали, что там никого нет, кто бы мог прийти нам на помощь, поскольку все[4] задействованы в главном наступлении на Неби Самуэль во главе с ротой «Позы»[5]. Мы тогда еще не знали, что «Поза» уже погиб.
Мы стали говорить командиру, чтобы он не уезжал, но если все-таки поедет и оставит нас, пусть хотя бы скажет, что мы должны делать, а также пусть заберет нескольких раненых. Он выглядел подавленным и обозленным, повторил, что должен вызвать подмогу, что не может сейчас задерживаться, и что быстро вернется с бойцами.
…До сегодняшнего дня я продолжаю ждать возвращения этого командира с подкреплением…
Мы остались под сильным огнем арабов на открытой территории и не знали, что предпринять. Начать рвать на себе рубашки, чтобы перевязать раненых? А когда все порвут рубашки?
Пытаюсь вспомнить: летали ли тогда над нами вороны как посланцы бога, маленькие негодяи, которые выглядели как игрушечные харедим или прошедшие гиюр пингвины. Они лишены достоинства орлов, один из которых действительно появился высоко в небе и презрительно взирал на нас, пока мы еще были живы, а живые не интересовали его. Он пикировал на трупы, а не на раненых. Вороны горланили в небе, может, чтобы подразнить орла, но он игнорировал и их.
Патроны у нас закончились, и мы решили пальнуть из «давидки» – снаряд упал на ничейной территории между нами и арабами и не взорвался.
Где же я вообще находился тогда? Однажды я спросил Ури Богена, который родился в Кфар Малаль и теперь уже давно умер, но тогда отважного солдата, и он ответил, что мы лежали за грядой камней на террасах. Я спросил еще: помнит ли он, что мы прикинулись мертвыми? Он не помнил. Он был очень сильный человек, крестьянин, старше меня по возрасту. Мои фантазии были ему чужды.
Я еще спросил у него, не отважились ли местные арабы прикоснуться к нашему снаряду от «давидки», ведь обычно мы рисовали на этих огромных минах всякие часы и слышали, как арабы по радиосвязи говорили об атомной бомбе, а потом поджидали иорданцев (из Арабского легиона – А.К.), которые подрывали эти снаряды. Ури ответил, что всё это верно, но точно не помнил, был ли там снаряд от нашей «давидки».
Я еще помню, что было некуда убежать, и мы продолжали лежать за камнями. Над нами было огромное, бездонное небо с горланящими в нем воронами. Арабы находились выше на холме и видели нас, точно видели каждого из нас, а мы лежали поодиночке, и каждый пытался найти какое-нибудь укрытие. Помню, что рядом лежал мой давнишний приятель по имени Менахем, с которым мы вместе учились в школе, и моя мама была его учительницей. Я ему не очень нравился, может, потому, что был младше его на год, а может, потому, что был сыном его учительницы и сыном директора музея (Музей Тель-Авива – А.К.). Он-то мне нравился, вот мы и оказались рядом. Но Ури сказал, что Менахем лежал далеко от меня, рядом был кто-то другой, а я был совершенно открыт для вражеского огня и не мог куда-нибудь переползти, поэтому сообразил притвориться мертвым. Положение наше было ужасным.
Помню, что мы боялись пошевелиться. Арабы были так близко, даже видели белки наших глаз, поэтому мы зажмурились. Было слышно, как они смеются. И тут наступил решающий час «давидки»: снаряды взрывались не все, но грохот при их пуске был устрашающим. Так миномет спас нас от истребления. Когда-то я даже рассказ об этом написал, сейчас не хочу повторяться.
Сквозь прищуренные глаза я видел, как арабы варят кофе на костре. Они ликовали, пели. Ветер относил дым от костра в нашу сторону. Арабы скучали и лишь изредка постреливали, несмотря на то что считали нас всех убитыми. Кричали что-то на иврите вроде «Мы добиваем мертвых евреев». Это получалось у них как песня, «Мы добиваем мертвых евреев», они стреляли, и притворившиеся мертвыми наши раненые гибли, а у живых не было возможности двинуться.
Я почувствовал, что что-то теплое течет по моей правой руке. Посмотрев сквозь прищуренные глаза, я увидел орла, который кружил над нами, а по руке у меня текла кровь Менахема. Постепенно он совсем истек кровью и не издавал ни звука. А может, Ури и прав – Менахем умер в другом месте, но я считал, что это он затих рядом со мной. Позднее говорили, что Менахем подорвал себя гранатой, значит, возле меня умирал кто-то другой. Пусть так, ведь мертвые не отличаются друг от друга…
Вороны по-прежнему бесились в небе, солнце скрылось в туманной дымке. Я хотел крикнуть, но голос пропал.
Пролежав так три, может, четыре часа, я поднялся. Меня охватил ужас, я будто решил покончить с собой, поняв, что не могу более лежать, когда в тебя стреляют каждые несколько минут. Мы слышали выстрелы, слышали свист пуль, были готовы умереть – и не умирали, то есть те, кто не умер. Я был уверен, что одна из этих пуль, в конце концов, попадет и в меня. Я слышал крики товарищей, видел вспышки выстрелов арабских ружей из-за костра, – и вдруг, не советуясь, я и еще двое наших вскочили и побежали по холму в направлении Маале а-Хамиша.
Сначала арабы не поняли, что происходит, когда поняли – открыли по нам огонь. Стреляли ожесточенно, однако, вероятно, из-за удивления и даже изумления не могли попасть, поэтому нам удалось добежать до рощи и скрыться между деревьями…
Растерянные, почти умирающие от усталости, голода и жажды, мы добрались до опорного пункта «Бейт Пеперман». Там никого не было, кроме одной перепуганной медсестры, которая глядела на нас как на призраков. Она явно следила за ходом боя с холма и запаниковала, посчитав всех нас убитыми. Она перевязала нас и, вероятно, дала какую-то одежду – тут память подводит меня, – и мы отправились на поиски того нашего командира, что сбежал в начале боя. Один из нас, которого звали, если не ошибаюсь, Мизрахи, вообще хотел убить его, но позднее нам сказали, что того на «примусе»[6] перебросили в части, которые вели бои в Негеве.
Ночью стало известно, что всё наше наступление на Неби Самуэль обернулось полным поражением. Там на горе у нашей стороны были десятки убитых и масса раненых, многие из которых вскоре скончались. Я искал Менахема, которого ранее видел среди наших, но теперь не нашел. Похоже, что у меня начались галлюцинации и шок, чего я не испытывал прежде, я был словно на точке замерзания, метался, как в тумане, искал товарища, что погиб рядом со мной, искал в небе орла, который более не появлялся. Нас во взводе было двадцать три человека, а вернулись только восемь, как я помню.
Один из друзей потом рассказывал мне, что его отправили на гору опознать убитых. Среди них были такие, кто покончил с собой – подорвав себя гранатой или застрелившись. Была страшная неразбериха. Командиры исчезли, похоже, попрятались. Были бойцы, которые пытались открыть огонь, но в отсутствие командира не знали, что делать, и стреляли то по своим, то по врагу, который сражался удивительно ожесточенно, действовал умело и хитро.
Тогда же командование приняло тайное решение не разглашать об этом поражении никаких сведений. До сего дня ПАЛМАХ хранит секрет поражения у Неби Самуэль вместо того, чтобы расследовать тогдашний балаган. Ведь героизм не только в умении побеждать, но и терпеть поражение. Поражение в войне, неудача в творчестве или любом другом деле должна укреплять, становиться мудрым уроком, который позволит избежать следующей опасности.
Полгода спустя после тех событий, частично закованный в гипс и передвигавшийся с трудом, я добрался до дома моего дорогого Менахема возле моря, рядом с тель-авивским портом[7]. Его мать стояла во дворе возле клещевины, а отец, старый учитель, в потрепанной шляпе с большими полями, поливал тамариск. Я рассказал старой женщине, как всё было, и как Менахем умер возле меня, а я выжил. Она злобно посмотрела на меня и сказала: «Жаль, что не произошло наоборот».
Глава из книги «1948». Тель-Авив, 2011
Перевел Александр Крюков
От переводчика
Тяжелое поражение и неоправданно большие потери личного состава в бою за Неби Самуэль, несмотря на запрет военно-политического руководства, не могли не сохраниться в сознании палмаховцев, бойцов «Хаганы» и ЦАХАЛа, а также неизбежно, хотя и крайне сдержанно, отразились в устной и поэтическо-песенной традиции воспоминаний о тех драматических событиях.
В нескольких сборниках героико-романтического фольклора, посвященных начальному этапу Войны за независимость, удалось найти только одно упоминание о трагедии под Неби Самуэль. Речь идет об иллюстрированном издании Министерства обороны «Пойте и смотрите. Рассказы, которые стоят за песнями» (Тель-Авив, 1992), издание было составлено поэтом Йорамом Тохарлевом и историком Мордехаем Наором.
В книге среди других помещено ставшее песней (на популярную американскую мелодию!?) стихотворение «Бой бригады Харъэль» известного поэта, бывшего палмаховца Хаима Хефера (Файнера, 1925-2012). Один из незамысловатых куплетов звучит так:
Бум-бу-бом, бум-бу-бом –
Стучит сердце, словно гром:
Тридцать – в Неби Самуэль[8]
И семнадцать за Кастель,
Еще Неби Даниэль…
Рыжик, Мойше, Микаэль,
Моти, Гад и Бецалель,
Встаньте в строй, пред вами – цель!
(Перевод мой – А.К.)
[1] Автомобиль с наваренными на него стальными листами для защиты от пуль.
[2] Кустарно изготовлявшийся миномет конструкции Давида Лейбовича.
[3] Священная для мусульман мечеть постройки 1815 года возле Герцлии.
[4] 4-й батальон ПАЛМАХа бригады «Харъэль». По другим сведениям, в бригаде было 3 батальона.
[5] Капитан Хаим Познански (1927-1948) – командир 2-й роты 4-го батальона.
[6] Легкий одномоторный самолет производства британской фирмы «Остер», за характерный звук работы двигателя прозванный в ходе Войны за независимость «примусом». В «Хагане» было 18 действующих «остеров».
[7] Порт функционировал в Яффе с 1938 по 1965 годы.
[8] Общее число погибших составило 40 человек.