Лет двадцать назад в Москве мы гуляли с Этгаром и его замечательным отцом Эфраимом (в молодости он был бойцом подпольного отряда и сражался с англичанами) по Калининскому проспекту. Я хотел купить им в подарок деревянную фигурку красноармейца с винтовкой, но Этгар с виноватой улыбкой отказался: «Мы не вносим в дом символов оружия…»
Александр Крюков
Кохи
Болтать он начинал без всякого повода, но если уж начинал, то остановить его было просто невозможно…
Автоматные очереди за стенами бункера раздавались непрерывно, и я начал думать, что боевики стремятся добить нас не в силу каких-то туманных политических целей, а просто из-за неодолимого желания заставить Кохи заткнуться.
…Кохи рассказывал нам, что сирийцы обучают террористов стрелять по антеннам переносных радиостанций наших связистов, поскольку возле них всегда находятся офицеры. Он клялся жизнью своего деда (который умер в Гданьске в сорок втором году), что некогда существовал вид зайцев с хвостами в форме антенн. Однако безответственная манера различных террористических групп проводить свои вооруженные акции привела к почти полному их истреблению. «Я читал об этом в детской энциклопедии», – поспешил добавить Кохи, дабы устранить у нас всякое сомнение.
Выстрелы снаружи не замолкали ни на минуту.
Цион лежал в углу, зажав уши руками. «Командир, – нудил Кохи, – я думаю, что он слушает Walkman, и это во время боя. Да и рубашка у него не заправлена в брюки. Ему можно записать замечание, а, командир?» – продолжал он на полном серьезе.
– Заткнись, Кохи, я пытаюсь сосредоточиться.
– Командир, у меня есть классная идея, как поднять боевой дух в отделении, – проигнорировал мои слова Кохи.
– Тишины, хотя бы минуту тишины, – вдруг взмолился Цион, обращаясь неизвестно к кому – то ли к Кохи, то ли к террористам.
– Сыграем в подражания, – продолжал тем временем Кохи менторским тоном, – кто из вас, парни, хочет начать?
Меир-бухарец, потерявший много крови, начал дрожать, а у нас не было даже аптечки первой помощи. «Миксер, – радостно завопил Кохи, – Бухара изображает миксер».
Цион вылетел из своего угла, подскочил к Кохи и влепил ему затрещину.
– Мало того, что мы застряли на вражеской территории, у нас нет ни радиосвязи, ни бинтов, и Меир загибается у нас на руках, так мы еще должны терпеть, как ты трахаешь нам мозги своим враньем о каких-то долбаных зайцах…
– Враньем? Ты назвал меня вруном? – прошептал Кохи упавшим от обиды голосом. – Да будет тебе известно, Цион, что я мог бы спасти вас всех – тебя, Зогара, Миксера. Но теперь… – Кохи отрицательно покачал указательным пальцем перед лицом Циона, – за это я дам вам умереть.
Снаружи продолжали раздаваться автоматные очереди, и я начал удивляться – почему боевики до сих пор не подобрались к бункеру и не швырнули нам гранату, ведь мы уже минут двадцать как не стреляем. Цион как будто прочитал мои мысли – он сменил магазин, перевел автомат на стрельбу одиночными и… влепил Кохи пулю прямо между глаз.
– Цион, ты рехнулся?! Ты же убил его, – закричал я в ужасе.
– Смотри, что ты наделал, псих ненормальный, – заорал и Кохи, который, казалось, был готов умереть, но ни в коем случае не замолчать.
Я взглянул на залитое кровью лицо Кохи и прошептал: «Это кошмарный сон».
– Кошмарный сон, – тут же скопировал Кохи мой голос, – а ты что думал, что проснулся в туристическом лагере и обнаружил, что всего лишь напустил в спальный мешок? Сукин сын застрелил меня…
Об этом спору не было: пуля раздробила ему череп, и всем было ясно, что никакое живое существо не может выжить после такого.
– …Подожди-подожди, сволочь, – продолжал скрипеть Кохи, обращаясь к Циону. – У меня дядя – подполковник в военной прокуратуре, и я еще увижу, как твою мамашу покажут в вечерних новостях после того, как ты схлопочешь пожизненное.
Он всхлипнул, свернулся в клубок в своем углу и наконец-то начал вести себя как мертвый.
Цион был на грани истерики, и мне стало ясно, что нам нужно сдаваться. Я выбрался из бункера, размахивая испачканной в крови белой майкой, которую снял с Меира, продолжавшего дрожать. За мной, несколько согнувшись, вылез Цион; его взгляд бессмысленно блуждал.
Сначала я никого не увидел, только антенну их радиостанции, торчавшую из-за песчаной дюны. Но уже через мгновение я понял, что это не р/с – из-за дюны вышел заяц с хвостом в форме антенны, державший дымящийся «калашников».
– Ребята, – закричал заяц, обернувшись к своим, – мы облажались – это израильтяне.
Еще три зайца вышли из-за дюны, они прыгнули в джип и укатили.
– Не могу поверить, – ошеломленно прошептал Цион, – заяц говорит на иврите.
Мы вернулись в бункер, и Цион легонько потряс Кохи за плечо:
– Кохи, извини, что назвал тебя вруном – такие зайцы действительно существуют, прости и за то, что застрелил тебя.
– Да ладно, – ответил Кохи, – нам всем пришлось несладко.
Меир продолжал дрожать.
Кохи 2
Циона выпускают через две недели. Он уже пригласил нас на вечеринку к себе в кибуц. Кохи посоветовал мне придумать какой-нибудь предлог, чтобы не ходить. «Все кибуцники – каннибалы, – нес он чушь по своему обыкновению, – они там без разбора едят один другого. Если бы они не были такими скрытными, это давно бы уже выплыло наружу. Тебе только не хватает, чтобы кто-нибудь из них, подпив, вообразил, что ты – секретарь кибуца, который достал его дежурствами, и – бац! – ты уже находишься в желудке какого-нибудь жирненького мапайника»[1].
После инцидента в Южном Ливане Кохи стал просто невыносим. Чего стоил один только случай с этим письмом командиру батальона.
Первые недели после той истории в Ливане Кохи обычно слонялся по территории базы, засовывая и вынимая из дырки в голове палец, и кричал: «Я умер, вот это да… Я умер». Повар Шломо, когда увидел его, упал в обморок, а потом подал командиру роты рапорт по форме 55, в котором написал, что не может служить в одном подразделении с трупом, поскольку он из рода коэнов. После того, как комроты Акива немного успокоил Шломо и потребовал от Кохи прекратить его штучки, тот подал официальную просьбу командиру батальона с требованием, чтобы его признали погибшим в бою и в этом статусе освободили от нарядов и дневальства.
У комбата Амихая, когда он прочитал просьбу Кохи, чуть крышу не сорвало. Он написал на Кохи рапорт начальству о неподчинении или что-то в этом роде. Дисциплинарный суд выписал Кохи четырнадцать суток гауптвахты, и тогда его совсем понесло: «Ты не знаешь, с кем ты связался, у меня есть кореш – писатель, ты еще заплатишь за это». Йони-сержант и я должны были почти силой вывести Кохи из зала суда, до того он разошелся. Комбат Амихай попросил меня сообщать ему обо всех странностях в поведении Кохи.
Два дня спустя, как его выпустили с гауптвахты, Кохи намазал джип разведотделения арахисовым маслом, утверждая, что это собьет с толку верблюдов противника. Амихаю я об этом не сказал ни слова. Мне что, нужны проблемы? Кохи может сделать так, что и мое имя будут писать с ошибками.
Сегодня он печально рассказал мне, что от имени взвода послал венок с черной лентой родителям Меира-бухарца. «Я так по нему скучаю», – прошептал он и смахнул набежавшую слезу.
– Но Меир ведь не погиб, его только признали негодным к строевой. Сегодня он возит какого-то штабного подполковника, – напомнил я Кохи. Но тот отказывался утешиться.
– Прекрати плакать, Меир жив, – я с силой потряс Кохи за плечо.
– Ну, жив он, жив – и что? – всхлипнул Кохи подавленно. – Было бы гораздо лучше, если бы он погиб тогда в Ливане. Штабной водила, – процедил Кохи с презрением. – У этих бухарцев нет ни капли чувства эстетики. Тебе нужно было придушить его до того, как пришел БТР, чтобы забрать нас.
– Кохи – это сокращенно от чего? – попытался я сменить тему беседы.
– Кохи – от Кохава[2]. Мои родители всегда хотели девочку, – Кохи действительно переключился. Он закрыл глаза и уселся поудобнее. Я почувствовал, что он собирается запеть. Иногда он ведет себя так. Вообще на него сильно действуют арабские фильмы.
«Я не был любимцем отца –
Он меня бил без конца.
При виде сынка он кричал –
Засранец о дочке мечтал…»
Я уже знаю, что его песни затягиваются более, чем на час, а в середине он еще и танцует. Я больше не мог этого выносить и отправился к Акиве поговорить о переводе. А он показал мне заметку в газете, где писали о Ционе, который был объявлен пропавшим без вести. «Исчез, будто его земля поглотила», – прошептал Акива и многозначительно подмигнул мне. Я пошел в нашу палатку и завалился на койку, как был – в одежде и ботинках. Укрылся одеялом и закрыл глаза, пытаясь заснуть.
Ночью я снова увижу во сне, как Кохи вступает в Иностранный легион, а все алжирцы проходят гиюр и переезжают в Израиль. Всегда одно и то же.
Кохи 3
На вечеринке по случаю демобилизации Кохи мы подарили ему книжку Этгара Керета «Трубы».
– Дерьмовая книга, – скривил Кохи физиономию, – кроме двух… извините, трех рассказов всё остальное – мусор. Сегодня каждый идиот может выпустить книжку в каком-нибудь крошечном издательстве и потерять на ней кучу денег, и всё это в силу инфантильного заблуждения, что однажды у него выйдет что-то стоящее.
Честно говоря, Кохи в целом прав, и единственная причина, по которой Акива купил книгу, была та, что ее уценили.
– Ты знаешь, Зохар, я лично знаком с этим Этгаром – такой слабак, делает всё, что я ему говорю, хочешь посмотреть?
– Отвяжись, Кохи. Давай поедим торта и будем закругляться, уже совсем поздно, – взмолился я.
– Ладно тебе, Зохар, это все-таки моя вечеринка, дай немного повеселиться. Смотри, как я его сейчас приложу.
Кохи начал ходить по потолку и разрушать единство времени и действия с помощью всяческих злодейских уловок.
– Будь другом, Кохи, прекрати. В конце концов, это дорого нам обойдется.
Кохи продолжал намеренно разрушать последовательность сюжета.
– Не волнуйся, Зохар, этот Этгар – ботаник, я знаю его не первый день, он не испортит нам…
Рассказ обрывается на этом месте. Когда я спросил о причине этого у автора, Керет засмеялся и сказал, что Кохи вышел из его власти и начал огорчать своего создателя, поэтому серия о нем была прекращена буквально на полуслове (А.К.).
[1] Мапайник – член левосионистской партии МАПАЙ (Объединенная рабочая партия). Большинство членов кибуцев в Израиле долгое время составляли члены левосионистских движений и партий.
[2] Кохава – женское имя, означающее на иврите «звезда».