Моя Италия. Мой Рим и мой Неаполь
Земную жизнь пройдя до половины,
я очутился в сумрачном лесу.
Данте
…Я ощущаю насыщенность. Насыщенность всем.
Годами жизни – мне пятьдесят с чем-то лет. Насыщенность радостями… Дарами (и ударами) судьбы. Успехами – как в прозе, так и в козырях жизненной игры. Выучилась на риэлтора и поняла, что могу продавать объекты недвижимости, и что людям интересно их через меня осматривать и приобретать. Однажды увидела, как жестко спорят спецы насчет своих процентов, когда нечто было продано совместными усилиями. И тут мне надоело с ними сотрудничать. Я поигралась с недвижухой так же, как играюсь со всем в своей жизни. И наигралась вдоволь!
А в следующий момент созрела для путешествия на юг Италии (а спустя пару лет и на север, на пять итальянских и швейцарских озер). Просто взяла и полетела с группой хороших людей в Неаполь, чтобы оттуда исследовать амальфитанское побережье. Позитано, Капри и Анакапри, Сорренто, Помпеи, Кампи-Флегрей. Подружиться с Везувием. Да, именно так, Везувий стал моим славным дружком: я даже там выкопала кувшинчик, под вулканом, теперь он радует меня, я поставила в него сорванные около Тибра веточки.
1
Утро в Сорренто.
Наш отель назывался «Везувио», он около городка Сорренто.
Сорренто сам по себе мираж. Отвесная древняя природная стена, провалы с плеском моря, а по верху – человеческая жизнь, площади. Народ гуляет и поет.
Проснувшись в темноте, пробираюсь на выход – с балкона увидала, как дремлющие холмы окружали отель и прочерчивался анфас Везувия в дымке небес, еще синеватых, слитых с морем в свинцовой тяжести ночи. Птички выводят робкую руладу, пробуя голос. Апельсиновые рощи трепетно роняют плоды на сетку. Мандарины спят вперемежку с золотыми тыквами в рост младенца.
Вот! Здесь бы подвесить интригу: жена раввина в кого-то влюбилась и ускользает на свидание… Но нет, всё кошерно. Никуда я не пробираюсь тайком, всего лишь ищу сосуд для омовения рук. Кружку либо стакан – в номере не обнаружила, наверное, найду в столовой… Но пластиковой посуды здесь не держат принципиально.
Спускаюсь в лифте, слышу голос: «Пиано дуо, пиано уно…»
Этаж второй, этаж первый… Пиано – это, стало быть, этаж! Пианино здесь ни при чем!
Однако пианино, точнее, рояль – белым лебедем стоит как раз передо мной. За ним – горы в окне. Балкон стоит закрытый. Закрыты и двери ресторана.
Прохожу к спящему белому роялю, который на пиано уно, а за ним – спуск в туалетные комнаты ресторана.
Служитель в форменной фуражке и с галунами, молоденький, удивлен моим приветствием («Скузи, о бизоньо»[1] – и не договорила, что именно «бизоньо») – захожу в зеркальные помещения и… опять сворачиваю, ища, как бы выйти на большой балкон…
Ну, как ему объяснишь, что просто нужен стаканчик?
2
Озираюсь с высоты балкона… Слева у меня Везувий, справа – Амальфитанский берег, передо мной – Тирренское море, Неаполитанский залив. Рощи оливковые, рощи священные. Из отеля выйти никуда невозможно, только добираться до центра («чентро!») Сорренто на шаттле.
Вышла на узенькое темное шоссе. Шоссейка – полтора метра с двусторонним (!) движением сумасшедших водителей, которые ездят по указаниям самострельного семафора, торчащего прямо в скале. На семафоре два цвета, красный и оранжевый.
Человеку там не место, одну туристку задавило этим летом. Нас никто не предупредил, и я уже вчера вечером там лазила, но поняла, что дорожка чертовски непешеходная. Хотя море рядом, море дышит, море чувствуется, но оно недоступно, пока не наступит утро и не пойдут шаттлы. Водитель шаттла Луиджи. Но это всё после восьми утра.
Сейчас всего пять часов, ночь еще не ушла из мандариновых садов. И мне нужна кружка для омовения рук. И я захожу в туалетные комнаты при ресторане, но понимаю, что за кружкой нужно подняться снова на тот этаж, где белый рояль и барная стойка. На стойке стоят фужеры. Мне нужен (Гугл вновь подсказал итальянское слово: «о бизоньо»!) фужер либо стакан. А если меня снова увидит этот очередной Луиджи в галунах? Он будет ржать. Тетка в пять утра снует около барной стойки и утаскивает фужер!!!
…За огромным окном светает, и я вижу весь залив. Мне так хочется молиться. Но мне всё же нужна кружка. В голове выстраивается фраза – «О бизоньо уно кружка» для утреннего омовения, синьор. Думайте, что хотите.
И я двинулась к барной стойке, отражаясь сразу в четырех сияющих зеркалах у камина…
3
Я схватила фужер с зеркальной стойки бара, спустилась к раковинам, наконец-то совершила омовение рук. Сразу сложился сам собой стих в голове:
Ищем кружку, встали рано,
едем, едем в Позитано!
Да. Ведь сегодня у нас запланирован выезд по серпантину в горный городок над морем – Позитано.
Иду на завтрак. Наша кошерная столовая – в противоположном конце от обычного ресторана отеля, у нас свои официанты (один из них Гаэтано), свой повар (снова Луиджи). Ответственный за кошерность – Томер, руководитель группы – Эцион. Гид – Авнер. Не описываю сейчас их характеры и физиономии. Я слишком любопытна в отношении еды: что нам приготовили? Чем таким нас удивят?
Но еще любопытнее, где сидеть, с кем сидеть? Я никого из группы не знаю, кроме бриллиантового дельца Лейбуша с супругой Рейзи. Я усаживаюсь рядом с ними.
Тут приходит утренний Луиджи и показывает на меня Гаэтано, ржа, что я с утреца отметилась в мужском туалете. Гаэтано смущен и приказывает ему замолчать. Но они уже успели похихикать. Это – итальянский характер. Немецкие служащие в отеле где-нибудь в Австрии вряд ли бы стали высмеивать религиозную туристку. Но итальянцы веселый и открытый народ, я люблю эту черту, пусть поржут с меня, честно, – мне не жаль, что этот забавный случай произошел. Интересно, где и как омывал руки бриллиантовый Лейбуш? Вообще, кроме меня, никто ночью не воровал фужеры с барной стойки? Как же они мыли руки? Из Израиля, что ли, кружку привезли? А пластиковых стаканов здесь не выдают принципиально.
Наконец нашла чашку. На ней написано: «Vesuvio». Очень захотелось ее украсть. Но зачем? Можно же ее сфотографировать… Пила кофе каждый день там из такой милой чашечки. Вулканической, кофе – словно лава.
Лава напомнила слово «Лав»…
…Полдня мы бродили, как зачарованные, по округе Позитано. Справа – морские склоны и обрывы, живописные до умоисступления.
Здесь прозой продолжать нет смысла,
во мне вся логика зависла,
и появился белый стих.
Подключаю рэп.
…Слева – шофера на перекуре под горою,
молодежь, мотоциклисты, из баров,
вышедшие на солнышке погреться баристы,
девчонки в коротеньких юбочках,
собака, которую все тормошили охотно,
и туристы,
пообедавшие весьма плотно.
Глаза разбегаются на мини-лимончелло,
на платьица, рубашечки, сувенирчики,
всего полно до Азазелло,
и я бы охотно купиЛЛа:
и этот в гору встроенный домик, и виллу.
И вот эту часовенку-капеллу –
с лимонной рощицей для лимончелло.
И вот этот балкончик,
и этот изящный с духами флакончик.
А еще почтовый ящик в виде герба Позитано,
где всегда горные сумерки в ущелье,
и чувство, что еще совсем, совсем рано.
Я потерялась в Позитано,
мне было всё родным и странным…
Бродить пошла меж магазинов,
в вершины глядя, рот разинув.
Там птицы в полдень, будто утром,
поют и свищут,
по ущельям, средь облаков,
гнездовий ищут,
и над головами у таксистов
с веселым мелодичным свистом
канают по небесным тропам…
Европа? –
тоже мне Европа,
аулом горным назову я Позитано,
ведь даже в полдень облачными окружен горами,
темными,
как будто утром ты проснулся рано-рано.
4
Помпеи, Геркуланум и Везувий.
Гуляем мы возле Везувия –
красиво здесь все до безумия…
Бедняжки люди, что в Помпеях
застыли в гипсе,
вулкан взорвался. Пеплом занесло вас.
Лишь Плиний старший что-то там писал
и к Плинию же младшему воззвал,
описывая гриб, взрывную силу,
и то, как ядом быстро заносило
всю Стабью, Геркуланум и Помпеи,
смертельной лаской население лелея.
Кстати… На картине К. Брюллова «Последний день Помпеи» присутствует историческая личность – Плиний-старший. Плиний, гласит Википедия, служил в армии на северной границе Римской империи, а после возвращения в Рим занялся литературной деятельностью. После прихода к власти императора Веспасиана, с сыном которого Титом он служил, был призван на государственную службу. В 70-е годы Плиний исполнял обязанности наместника в провинциях и командовал флотом в Неаполитанском заливе. В 77 или 78 году издал «Естественную историю», посвятив ее Титу. Погиб в результате извержения Везувия.
Везувий взорвался на девятый год после того, как Тит разрушил еврейский Храм единого Г-спода.
А до этого были крито-минойские и всякие другие цивилизации, которые там себе прекрасно обживались, скорее всего.
Дымчатым Везувием в утренней прохладе восхищались,
и действительно, почему бы не восхищаться.
Ведь ему еще аж когда! – в далеком 79 г. новой эры –
предстоит взорваться.
До этого лишь чуточку дымился. В вода́х прекрасных
безымянного тогда еще залива
подножием своим омылся…
На вулканической земле быстрее мысль
стремится,
она бежит, она резвится,
вулкан поет – там в жерле закипает вдохновенье,
готовя людям лавы нисхожденье.
Там плодородна почва, минералы.
Богатством блещут кварцы и кристаллы…
5
Историческая справка: Тит разрушил еврейский Храм и точно спустя девять лет после этого получил по заслугам. Вулкан взорвался и засыпал пеплом провинцию Кампанья, личные владения данного семейства.
Тит был молодым императором, который жаждал доказать отцу – Веспасиану – что он сможет справиться с последствиями катастрофы. Начал строить Аппиеву дорогу для того, чтобы подвозить стройматериалы для восстановления области, пораженной вулканом. Пеплом с ядовитым содержанием была засыпана вся округа Помпей и Геркуланума – занос был высотой семь метров. На тысячу семьсот лет вся территория оказалась погребенной. На ее поверхности развивались уже другие деревни, поселения.
В XVIII веке (спустя восемнадцать веков после извержения) начались раскопки, но сначала сообразительные жители залили гипсом через отверстия всё, что находилось внизу, чтобы сохранить очертания артефактов, погибших людей и животных. Потом по ним провели реконструкцию и создали мемориалы в Помпеях и Геркулануме. Но Везувий не успокоился! Последний раз извергался в 1944 году. При Муссолини.
Удивительную надпись на стене обнаружили археологи в Помпеях, служивших основным центром удовольствий Южно-римского региона. Еврейский раб был возмущен развратом патрициев и видом бань, все чувства услаждавших. И нацарапал – пока никто не видел – на стене ученый раб слова – Содом и Аморра! – прокляв тех бездумных полуживотных, что, разрушив Храм еврейский, навеки обязались лишь спускаться, лишь вниз катиться и величия лишаться.
И медленно, величественно взорвался вулкан… И спустя восемнадцать веков открыли сокрытое и нашли на стенке здания ту надпись «Содом и Аморра». Найдена на улице Изобилия, где как раз были дома «красных фонарей». Об этом нам поведала гид Франческа, пока мы брели за ней с наушниками по развалинам…
Помпеи жители! Наушники в ушах.
Через наушники
слышны мне ваши вопли.
Кричат дома,
кричат проспекты,
безмолвным криком дворики полны.
– Коровы, как пишут историки, за неделю до извержения вулкана вели себя необычно, однако никто не задумался об этом, – рассказывает Франческа.
О град имперский, перестань кричать.
Уйди в безмолвие.
На площадях твоих и камни вострепещут.
Но видели они
во снах, наверно, вещих:
неделю до того, как всё изверглось,
вели себя престранно все коровы,
а вы не поняли
коровье слово.
- Мой Неаполь и Казерта
Неаполь – город греческий, достойный описания, для этого начнем с его исконного названия: Нео-Полис! Нов-город! Типа, новый.
Ничего себе новенький! Его новизна измеряется простым способом… Он возник 2400 лет назад как греческий городок, а ныне он такой многослойный, что нет ему пределов и конца. Есть Неаполь надземный и есть – подземный. Тот, что под почвой, я не посещала. Мне хватило музейных фильмов о нем. Жуткий, с черепами в виде складированных безделушек. Город-склеп.
Но тот, что красуется на поверхности, – приморский безалаберный красавец, – мне близок. В нем что Мадонна, что Марадона – тот же культ. На каждой улочке представлен. Не в обиду всем итальянцам…
Неаполитанское королевство было вполне себе королевством: настоящий король Карл III, он же почему-то VIII, стал потом монархом другой страны, дворец свой под Неаполем забросил. И это так мило – он отстроил его, чтобы переплюнуть Версаль, в пику Бурбонам, а потом просто забросил.
И дворец этот называется – Казерта. Каса – по-итальянски «дом», а Казерта – вероятно, «Домик»… Ну конечно, домик, если смотреть его после Эрмитажа, то, может, и Домик, а так вообще огроменный дворцовый комплекс. И выцветшие гобелены, и сумасшедших размеров стены. Портики и колонны, фасады и фронтоны. Всё какое-то ненужное и оттого еще более потрясающее. Роскошь монарха: загубить столько денег и людских ресурсов и потом даже не удостоить своим пребыванием сей уединенный уголок. С дичайшим парком, с пещерой Пана, с родниками и источниками древних нимф, с растительностью буйной и прекрасной.
Где дали мне велосипед,
чтоб по дворцовым паркам покататься…
Еще мне нравятся кварталы Стабья,
где полицейские ни ночью и ни днем
боятся даже близко тусоваться.
Последний день в Италии. Рим.
Громадой навалился на меня…
РИМ.
Мы о тебе еще не раз поговоРИМ. РИМ.
Кумира мы себе не сотворим. РИМ.
Ты так прекрасен, ты неповтоРИМ. РИМ.
Ты – просто классика, ты суверенный,
ты самоуверенный, неторопливый, в Тибре отраженный,
взбегающий в полукольце дерев, сплетенных
в вышине ветвями с желтизной,
ты – Рим,
тебе положено быть Римом,
и небу страшно, что его ты вдруг достигнешь.
Возвышенный, о Рим.
Не закурить ли на мосту твоем, о Гарибальди,
что подчинил тебе, мой Рим,
все области Италии покорной…
И не воспеть ли гетто, синагоги,
и не проклясть ли римские дороги,
по коим бедняки влачились, жалки и убоги,
рабы рабов,
…сновидцы снов,
…в изгнанье иудейском.
Сочту ярмо твое злодейским.
Не восхищусь ареной Колизея,
с воздушной высоты в полете на него глазея.
Прощай же, Рим. Мы уж летим –
лишь сверху на тебя воззрим.
На Тибра свернутые кольца. На Пантеон.
На Форум. На толщину строений и колонн.
Ты обречен величию, ты вечен.
Ты так божественен и так бесчеловечен.
(Октябрь, 2022)
- На озерах. Альпы
Спустя двухлетие «короны» отправилась на осмотр пяти итальянских и швейцарских озер. Доверие мужа сказалось в том, что он меня отпустил одну на эти озера. Подружки для поездки не нашлось. Ну, собственно, вся группа состояла из женщин и девушек разных возрастов, и все они в какой-то мере со мной дружили.
Sirmione… La Garda…
Сирмионе был первым пунктом наших прогулок: замок, дворец, заросли бугенвиллеи, вода озера Ла Гарда, неутолимая жажда фотографировать дивные уголки… Купила туфельки, вышитые камешками. Да, собственно, это было последнее лето, когда мои ноги еще ходили, служили мне – без боли в коленях. Я резвилась. Пробовала говорить по-итальянски. Искала квартиры-заброшки на предмет риэлторского интереса. Обнимала красивых собак, тут люди дружелюбные, и вальяжные собаки любят, чтобы их приласкали. Какая работа у туриста? Собрать себе сэндвич с завтрака на весь день до ужина? Красиво одеться? Не потерять ничего по пути? Ну, с этим я справилась.
Преуспела я в основном в чарующих фотоснимках, сумела передать ощущение буйной природы и трогательной красоты каждого открывшегося мне уголка. Это продолжалось и в Альпах – Монте-Роза, Макуньяга, Сен-Готард, Симплон, и на озерах: Тан, Лугано, Лаго-Маджоре, Комо, Ла Гарда… Вся красота мира была с нами, была для нас. Альпийские луга манили и звали. Если бы муж был там со мной, он бы видел меня счастливой. А так меня видели счастливой только повар кошерной кухни и ответственный за кошерное питание (ну, и экскурсовод наш). Кокетничать и играть было не с кем. Не будешь же при этих ответственных лицах прыгать и резвиться.
Но я всегда найду себе приключения. Вы же меня знаете.
У меня во время дискотеки сильно устали глаза от линз, и я рано пошла к себе наверх спать. И хорошо сделала! Ибо горный альпийский поселок не выдержал напора еврейской музыки и тридцати теток в буйной пляске, и около полуночи им вызвали полицию! Сонный городок протестовал, израильтянки и вправду обнаглели… Но моя линза, одна, застряла где-то сбоку глаза, и мне три часа не удавалось ее выковырять. Наутро я встала с красным глазом и пошла по поселку искать аптеку, чтобы купить «Анти-фламматори» – капли от глазного воспаления. Меня встретил наш машгиях и любезно довел до аптеки, купил мне капли. Мы их закапали. Но получилось, что я вот-вот пропущу поход вместе с группой к станции канатной дороги! Так что он меня проводил и туда. А поскольку он холост, а я шадханит, то есть сваха, то мне было с ним о чем побеседовать.
Короче, на канатку я пришла уже опять счастливая, ибо мне вполне хватило внимания молодого человека, который везде меня сопровождал. Да и глазик мой выздоровел! А после дискотеки у всех наших были в любом случае глаза красные. Что особенно заметно было при подъеме на ледник!
Потом нас подняли еще выше, на три тысячи метров, и мы в кедах и босоножках пошли по корке льда. К границе Италии со Швейцарией. На этом горном альпийском перевале евреи спасались, переходя в нейтральную страну. Есть музей, где об этом ведется документальное повествование. Человек сто двадцать девять спаслось, так я помню. В деревне Макуньяга даже существует дом, на котором табличка – Байта Эстер, 1941 год. Вообще слово «Байта» – на языке местного племени Вельцеров – означает дом летний, типа дачи. И так на многих домах здесь написано именно ивритское слово «байт», в вариации – «байта». Откуда в языке швейцарского кантона Тичино столь значимое слово на иврите?
Поехали на золотой промысел…
Возле водопада, при входе в рудники, где добывали драгоценные и полудрагоценные камни и где нашли золотоносные жилы, стоит выточенная статуя, деревянный старец, накрывающий правой рукой глаза – словно при молитве «Шма, Исраэль». Купила ожерелье из чистейшего беловатого кристалла округлой формы с переливами.
На скамьях и стелах в Симплоне – надписи «Слушай небо! Прислушайся к Небесам!» («Аскольта эль Чьелло!») глубоко взволновали меня.
Я вся была во власти природы, мощного воздействия Альп, пропастей, круч, водопадов. Знала, что меня здесь любят, помнят, что была уже тут в качестве кого-то. Но не Наполеона, конечно, и не Муссолини. И не Гарибальди. Но, может, душа моя была в г-же Жорж Санд, гулявшей в Альпах и в Тироле в мужской одежде ради прикола? Или я – это горный зверек, лазавший по скалистым мшистым склонам? В общем, мне всё равно.
Я просто – знаю.
Я тут была и ветром, и водой.
Отсюда родом смутное сознанье.
Во мне шевелится твой дух сквозной,
твоей любви неясное признанье.
…В Верону мы прилетали и из Вероны же мы улетали. Но Верону нам ничуть не показали. Джульетта на балконе и Ромео: о вас навскидку врать я не сумею. Я не встречала и не чувствовала вздохи на их мосту, который вовсе, может, не в Вероне, а может, даже и в Венеции, с ее запахом стоячей воды и специй.
И послевкусие осталось итальянским. Приеду вновь! Судьба подарит шансы.
[1] «Простите, мне необходимо…» (итал.)