Долгая суббота в Цанзе
Клочья тусклого тумана плыли над Дунайцем. Быстрая пасмурная вода несудоходной речки вскипала на черных камнях отмелей. Под порывами ветра мокрые кустарники на берегу шевелили еще зеленой листвой, вязы с пожелтевшими верхушками чинно покачивали ветками. Наум, немолодой, начинающий грузнеть мужчина, с лицом, опушенным седой бородой, стоял у окна гостиничного номера, рассматривая Дунаец. Промозглая погода радовала его сердце, утомленное нескончаемой израильской жарой. Впрочем, воплощение мечты должно радовать при любой погоде.
Наум приехал в Израиль из Советского Союза еще молодым человеком и прожил в Тель-Авиве почти в два раза больше, чем в родном Вильнюсе. По-разному прожил – всякого навидался, и хорошего, и плохого. Хорошего, правда, было больше, куда больше, но и горьких минут хватало.
Только недавно он стал понимать, что перевал остался далеко за спиной и дорога всё круче идет под гору. Еще пару лет назад ему казалось, будто главное только предстоит, нужно беречь силы и копить деньги для основного дела.
Прозрение пришло внезапно. Сидя с женой на террасе рыбного ресторанчика в Яффо и глядя, как апельсиновое солнце погружается в бирюзовую воду, Наум вдруг понял, что никакого главного дела уже не будет. Дай Бог завершить начатое, успешно тянуть взваленное на плечи и устоять под тяжестью обязательств.
А обязательств хватало. За сорок лет в Тель-Авиве Наум закрутил не один бизнес. Пару раз прогорал, в самом начале карьеры даже доходил до грани банкротства, но в целом считался преуспевающим предпринимателем средней руки.
Средняя рука в Тель-Авиве – это весьма солидно. Наум мог давно бросить хлопоты и припеваючи жить на покое до ста двадцати лет. Но вот как раз покоя ему не хотелось. Он любил заботы, беготню, быстрые решения, риск, падения и взлеты – всё то, из чего состоит жизнь делового человека. В шезлонге с видом на море он выдерживал не больше часа. Потом аккуратно ставил на столик бокал с коктейлем, доставал сотовый телефон и начинал выяснять обстановку с таким азартом, будто за этот час могло произойти нечто существенное.
Но тогда, в Яффо, он понял, что надо торопиться. Торопиться воплощать в жизнь мечты. И одна из них была – попасть в Цанз, на могилу великого праведника и чудотворца ребе Хаима Хальберштама.
В Цанзе – так евреи именовали Новый Сонч – он оказался утром пятницы. Так получилось. Оставил вещи в гостинице и побежал искать кладбище. Рядом с ним, по полученной им информации, находилось большое здание «Ахнасат орхим», общества приема гостей, с миквой, роскошной столовой и синагогой. Наум рассчитывал помолиться на могиле ребе Хаима, узнать, когда начинается молитва в синагоге, ну и заодно заплатить за субботние пиршества.
Конечно, гостя из Израиля пригласят к кому-нибудь домой или как минимум на общественную трапезу. Наум не хотел подарков. Он твердо решил заплатить и довольствоваться тем, чем кормят в синагоге. На всякий случай, если еда окажется совсем скудной, он прихватил с собой копченую колбасу, шпроты, бутылку вина, халы, печенье. При любом раскладе шансов остаться в субботу голодным не было.
Большие ажурные створки ворот на кладбище оказались запертыми. Вход в «Ахнасат орхим» тоже. Наум потыкал пальцем в кнопку звонка – никакой реакции. Вот попал, так попал! Но ведь он узнавал заранее, в двух местах! Ему четко сказали: «Ахнасат орхим» работает почти круглосуточно. Упс! – а вот про субботу он не спросил. Решил, раз почти круглосуточно, значит, и в субботу тоже. Как же теперь быть?
– Что пан ищет?
Он обернулся. Пышная полька средних лет стояла прямо за ним, в трениках, резиновых ботах и со связкой ключей в руках. Волосы у нее были собраны в пучок на затылке. Она явно намеревалась открыть дверь и заняться уборкой.
– Мне бы на кладбище попасть.
– Ключ у пани Барбары.
– А где пани Барбара?
Уборщица показала на окно второго этажа с задернутыми белыми занавесками и, достав из кармана телефон, поднесла к уху. Быстро прошепелявив несколько слов, она посмотрела на окно. Занавеска отодвинулась, в окне показалось длинное лицо пожилой польки с чопорно поджатыми губами, которые зашевелились, проговорив что-то, заглушенное за стеклом.
– Сейчас спустится, – сказал уборщица и, бесцеремонно отодвинув Наума, стала открывать дверь.
Пани Барбара, сухая морщинистая старушка, появилась через две минуты.
– Что пану нужно? – спросила она вполне любезным тоном.
– На кладбище попасть.
– Придет время – попадете.
Наум от неожиданности рассмеялся. Ишь, какая ушлая пани. Чего-чего, а шуток он не ожидал.
– Мне к ребе Хаиму, помолиться.
– А-а-а, так бы и сказали. Пойдемте, открою.
Через полупустое кладбище вела дорожка, посыпанная крупным гравием. На поле, огороженном кирпичным забором, то тут, то там торчали одинокие надгробия; то ли уцелевшие во время фашистского погрома, то ли возвращенные на свои места после конца оккупации. В конце дорожки виднелся аккуратно покрашенный домик – усыпальница праведника. Кроны высоких деревьев по обе стороны дорожки смыкались над головой, образуя шатер.
Наум хрустел гравием, с наслаждением вдыхал свежий, пахнущий мокрой травой воздух, слушал пение птиц и думал о том, как прозаически сбываются мечты. Он прочитал десятки невероятных рассказов о ребе Хаиме из Цанза, но никогда не думал, что будет идти к его могиле. И ребе Хаим, и Цанз, и все эти головокружительные истории существовали в какой-то иной, книжной реальности, с которой Наум никогда не пересекался. И вот она превратилась в явь, становясь частью его жизни.
«Сейчас ты предположишь, – внутренне усмехнулся он, – будто чудеса тоже могут войти в твою жизнь, как вошла эта дорожка, и старое кладбище, и вообще город с волшебным названием Цанз».
Подойдя к домику, пани Барбара указала на пластиковую канистру с водой, прикрытую кружкой с двумя ручками. Наум понимающе кивнул. Смотрительница отперла дверь и сделала приглашающий жест рукой. Наум замер на пороге.
«И чудеса тоже, – ответил он самому себе. – Обязательно. Разве можно без чудес?»
Он вошел – и почему-то сразу подумал о своей семейной жизни. Она была ровной и гладкой, а если еще более точно – никакой. Он всегда старался запоминать только хорошее, а плохое вычеркивать из памяти. Поэтому сейчас, после нескольких десятилетий удачного – со стороны! – брака, вспомнить было почти нечего.
Пани Барбара собрала прогоревшие свечи, предложила зажечь новые.
– Вон там в шкафу целая коробка.
У Наума были свои, предусмотрительно купленные еще в Израиле. И спички тоже лежали в сумке. Пани Барбара поставила две свечи в железный шкаф перед надгробием, несколько раз крутанула колесиком зажигалки.
– Не работает. Газ кончился.
– Вот это наверняка сработает, – Наум протянул спички.
– Да, старое лучше нового.
«Изрядно поношенная жизнью пани, – подумал Наум. – Крепко, я бы сказал, поношенная».
– Я вас тут оставлю часа на полтора, – сказала смотрительница. – Будете уходить, дверь прикройте, чтоб коты не забежали. А я потом запру.
Он достал из кошелька тридцать долларов и протянул пани Барбаре.
– Спасибо.
– Не надо, – та спрятала руку за спину. – Лучше помолитесь за мою тетю, старшую сестру матери. Сегодня или завтра день ее смерти.
– Сегодня или завтра? – удивленно повторил Наум.
– Да. Она исчезла, и никто не знает, что с ней произошло.
– А когда это случилось?
– Вечность назад. В сорок четвертом году. Пропала без следа. Как раз в эти дни. Тогда немцы в Польше хозяйничали, – смотрительница тяжело вздохнула. – Я никогда тетю не видела, только слышала от матери. Анной ее звали.
– Хорошо, помолюсь. Пани Барбара, а в Цанзе есть синагога, чтобы в субботу туда пойти?
– В шабес евреев в Цанзе можно найти только на кладбище, – развела руками смотрительница. Наум удивился, услышав слово «шабес», но тут же ответил, стараясь выдержать тон:
– А что, в будни они встают из могил и заправляют в «Ахнасат орхим»?
– Да вы шутник, – чуть нахмурилась пани Барбара. – На неделе евреи раненько утром приезжают из Кракова. А поздно вечером возвращаются. Тут всего сто километров. Место у нас бойкое, постоянно автобусы с туристами, все хотят помолиться у цадика. Но по субботам туристов нет.
– Так выходит, что я буду в Цанзе один?
– Да, – кивнула пани Барбара. – Один еврей на весь город. А еда у вас есть? Тут в холодильнике много чего лежит.
– Спасибо, у меня всё с собой.
– Я поняла, что вы запасливый. Если свечи и спички прихватили, то о еде наверняка позаботились.
Пани Барбара вышла. Наступила полная тишина. Открытая дверь домика словно не пропускала звуков снаружи. Ни пения птиц в кронах деревьев, ни шума машин, проезжающих за кладбищенской оградой, ни даже скрипа гравия под ногами уходившей смотрительницы.
***
Пятое февраля 1900 года в замке Фюрстенштайн[1] отметили фейерверком. Родился наследник, Ганс-Генрих XVII, продолжатель династии Хохбергов, берущей начало от королей Пястов. Нынешний глава рода граф Ганс-Генрих XV фон Хохберг, владетельный князь Плесский, барон Фюрстенштайнский считался одним из богатейших людей Европы, а его жена – английская княгиня Дейзи – одной из самых красивых женщин Старого Света.
Пару свел принц Уэльский, и хоть приданое Дейзи не шло ни в какое сравнение с капиталами Ганса-Генриха, ее происхождение почти не уступало происхождению жениха. В родословной княгини Дейзи значились две английские королевы, да и сама она, по упорным слухам, родилась в результате тайного романа ее матери с наследником британской короны. После свадьбы Дейзи переехала в Фюрстенштайн, в котором на протяжении четырехсот пятидесяти лет проживали Хохберги.
Спустя два дня после фейерверка в замке родился еще один ребенок. Дочку главного вертоградаря замка и первой камеристки княгини назвали Анной. Ее появление на свет осталось почти незамеченным; пышные звания родителей, сохранившиеся со времен глубокой старины, на деле ничего не означали. В Фюрстенштайне все было старинным: каждый угол, каждая ступенька, каждый коридор о чем-нибудь да свидетельствовали.
Вертоградарем именовался садовник, ухаживающий вместе с шестью помощниками за многочисленными цветниками, газонами и террасами замка, а камеристкой − служанка принцессы.
Помимо семейства графа в Фюрстенштайне проживало около трехсот человек прислуги. Мыли, убирали, стирали, готовили, без конца чинили. В огромном хозяйстве постоянно что-то ломалось.
Принцесса Дейзи привезла из Англии демократические замашки, досаждавшие консервативному графу. Но справиться с молодой женой он был не в силах. Во-первых, потому, что любил прекрасную Дейзи, а во-вторых, потому, что понимал, насколько тяжел для нее строгий этикет, которому подчинялась жизнь в замке.
– В Фюрстенштайне даже цветы растут по прусским законам, – сетовала Дейзи. – А для чего нужны тридцать слуг во время обеда? Неужели нельзя обойтись десятью?
Особенно раздражало княгиню ночное дежурство у дверей ее спальни. Но Ганс-Генрих отказывался что-либо изменить.
– Охрана стоит перед дверью графини Хохберг уже четыреста пятьдесят лет, и не я буду тем, кто прервет эту традицию.
Слуги в замке одевались только в розбаркский костюм, а женщины в традиционную одежду Силезии. Никакие новомодные изменения не допускались.
В главных, принципиальных вещах, особенно делавшихся на виду, Дейзи покорно следовала правилам, принятым в среде прусской аристократии. Но зато позволяла своим детям играть вместе с детьми прислуги на террасах и во внутренних покоях замка.
Когда гости разъезжались, страдавшая от этикета княгиня брала детей и вместе со слугами уходила в соседствующие с Фюрстенштайном горы. Дети играли в прятки, лазили по деревьям, собирали альпийские астры, а Дейзи в простом легком платье часами сидела в кресле, вдыхая целительный воздух. Слушать шум листвы бука или ясеня, в тени которого обычно накрывали стол для пикника, ей было куда приятнее, чем вести жеманные разговоры в гостиной Фюрстенштайна.
С юных лет Анна водила компанию со своей младшей сестрой, дочерьми и сыновьями графского повара и с Гансиком, наследником замка, Гансом-Генрихом XVII. Именно он и оказался ее избранником.
Нет, она прекрасно понимала разделявшую их сословную пропасть и не строила никаких планов. Даже надежд не питала: Гансику предстояло искать пару среди прусской аристократии. Но сердце, разве ему прикажешь? Разве можно остановить мурашки, осыпающие спину от его взгляда, или румянец, заливающий щеки от случайного прикосновения?
Прикосновения вовсе не были случайны. Гансик первый признался ей в любви, еще в четырнадцать лет, перед самым началом Первой мировой войны. Они целовались по-детски неумело, забравшись на утес, с которого открывался безграничный вид на Судеты.
Впрочем, под юбку к ней он лез вполне по-взрослому. Конечно, ничего такого Анна не позволяла – вот еще! – она ведь понимала свою роль игрушки. Хотя… сердце иногда замирало по-настоящему. Он был такой красивый, Гансик, и так гладко умел говорить. Анна слушала и не верила. Но как хотелось поверить!
Они тщательно скрывали свои отношения. Ни ему, ни ей не поздоровилось бы, если бы граф узнал о похождениях сына. Мать Анны все-таки о чем-то догадалась и предупредила:
– Будь осторожна, Хохбергам не нужны бастарды. Нас с отцом уволят, тебя отправят за тридевять земель, а ребенка сдадут в детский дом.
Анна, разумеется, возмутилась и расплакалась, но мать решительно завершила разговор:
– Выбрось его из головы. Испортишь жизнь себе и нам. А про тебя Ганс забудет через три дня.
Но Анна не выбросила. Они продолжали встречаться. И когда им исполнилось пятнадцать лет, и в шестнадцать, и в семнадцать. Постепенно Анна позволила Гансику овладеть верхней половиной своего тела, но на все его попытки проникнуть ниже отвечала решительным отказом. Гансик не терял надежды добиться своего, и поэтому водил Анну в скрытые проходы, построенные его матерью.
За несколько лет до начала Первой мировой войны Хохберги затеяли переделку замка. Многое обветшало, кое-что требовало серьезного ремонта, другое устарело и нуждалось в обновлении. Княгиня Дейзи принимала самое деятельное участие в перестройке: закупала мебель, проверяла архитектурные проекты и вносила в них только ей известные изменения.
Скрытые ходы княгиня построила втайне ото всех. Ее душил этикет, поэтому она хотела, когда совсем невтерпеж, незамеченной исчезать и столь же незаметно появляться. Для этого пробили несколько подземных ходов, вернее, использовали уже существовавшие, но расширили их, дополнили и замаскировали. Вот туда-то Гансик и водил Анну. Пользуясь тишиной, полутьмой и отсутствием чужих глаз, он жадно пытался вступить в полное владение.
Анне его попытки были приятны, и не будь он наследником династии Хохбергов, неизбежное обязательно бы произошло. Но слова матери слишком глубоко врезались в память.
Гансик страстно целовал ее в каждом переходе и постоянно находил повод показать еще один закоулок. Так Анна основательно познакомилась с системой тайных коридоров замка.
Помимо скрытых ходов Дейзи затеяла переделку подземелья. Уже существующее в Фюрстенштайне ей казалось маленьким и не страшным. Она хотела нечто великое и ужасное, начинающееся сразу за камнем исполнения желаний.
В одном из внутренних коридоров древней части замка в стену был вмурован большой черный камень. По древнему поверью, приносящий удачу, если просто приложить к нему палец. А если потереть о него ладонь, камень исполнял желания. Тайная дверь, ведущая в подземелье, находилась рядом с камнем, за решеткой.
Со второй половины 18 века камень закрывала решетка, не позволявшая к нему прикоснуться. Ее установили после того, как одна из служанок-наложниц старого графа Ганса-Генриха VI пожелала ему скорой гибели. За что и почему – легенда не сохранила, но точно известно, что на следующий день граф упал с внезапно понесшей лошади и расшибся насмерть. С тех пор решетку отпирали только для важных гостей.
А таких было немало. Замок часто посещали титулованные особы, включая кайзера Вильгельма. Кайзер любил навещать Фюрстенштайн и жить в нем, наблюдая из окон, как ходят под ветром верхушки деревьев на покрытых лесом горах. Слуги шептались, будто кайзер завел роман с прекрасной Дейзи. Разве может мужчина устоять перед одной из самых красивых женщин Европы?
Но Анна не верила, она точно знала, что это слухи. Она однажды видела из тайного прохода, как кайзер сначала страстно целовал ручки Дейзи, а потом обнял и попытался прильнуть своими усищами к ее губкам. Дейзи ловко высвободилась, сделала книксен и тихонько сказала: нет, ваше величество, нет.
Гансик любил стрелять. Граф поддерживал его увлечение, считая его настоящим мужским занятием, достойным наследника титула. Поощряя сына, он оборудовал для него тир на нижней террасе и подарил роскошный пистолет с рукояткой, инкрустированной настоящим перламутром. Иногда Гансик приводил в тир Анну и ради забавы обучил ее стрельбе, соревнуясь в меткости. К его изумлению, у Анны получалось лучше.
*
Наум сразу приступил к делу, начав с приема, вычитанного им в одной старой книжке. Достав злотый, он негромко провозгласил:
– Эту монетку я жертвую в честь души, которая отыщет праведника и сообщит, что на его могилу пришли молиться Всевышнему.
В старой книжке утверждалось, будто для души умершего заработать деньги на благотворительность в нашем мире – огромная удача. Поэтому все души, находящиеся в тот момент на кладбище, помчатся на поиски души праведника. И он, несомненно, спустится к могиле.
Слова ненадолго всколыхнули тишину. От звуков собственного голоса к Науму вернулась на миг утраченная уверенность. Он достал из сумки книжку специальных молитв на могилах цадиков и принялся за чтение.
Чтение шло с трудом. Слова ершились и ерепенились, юркие буквы святого языка норовили расползтись в стороны, точно муравьи. Наум ловил их, чуть ли не по одной, собирал в слова, слова загонял в предложения. Весь его навык многолетнего чтения на иврите куда-то подевался, и он, точно новичок, еле-еле продвигался по странице.
«Стыдно, – подумал он. – Ребе Хаим уже наверняка здесь, глядит на неграмотного неумеху и морщится».
Наум собрался с силами и продолжил чтение. Добравшись до конца страницы, он опустил книжку.
«А ведь они все здесь, – сказал он себе. – Души евреев, похороненных на этом кладбище. На небесах нет времени, оно существует только в нашей реальности. А это значит, что и ребе Хаим, и его ученики, и великие мудрецы, жившие когда-то в Цанзе на протяжении трех веков, все сейчас смотрят на мой заплетающийся язык и с трудом шевелящиеся губы. С презрением? Нет, с жалостью!
А с чем же еще? Я ведь впервые увидел еврейский алфавит в тридцать один год. В детстве вместо псалмов читал басни Крылова и эпиграммы Пушкина. Мой псалмопевец – Твардовский, а праведник – Павлик Морозов. Как такого не пожалеть?»
Дождь застучал по стеклам. Из открытой двери потянуло холодом и сыростью.
«Забытое счастье осени, – подумал Наум. – На Святой Земле осень – когда на улице вместо плюс тридцати трех – плюс двадцать пять, а ночью можно спать без кондиционера».
Он перевел взгляд на открытую книгу и продолжил чтение. Поначалу Наум не понял, что происходит. Сознание включилось только на третьей странице. Слова клеились друг к другу, хвост одного предложения ловил начало другого. Он едва успевал шевелить губами, проговаривая летящие на него буквы. Ему некогда было разбираться, почему это случилось и как оценить происходящее. Мир съежился − вместо великого многообразия лиц, пространств и событий в нем остался только домик над могилой, открытая книжка и сливочный вкус святых слов.
Наум не успел опомниться, как книжка закончилась. Он нехотя отложил ее в сторону. Хотелось читать и читать, слова приносили в его душу тишину и умиротворение. Он вспомнил о записках, которые передали друзья и знакомые. Достал увесистый пакет, принялся вытаскивать по одной и читать вслух. Прочитав записку, он складывал ее пополам, разрывал на четыре части и аккуратно укладывал у края надгробия.
Пакет был плотно набит, но, в конце концов, опустел. Наум присел на скамью и принялся рассматривать созданную его руками бумажную горку. Ему вдруг стало хорошо. Просто хорошо, словно крепко натянутая струна, которая тащила его за собой целую жизнь, внезапно разорвалась, прихватив с собой напряжение.
Не надо было никуда бежать, ни доказывать, ни оправдываться. Он словно прикоснулся к покою, к скрытой за ним вечности. Все дела закончились, потому что по сравнению с этой вечностью не имели никакого смысла. Мир, в котором Наум вырос и прожил жизнь, теперь казался ему пустым и никчемным.
Он сидел, наслаждаясь тишиной, и думал, что не хочет отсюда уходить. Наум перепробовал немало удовольствий, не жалел на них времени, легко тратил большие деньги. Но ни одно из них не шло ни в какое сравнение с наслаждением, наполнявшим воздух домика над могилой.
Он втягивал его через ноздри, глотал открытым ртом, ел глазами, впитывал кожей. Несусветное, невообразимое блаженство, расставаться с которым он не желал ни на минуту.
Наум пришел в себя от того, что кто-то тряс его за плечо.
– Да вы заснули, шановный пан, – пани Барбара стояла рядом, ее узкая, покрытая старческими пятнами ладонь лежала на его плече. Заметив взгляд, смотрительница убрала руку.
– Четыре часа прошло, шабес скоро, а вы всё сидите. Я уж беспокоиться начала, не случилось ли чего?
– Спасибо, всё в порядке, – Наум поднялся, с трудом разгибая занемевшие от долгого сидения ноги. – Сам не заметил, как задремал. Хорошо тут.
– Не дело это – спать на кладбище, – строго заметила смотрительница.
Выйдя из домика, Наум наполнил кружку водой из пластиковой канистры и омыл руки. Пани Барбара заперла дверь, и они медленно двинулись по скрипучему гравию в сторону ворот.
– Вы не забыли про мою тетю?
«Вот беда, забыл. Начисто забыл! Но невозможно признаться!»
– Не забыл, – грубо соврал он, чувствуя, как уши начинают краснеть от стыда. И, чтобы не оказаться настоящим лжецом, он принялся тут же просить, чтобы к душе Анны снизошел тот покой, которым его удостоили сегодня.
«Вспомню ее во время субботней молитвы», – решил Наум.
– Так поискать для вас что-нибудь в холодильнике? – спросила пани Барбара, когда они вышли из ворот кладбища.
– Нет, спасибо. А может, подскажете, какую водку купить? У меня с собой маленькая бутылочка вина, только на вечер хватит.
– Вот вина тут нет, – развела руками смотрительница. – Еды полно, а вина нет. Водку покупайте «Бялы Бочан».
Они тепло распрощались, и Наум пошел в сторону моста через Дунаец. Дойдя до поворота улицы, он обернулся. Пани Барбара махала ему вслед.
***
Перестройку Фюрстенштайна не довели до конца. Первая мировая война нарушила все планы, а после ее окончания супруги развелись. Слуги в замке бесконечно судачили о причине развода и, разумеется, были на стороне Дейзи. Княгиню любили, не понимая, как она столько лет могла переносить прусскую жесткость и высокомерие Ганса-Генриха.
После развода Дейзи покинула замок вместе со старшим сыном, а младший – Болек – остался с отцом. Перед отъездом Дейзи подарила Анне, ставшей ее камеристкой после смерти матери, свои часы. Сняла с руки и протянула Анне.
– Вспоминай о прекрасных минутах, проведенных вместе с нами.
Она, видимо, что-то знала про старшего сына. А Гансик подарил Анне револьвер, пачку патронов, обещал писать, клялся, что они всё равно будут вместе.
Она уступила ему в последний вечер. Уступила, понимая, что, возможно, больше никогда его не увидит. Утром он подарил ей ключ от замка, запиравшего решетку на камне исполнения желаний.
– Проси для нас счастливой судьбы, – сказал Гансик на прощание.
Вскоре он прислал ей открытку из Лондона. Она тут же ответила и с нетерпением ожидала следующей. Но следующая так и не пришла.
Анна сначала плакала, вытаскивала пистолет и целовала перламутровую рукоятку, которую сжимали пальцы Гансика, часами стояла у камня исполнения желаний и просила, просила, просила… Но ничего не изменилось.
Боль переросла в обиду, потом она хотела застрелиться… а потом поняла и приняла как должное. Где она и где наследный принц Фюрстенштайна? В конце концов, ей было девятнадцать лет. Всё еще можно было изменить и переделать. Так Анне казалось.
Вместе с часами графини Дейзи она получила в полновластное владение скрытые ходы, о которых в замке никто, кроме нее, не знал. Архитектурные планы Дейзи уничтожила собственноручно, а строителей разметало войной. Кто погиб, кто пропал, да и кому было дело до графских причуд, когда половина Европы лежала в руинах. Обслуга в Фюрстенштайне сменилась полностью – из старых слуг осталось всего несколько человек.
Анна укрывалась в прохладном сумраке коридоров, смотрела на часы, на стены, к которым так нежно и страстно прижимал ее Гансик, и плакала. Почему? Сама не знала, у девушек ведь глаза на мокром месте…
Старый граф вскоре женился на юной красавице-испанке, дочери маркиза Арсиколара. Гансу-Генриху исполнилось шестьдесят три года, а Клотильде двадцать три, и она больше годилась ему во внучки, чем в жены. Но Анны это не касалось, она продолжила служить камеристкой в покоях новой владелицы Фюрстенштайна. Ничего другого она не умела, замок и его окрестности составляли ее мир.
Замуж она не пошла, хотя звали. Никто ей был не люб. Только потом, спустя годы она поняла, что искала в каждом парне Гансика. Искала и не находила.
Старый князь умер в 1936-м, после него как-то сразу ушел отец. Анна осталась в Фюрстенштайне, куда ей идти? Кроме этих стен и лестниц, садовых лужаек и террас, она ничего не видела, да и не хотела видеть. Одна, совсем одна. И днем, и ночью, и в праздники, и в будни.
Читать она не любила, и единственным ее развлечением стали прогулки по подземным переходам и подслушивание разговоров. Думая, что их никто не слышит, люди откровенничали, выкладывали такие подробности интимной жизни, от которых у Анны щеки заливала пунцовая краска стыда, а голова плыла и кружилась.
На цыпочках она убегала к себе и долго отходила, успокаиваясь. Вот только воображение не переставало вершить свою работу, облачая услышанное в яркие одежды реальности. О, она узнала многое о жизни обитателей замка. Всех: и титулованных членов семьи, и самых простых слуг, а потом и офицеров вермахта.
Постепенно Анна привыкла, прекратила шарахаться и стала находить в подслушивании особое удовольствие. Живые рассказы были куда увлекательней книг и даже кино. Вернее, это и было ее кино, живое, яркое, цветное. И она была в этом кинотеатре единственным зрителем.
К концу тридцатых годов Гансик прочно ушел из ее жизни, Сорокалетняя Анна была готова согласиться на кого-нибудь другого, только вот этот другой никак не находился.
Анна не была красоткой, но могла похвастаться миловидной аппетитностью. С годами аппетитность ушла, а миловидность поблекла.
Косметику она презирала. Надо быть честной: не только перед Богом, но и перед людьми, – считала Анна. А косметика – большая ложь, ставшая привычной и потому разрешенной. Сколько раз ей предлагали свести родинку на правой щеке или хотя бы припудривать ее, чтобы не так выделялась. Но Анна не соглашалась.
С началом второй мировой войны вермахт конфисковал замок. Дейзи была в Англии, Ганс воевал в британской армии, а Болек в польской. Этого было достаточно для конфискации. Родовое гнездо Хохбергов переоборудовали под штабное помещение.
Почти вся прислуга разъехалась, но Анна осталась, заняв место на кухне. Готовить она умела еще с детских лет, многому научившись от своей ближайшей подруги, дочери замкового повара. Этот кудесник из Франции потрясал своими блюдами самого кайзера. Впрочем, Вильгельма с его прусской любовью к пиву и сосискам поразить было нетрудно.
Одежду она не стала менять. Каждый год служанкам выдавали специально пошитые для них традиционные силезские юбки колоколом и короткие блузки с рукавами до локтя, украшенные вышивками и кружевами.
Анна носила их аккуратно, почти не пачкая, и у нее накопились десятки комплектов новой одежды. Офицеры в шутку называли ее «дева Фюрстенштайна», за глаза добавляя определение – старая.
***
Вернувшись в номер, Наум вытащил израильские припасы и быстро прикинул, как разделить их на три субботние трапезы. Выходило скудновато. Морось за окном превратилась в мелкий дождь. Надев плащ, Наум поспешил на ярмарочную площадь, центральное место в Цанзе. По дороге в гостиницу он успел заметить магазин «Жабка», филиал самой распространенной в Польше продуктовой сети. Набрал греческих авокадо, бельгийских помидоров, польских огурцов и луковиц, соли, газированной воды и бутылку «Бочана». Вместе с привезенным съестным получалось вполне сносно.
Когда он вышел из «Жабки», часы на башне ратуши пробили четыре. До начала субботы оставалось два с половиной часа. Всё можно было спокойно успеть.
В номере Наум сразу привязал к припасенной резинке ключ и заправил ее в брюки вместо пояса, чтобы в субботу прогуляться по городу. Переставил настольную лампу на подоконник и проверил, что при задвинутых шторах свет не мешает спать. Выкрутил лампочку в холодильнике, помыл и приготовил овощи, засунул водку в морозильник. Долго стоял под горячим душем, наслаждаясь сильной струей воды. Тщательно вытершись и надев субботнюю одежду, расположился у окна, наблюдая, как быстрая мелкая речка вскипает бурунами на черных камнях, торчащих из гладкой поверхности Дунайца, словно гнилые зубы.
Промозглая погода радовала его сердце. Он смотрел, как дождливые сумерки наполняют темнотой парк перед рекой, стекают по кирпичным стенам домов, подкрадываются к железным крышам. Часы на ратуше отбили шесть. Вечер опускался на город, вечер святой субботы.
«Я один в Цанзе, – думал он. – Но кирпичи стен его домов, булыжники мостовых, стволы старых деревьев хранят святость, когда-то наполнявшую город. Святость не исчезает. Войдя в материю, она остается в ней навечно. Нужно только научить сердце слышать и умудрить разум видеть. Увы, я бесконечно далек от такого уровня. Поэтому приходится верить на слово тем, кто удостоился.
И если на небесах нет времени, то все жители Цанза и сейчас тут. И ребе Хаим, и молочник со скрипучим бидоном, и крикливые лавочники, и смешливые девчонки, и молчаливые мудрецы из синагоги, знающие наизусть все тома Талмуда. И шорники, и бондари, и уличные торговцы, и добродетельные матери семейств в белых кружевных чепчиках поверх париков, и городские сумасшедшие, и доносчики, и пьяницы, и нищие…
Могу ли я просить за них? Прошло больше половины века, самое страшное уже свершилось. Еврейская жизнь в Цанзе, да и во всей Польше закончилась. Какой смысл просить о давно умерших? И разве можно молиться о прошлом, что способна изменить такая молитва?»
Наум поглядел на белый лик луны, потом на часы. Суббота вступила в свои права, можно молиться. Но сначала стоит приготовить трапезу.
Он нарезал копченую колбасу и овощи, располовинил авокадо, положил халы на одноразовую тарелку и прикрыл бумажной салфеткой, поставил рядом со стеклянным гостиничным стаканом бутылочку вина, достал из холодильника банку с хумусом. Стол выглядел весьма достойно и аппетитно.
Дождь затих. Наум приоткрыл окно, омыл руки и, вдыхая ночную свежесть, начал молиться.
Не прошло и минуты, как он вдруг снова ощутил покой, обретенный утром на могиле ребе Хаима. Слова молитвы удивительно совмещались с этим покоем, словно были его частью. Наум медленно, со вкусом выговаривал каждый звук. Спешить было некуда.
Закончив молитвы, он оглядел накрытый стол. Есть не хотелось, хотелось еще и еще произносить старые слова, сотни тысяч раз звучавшие в этом городе. Но повторять молитву нельзя, всё, что полагается сказать при наступлении субботы, уже было им произнесено. Наум решительно извлек из чемодана книжку Псалмов и начал с первой страницы.
Проговорив несколько предложений, он в изумлении замолк. Такого с ним еще не бывало. У каждого слова был свой неповторимый вкус. Соединяя их в предложения, он словно готовил некое изысканное блюдо.
Мотнув головой, Наум продолжил чтение. Завершив псалом, он почувствовал, как неизъяснимый аромат наполняет рот. У следующего псалма оказался иной, дивный вкус, у третьего снова другой. Псалмы оказались чудесным лакомством, куда более заманчивым, чем копченая колбаса и хумус.
Взахлеб, торопясь завершить один, чтобы поскорее перейти к другому, Наум прочитал половину книги Псалмов. Теперь он понимал тех, кто молился часами, безмолвно раскачиваясь у восточной стены синагоги. Раньше они казались ему немного пристукнутыми жизнью чудаками, разве станет нормальный человек так долго корпеть над сто раз читанными текстами?
Дождь застучал по стеклам. Наум прикрыл окно и вернулся к псалмам. Ему ничего не хотелось, только читать еще и еще.
Завершив Псалмы, он поступил как в детстве, когда, добравшись до конца любимой книги, немедленно возвращался к ее началу. При втором чтении вкус был другим. А может, он просто успел позабыть, ведь в книжке было сто пятьдесят псалмов.
Он готов был пойти по третьему кругу, но взглянув на часы, с удивлением понял, что уже половина второго ночи. Пора было читать кидуш − субботнее освящение вина.
Грубый вкус земных яств показался оскорбительным его нёбу. Но есть надо, хотя бы для того, чтобы произнести благословения. Разохотившийся Наум теперь ждал от всех освященных текстов такого же эффекта, как от псалмов. Открывшееся окно не могло захлопнуться, просто не имело права!
Бутылочка вина закончилась моментально. Алкоголь с неожиданной силой заходил по жилам, зашумел в голове. Продолжение не предполагалось, а было необходимым. Наум вытащил из морозильника крепко охладившийся «Бочан», щедро наполнил стакан, подцепил вилкой ломтик огурца. Хотелось произнести тост, хотелось в удивительную ночь неожиданных открытий и чудесного преображения мира выпить за всех близких людей, обнять их, передав частицу бившегося в груди счастья. Но как это сделать, разве можно разом обнять стольких людей, разбросанных по континентам и странам?!
Он колебался несколько секунд, а потом, сообразив, как нужно поступить, поднял стакан и, глядя в потолок, воскликнул:
− За Тебя, Всевышний! Твое здоровье!
Увы, благословения после еды прозвучали как обычно. Наум быстро прочитал их и, схватив книжечку Псалмов, встал перед окном. Капли бежали по стеклу, его отражение чуть покачивалось, сообразно количеству выпитого. Он перевел взгляд на страницу и понял, что ему хочется спать, небесная лазейка захлопнулась.
− Завтра, – сказал он себе. – Всё завтра. Уже половина третьего, был длинный день, и он ушел. Я так много успел за этот день, никогда еще столько не вмещалось в двадцать четыре часа. Завтра всё вернется, обязательно вернется.
Спал он плохо. Снились душные подземелья, черные тени, сполохи далеких огней, тревожные голоса, крики. Не хватало воздуха, он встал, распахнул окно, впустив туман и сырость, но дышалось всё равно тяжело.
Наум проснулся с первым светом. Он уже забыл, как выглядит туманное утро, в Тель-Авиве таким счастьем природа не баловала. Обыкновенный будний день начинался с голубого рассвета, пробитого яркими солнечными лучами, высокое синее небо плавилось над маленькой страной. Безжалостная жара наваливалась почти сразу, не выпуская день из своих цепких объятий до самой темноты. Но и темнота не приносила облегчения. Жизнь была возможна только под прикрытием мощного кондиционера.
Дождь и туман напомнили Науму юность, смуту неопределенности, жажду неутоленных желаний.
− Надо выйти на улицу, − сказал он себе. – Вдохнуть прохладный воздух, размять ноги. Сразу полегчает.
Он шел по пустому Цанзу, огибая лужи. В семь часов пасмурного субботнего утра горожане еще крепко спали. Дождь затих, ровный ветер приносил с Дунайца утреннюю свежесть.
Наум остановился возле мемориальной доски. Надпись под усатым профилем гласила; в этом доме жил комендант города Юзеф Пилсудский.
Он постоял с минуту, вспоминая, как евреи Варшавы любовно именовали Пилсудского «дядько Юзек». Пока тот был жив, антисемитизм в Польше держался в бытовых границах, а после смерти маршала принял государственные размеры.
Неукротимая нить журчания водосточных труб вплеталась в ткань зарождающегося дня.
«Видимо, на крышах собралось немало воды, − подумал Наум. – Вот она и журчит, хотя дождя уже нет. Это похоже на свет давно погасших звезд или на любовь к умершим людям».
Повернув за угол, он издалека заметил идущую навстречу женщину в цветастой одежде, напоминающей наряд горцев.
«Как ей не холодно в одной блузке? − удивился Наум. – Под широкую юбку, скорее всего, поддеты теплые рейтузы, но блузка с короткими рукавами – плохая защита от сырости и холода».
В отличие от Наума, едва бредущего по тротуару, женщина, пытаясь согреться, передвигалась стремительно, почти бегом. Спустя минуту она была уже прямо перед ним. Лет около пятидесяти, красные прожилки на увядшем лице, посередине правой щеки слишком выпуклая родинка, никаких следов косметики.
«На щечке родинка, в глазах любовь», − почему-то вспомнил Наум, но тут же отогнал от себя глупую мысль.
Порыв ветра надул колоколом юбку, подхватил и задрал ее выше колен. Женщина решительным движением одернула ткань и прижала к ногам. Наум невольно улыбнулся, незнакомка, увидев его улыбку, щедро улыбнулась в ответ.
Дойдя до угла, он почувствовал, что отпустило. Тяжесть, давившая грудь, ушла. Снова дышалось легко и свободно. Пора было возвращаться в гостиницу и приступать к долгим молитвам длинного субботнего дня.
По дороге обратно он искал глазами незнакомку. Просто так, без всякой цели. Ему не о чем было с ней говорить. Но почему-то хотелось снова увидеть. Увы, напрасно.
В гостинице ему улыбнулась дежурная − красивая, совсем юная девушка, явно недавняя школьница.
«Везет мне с утра на женские улыбки», − внутренне усмехнулся Наум.
− Хотите кофе? – спросила дежурная. – У нас новая кофейная машина, очень вкусно получается.
− Спасибо, но я не могу приготовить кофе в субботу, − объяснил Наум.
− Я знаю, у вас шабес, − сказала дежурная. – Вам нельзя. Но я могу приготовить. И вам, и себе.
− Откуда вы знаете про шабес? – оторопел Наум.
− У нас в городе есть организация «Сондекский штетл», − охотно пояснила дежурная. – Ну, вроде как сохранение памяти о живших тут евреях. Они несколько раз приходили к нам в школу, рассказывали. Очень интересно. Я запомнила.
− Наверное, «Сондекским штетлом» руководят евреи из Кракова? – спросил Наум, вспомнив вчерашний разговор с пани Барбарой.
− Вовсе нет. Наши, местные.
− Так в городе живут евреи? – удивился Наум.
− Евреев у нас не осталось. Увы. А «штетлом» руководят поляки. Какой кофе вам приготовить?
− Мне всё равно, какой хотите, − уклончиво ответил Наум, не желая давать указаний в шабес.
− Тогда эспрессо. В такое утро после прогулки очень приятно выпить горячего.
Спустя несколько минут она подала бумажный стаканчик с кофе. Он тихонько произнес благословение и выпил. Кофе оказалось мало, два глоточка, но вкус у него был правильный, настоящий вкус.
− Как вас зовут? – спросил он дежурную.
− Анна.
− Спасибо, Анна.
Войдя в номер, он застыл от пришедшей в голову мысли.
«Вот же незадача, опять забыл помолиться о тетушке пани Барбары! В который уже раз! Ну, ничего, сейчас точно не забуду!»
***
Вермахт принялся решительно перестраивать замок, приспосабливая его под свои цели. Какие – Анна не знала. Из роскошного жилища древней аристократической семьи Фюрстенштайн превращался в канцелярское помещение. О тайных проходах никто не догадался, не до того было. Главное строительство шло под землей.
Работали заключенные из соседнего концлагеря. В основном евреи и немного поляков. Анна их жалела и тайком подбрасывала еду. Если бы стража догадалась, она бы дорого заплатила за свою жалость. Но княгиня Дейзи построила коридоры на славу: появления и исчезновения Анны были мгновенными.
Она спускалась в подземелье по ночам, когда все уже спали, и оставляла еду на видном месте. В чистой белой тряпочке, чтобы не поняли, откуда и кто носит.
Подземелье строили с размахом, княгиня Дейзи была бы довольна. Впрочем, она и помыслить не могла о таких масштабах. Пробили высокий тоннель, уходящий в глубину горы, положили рельсы для дрезины и дорожки, будто для пешеходов. Был целый квартал пещер, похожих на жилые помещения. Поставили фонари, когда в пещере включали электричество, светло было, как днем.
Несколько раз, оставив еду, Анна бродила по подземелью и не могла понять, для чего всё это. Охрана стояла только снаружи, внутри было пусто, никому в голову не могло прийти, будто кто-то может проникнуть вниз. Далеко уходить она боялась, хоть и брала с собой коробку с пистолетом Гансика.
Потом привезли много всяких приборов и оборудовали лаборатории. Затем приехали солидные мужчины интеллигентного вида, их сразу поселили под землей, в пещерах, похожих на квартиры.
Зимой сорок четвертого года Анна сильно простудилась. Болела она редко, а простудой раз или два в жизни. Свежий воздух гор был для нее привычным, холода она почти не ощущала и могла зимой спокойно переходить из одного крыла замка в другой, не накидывая пальто. Но на сей раз прихватило основательно. Вначале она храбрилась, забегая в кухню проследить, как справляются без нее, а потом слегла с температурой и пролежала в своей комнате почти три недели.
Еще неделю Анна приходила в себя, а когда попыталась спуститься в подземелье, выяснилось, что коридор возле железной решетки теперь выходит во вновь оборудованную комнату, на стенах которой располагаются рубильники. Самый большой, с красной ручкой, помещался на столбе посреди комнаты и был прикрыт стеклянным колпаком. Анна знала, что это такое: когда в замок провели электричество, на первом этаже тоже оборудовали похожую комнату. Только рубильников в ней было куда меньше.
Монтер Курт, устанавливавший проводку в Фюрстенштайне, поглядывал на Анну весьма заинтересованно. Увлеченно рассказывал об электричестве, показывал, объяснял. Комнату с рубильниками он именовал щитовой. Анна слушала, задавала вопросы. Ей действительно было интересно.
Потом Курт пригласил ее вечером погулять по террасам. Она пошла, понимая, чем это может закончиться, и, в общем-то, не имея ничего против. Курт был ей симпатичен и, в конце концов, сколько можно быть одной?
Кончилось это объятием и поцелуем. Но у Курта так пахло изо рта, что Анна высвободилась и убежала, брезгливо отирая платочком губы и подбородок.
До утра ее мутило от этого запаха. Несколько дней она старалась не выходить из внутренних комнат, чтобы не попасться Курту на глаза. А когда все-таки пришлось выйти, оказалось, что работа завершена и электрик уехал.
Она едва не попалась, не заметив в щитовой охранника. Хорошо, что тот стоял спиной, пока он оборачивался на шорох, Анна успела скользнуть обратно и задвинуть дверь. Она слышала, как охранник долго и тяжело ходил за стенкой, пытаясь понять, что же произошло. После этого Анна перестала спускаться в подземелье.
Война подходила всё ближе. Вражеские самолеты бомбили Бреслау и городки неподалеку от замка. В один из вечеров Анна подслушала разговор между комендантом замка Георгом Варденброком и его заместителем Паулем Штольцем.
Белые глаза коменданта и постоянно опущенные вниз уголки губ напоминали ей переваренную рыбу. Комендант держался подчеркнуто отстраненно, но Анна несколько раз натыкалась на его пристальный взгляд, и у нее возникало почти реальное ощущение, будто с нее срывают одежду. Скорее всего, ей это только казалось, Варденброк ни разу не позволил себе ни малейшей вольности или фривольного замечания.
Пауль, высокий плешивый мужчина, постоянно улыбался, однако от его улыбки у Анны бегали мурашки по спине. Иногда Штольц заходил на кухню с инспекторской проверкой, безмолвно совершал обход и, обнаружив полный порядок и сияющую чистоту, удалялся, удостоив Анну милостивым кивком.
– Завтра, Пауль, – торжественно произнес комендант, – пробьет час, которого мы долго ждали. В Фюрстенштайне, прямо под нашими ногами, священное возмездие обретет форму меча. И этот меч поразит Англию. Уэльс вымрет, Шотландия опустеет, в Лондоне некому будет звонить в погребальные колокола. Они заплатят нам за уничтоженные немецкие города и заплатят сторицей! Надо бы поднять бокал с шампанским, но я уже забыл, когда видел этот напиток. Ограничимся шнапсом. Зато из этих хрустальных рюмок когда-то пил кайзер. Прозит, Пауль!
Раздался легкий звон, офицеры чокнулись. Анна стояла, затаив дыхание, боясь пропустить слово. Она, конечно, слышала об оружии возмездия, но не думала, не могла даже предположить, будто его готовят в подземелье Фюрстенштайна.
– А затем настанет очередь Москвы, Ленинграда, Минска и Киева, – продолжил комендант. – Россия обезлюдеет, как после эпидемии чумы. Это будет настоящая победа, подлинное торжество священной мести.
– Я лично прослежу за снаряжением боеголовок капсулами возмездия, – раздался голос заместителя коменданта. – Ровно в 18.00 мы начнем комплектацию.
– Фюрер просил меня доложить, когда боеголовки будут готовы. Вы понимаете, Пауль, какая честь нам оказана, и какая ответственность лежит на наших плечах?!
– Я понимаю. Я не подведу.
Анна постояла еще немного и побрела в свою комнату. Всё сложилось в ее голове: и приборы, и солидные мужчины ученого вида, живущие в подземелье, и дорожки для прогулок, и уходящие в темноту рельсы. Получилось куда страшнее, чем могла представить себе княгиня Дейзи. В подземелье замка сварили ужасную отраву, невообразимую погибель, угрожающую жизни миллионов людей. Анна вдруг остановилась посреди тайного прохода. А ведь княгиня и Гансик живут в Лондоне, первой цели в перечне коменданта.
– Этого нельзя допустить! – прошептала Анна. И тотчас добавила:
– Я не допущу!
Она отперла замок на решетке и впервые за многие годы припала к камню исполнения желаний. Она просила ее надоумить, просила дать силы, просила везения и удачи.
***
От кофе кровь побежала быстрее по жилам. Раздумывая о пагубном пристрастии к черному напитку, без которого он уже не мог хорошо начать день, Наум снял куртку, омыл руки, завернулся в талес и подошел к окну. Туман стоял стеной, сквозь него с трудом угадывались очертания домов.
«Вот и хорошо, − подумал он. – Ничто не будет отвлекать от молитвы».
Шло медленно, враскачку. Даже привычное состояние молитвы никак не ловилось, не говоря уже о вчерашнем полете.
Снова полил дождь, зато туман рассеялся. Наум осторожно приоткрыл окно и с наслаждением принялся вдыхать холодный, свежий воздух. Надышавшись, вернулся к молитве. Стало забирать. Сперва понемногу, а потом всё больше и больше. Спустя четверть часа пошло по-настоящему.
Слова точно сливались друг с другом. Он не успевал произнести одно, как вслед за ним тут же выскакивало второе, за ним третье, четвертое.
«Сегодня особенный день, − подумал он, не переставая шевелить губами. – То, что со мной случилось вчера и происходит сейчас, − неспроста. Видимо, Небесам нужны мои молитвы. Здесь и сейчас. И чем больше я их произношу, тем легче они идут. Это явное указание – читай еще».
Завершив субботнюю литургию, он взялся за псалмы. Перевернув последнюю страницу, Наум перевел взгляд за окно. Над Дунайцем грядой стояли тучи. Проходящий через них свет был тусклым, словно поверхность старой алюминиевой кастрюли, и это означало, что дождю не будет конца.
Часы показывали два пополудни. Ого, как быстро пролетело время. Пора приступать к дневному освящению вина и трапезе.
«Я пять часов провел в молитве, − подумал Наум. – Сейчас выпью оставшуюся водку и просплю до конца субботы. А завтра с утра – в Краков и на самолет».
Он с неожиданной для себя теплотой подумал о возвращении в Тель-Авив, о встрече с женой. Что-то изменилось в нем за время, проведенное в Цанзе.
− Но я еще здесь, − прошептал Наум. – Еще суббота, я гляжу на речку, дышу воздухом Галиции и слышу бой часов на башне ратуши. И с каждым ударом, словно с поворотом винта, удивительное вкручивается в мою жизнь.
Трапеза получилась обильной. Холодный «Бочан» легко ложился на кружки копченой колбасы, авокадо, нарезанный крупными дольками лук и располовиненные помидоры. Прочитав благословения после еды, Наум улегся в постель и прикрыл глаза, рассчитывая моментально заснуть.
Но сон не шел. В отуманенной алкоголем голове снова замаячило подземелье, сполохи света, отдаленные крики.
− Уф! Да что же это такое!
Наум пересел в кресло, положил на колени книгу Псалмов. Видимо, от него требуют продолжения работы. Но какой? Для чего?
− В конце концов, − сказал он себе, − не всё подается пониманию. Не все двери удается открыть и не все механизмы разглядеть. Скажи спасибо за то, что удалось увидеть.
Он сидел, глядя в окно, по которому стекал туман, а в голове продолжали клубиться странные видения. Зал с высоким расписанным потолком, музыканты на специальных балконах, картины, ковры, ступени, звон хрусталя. Что это, откуда, почему? На какую-то долю секунды он понимал, о чем идет речь, но тут же сознание теряло фокус.
Просидев, словно завороженный, с четверть часа, он разорвал оцепенение, раскрыл Псалмы и принялся за чтение. В первых же словах ему послышалась завораживающая мелодия. Вернее, еще не мелодия, а ее предчувствие, начало.
Он прочитал еще несколько слов и вдруг услышал. Тягучий, повторяющийся мотив, невероятной сладости и силы. Он отложил псалмы и принялся тихонько напевать. Петь он не умел начисто.
− Тебе не медведь на ухо наступил, а мамонт, − подшучивала над ним жена. Наум признавал за собой этот недостаток и не обижался. Одним из главных свойств его натуры было умение прощать себе поражения. Оно не раз спасало от уныния и депрессии после крупных провалов.
Но сейчас он не мог не петь. Мотив мягко обволок сердце, повернул его, а затем унес в неизведанную даль. Он сидел, раскачиваясь, мыча – ну, как умел, как получалось! – эту дивную мелодию, стараясь сообразить, где он мог ее слышать. И чем больше пытался вспомнить, тем яснее понимал, что нигде и никогда, эта мелодия родилась сейчас, в конце туманной субботы в Цанзе.
Его не учили музыке, он не знал нотной грамоты, да и не смог бы записать ничего в субботу. Напеть мелодию на телефон тоже было нельзя. Оставалось только запомнить.
Наум, не стесняясь, три раза громко повторил мотив и собрался пропеть в четвертый, как вдруг услышал бой часов на башне ратуши.
− Что, уже шесть? Как такое может быть?!
Он выдвинул ящик стола и посмотрел на ручные часы, упрятанные перед началом субботы. Да, стрелки показывали шесть. То есть, он повторял эту мелодию больше трех часов.
Мелодию! Да что же это такое? Она исчезла, начисто стерлась из памяти, словно не он только что распевал ее чуть ли не во весь голос.
− Анна, – он громко произнес имя. – Опять забыл про Анну! Всё, больше нельзя медлить ни минуты.
Наум встал перед темнеющим окном и взялся за чтение псалмов. Шло из рук вон плохо. Слова смотрели в разные стороны, их приходилось силой составлять в предложения.
«Прежняя легкость была подарком с Небес, − понял он. – Сейчас моя очередь потрудиться. И речь идет об особом служении!»
Наум поймал себя на мысли, что не понимает, для чего ему нужно трудиться, как проникла в его голову мысль об особом служении, почему сегодня всё идет не так, как обычно, и с какой целью его удостоили небесных подарков? Благодаря молитве на могиле праведника? Но тогда откуда у него ощущение незаконченной работы? Неужели его так гнетет обещание, данное пани Барбаре?
− Пусть псалмы, которые я сейчас прочту, будут в память Анны! – прошептал он и принялся силой собирать букву к букве, слово к слову, строку к строке.
Темнота опустилась на город. Полная луна показалась из-за туч, высеребрив поверхность Дунайца. Наум стоял, раскачиваясь перед распахнутым окном, выполняя непонятную ему работу. Порыв ветра ворвался в комнату, сдернул ермолку с его головы, поднял ее в воздух, вытащил на улицу и понес, закружил над черными крышами Цанза.
***
На следующий день без пяти шесть вечера Анна стояла за дверью щитовой, прислушиваясь и сжимая в руках пистолет Гансика. Она не вытаскивала его из коробки много лет, но он так хорошо был смазан и столь надежно ею упакован, что оказался в полной готовности.
Она стояла, боясь отодвинуть дверь. Вчера Анна решила войти и сразу выстрелить в охранника. Дома это казалось простым и понятным, но сейчас, стоя за дверью, она дрожала от страха. Чтобы успокоиться, она обратилась к Небесам. Долго просила о помощи, умоляла о чуде, толком не понимая, о чем просит.
Когда сердце перестало колотиться, а учащенное дыхание затихло, Анна стала тихонько отодвигать дверь левой рукой, держа в правой револьвер со взведенным курком. Дверь чуть отошла, и полоска света упала на циферблат часов, подаренных Дейзи. Шесть двадцать, машинально отметила Анна. Дверь медленно двинулась дальше, и Анна увидела спину охранника. Тот вдруг вскочил и грозно воскликнул:
– Кто здесь?
За секунду до того, как палец нажал на курок, Анна поняла, что он обращается не к ней. Выхватив из кобуры пистолет, охранник подбежал к двери в другом конце щитовой, распахнул ее ударом ноги и выскочил наружу.
«Вот оно, чудо!» – поняла Анна. Разбив рукояткой пистолета стекло, закрывающее главный рубильник, она ухватилась за красную рукоятку и резко опустила.
Наступила кромешная тьма. Где-то внизу раздался тяжелый удар, за ним несколько более легких, а потом понеслись истошные вопли. Охранник за дверью грязно выругался, и по щитовой заметался желтый луч фонарика. Луч искал рубильник, а значит, Анну. Она подняла пистолет, и когда охранник вошел в щитовую, выстрелила. Раздался стон, затем стук падающего тела, и фонарик погас.
Она постояла несколько минут, слушая крики, доносящиеся снизу. Затем на ощупь вернулась в скрытый коридор, зашла внутрь и прикрыла дверь, оставив узкую щелочку. Ей было очень интересно узнать, что происходит и чем это закончится.
В щитовую, неистово ругаясь, ворвался человек с фонариком. По голосу Анна узнала Штольца. Раздался щелчок поднимаемого рубильника, и вспыхнул свет. Анна тихонько потянула дверь, та мягко встала на место.
Штольц включил громкую связь. Послышались резкие гудки, а затем голос коменданта.
– Пауль, что происходит? Почему вы звоните из центрального поста управления?
«А, вот как они это называют», – подумала Анна.
– Герр комендант, чрезвычайное происшествие. Кто-то застрелил охранника и выключил подачу электричества на всем объекте.
– И что?! И что?! – голос коменданта задрожал от волнения.
– Увы, это случилось в тот самый момент, когда контейнер с капсулами поднимали из хранилища. Контейнер упал и несколько капсул раскрылось. Оружие вырвалось наружу.
– Ты понимаешь, что это значит?
– Да.
– Действуй по плану Б. Немедленно перекрой все выходы. Замкни аварийное отключение, чтобы никто не мог открыть двери.
– На сколько?
– Навсегда. Я сейчас прикажу взорвать все выходы.
– Но это же значит…
– Да, именно это и значит. Если возмездие вырвется с территории объекта, Германия вымрет вместо Англии. Тебе я рекомендую не дожидаться начала действия, а встретить смерть с пистолетом в руке.
– А что вы доложите фюреру, герр комендант?
– Операция была под моей ответственностью, и я не собираюсь от нее уходить.
Анна пошла наверх. Она была внутри достаточно долго и понимала, что зараза успела прикоснуться и к ней.
Поднимаясь по коридору, она вдруг почувствовала, как пол качается под ногами. Анна остановилась и оперлась рукой о стену. Место было знакомым, в кладке таилось небольшое углубление, именно в него Гансик когда-то вжимал ее со всей страстью молодости.
Но сейчас ей было не до воспоминаний. Голова кружилась, тошнота подкатывала к горлу. Неужели столь быстро? Если так начинается, что же ждет дальше? Теперь стал понятен совет коменданта. Хорошо, что у нее есть револьвер.
А может, ей только кажется? Надо выбраться из подземелья, вдохнуть полной грудью ночной воздух гор, и всё пройдет. Опираясь рукой о стену, царапая и сбивая до крови кожу об острые грани кирпичной кладки, Анна двинулась по коридору. Ноги плохо слушались, в голове нарастал шум, волна низкого гудения, сквозь которую, словно острые ножи, то и дело прорывались пронзительные всплески тончайшего воя.
Путь, который она обычно проделывала за минуты, занял бесконечность. Дрожа и пошатываясь на неверных ногах, Анна выбралась на террасу, успела сделать всего несколько шагов, как ее вырвало. Скрючившись, она выплескивала на желтый песок дорожки всё, что скрывалось в желудке. Рвало мучительно, выворачивая наизнанку внутренности. Ей казалось, будто бешено колотящееся сердце сейчас тоже выскочит из нее вместе со рвотой.
Приступ прошел, Анна разогнулась и при ярком свете луны увидела, что песок перед ней залит кровью. В горле пульсировала тошнота, начало следующего приступа. Она еще раз вспомнила совет коменданта и сообразила, что выронила револьвер где-то в коридоре, а возвращаться уже нет сил.
С террасы тропинка вела на утес, на котором Ганс впервые неумело ее поцеловал и откуда открывался великолепный вид на Судетские горы. Пока она добралась до площадки, ее вырвало еще два раза. Желудок был совершенно пуст, Анну рвало желчью и кровью. Промежутки между приступами становились всё короче, Анна понимала, что скоро она скорчится и будет рвать до тех пор, пока не выскочит душа.
Оказавшись на вершине, она перевалилась через перильца, раскинула руки и с наслаждением, словно возвращаясь домой, прыгнула. Ветер подхватил ее невесомое тело, и понес, закружил над Судетами, будто огромный лепесток альпийской астры.
[1] Сегодня замок называется Ксёнж.