Усмешка города
***
Всё кстати и некстати,
и ветер, как чумной,
и ты сказала: «Хватит
беседовать с луной».
И высыпали звезды,
как точки и тире.
И снова ночь морозна,
но скоро быть заре.
И облаком надутым
повелевать слегка.
Оно летит маршрутом,
неведомым пока.
Осенней позолотой
покрылись все леса.
Несбывшейся свободой
трезвонят голоса.
Воображенья стаи
порхают в небесах,
как молнии блистая
в твоих больших глазах.
Эпох прошедших тени
колышутся во сне,
и вдруг твои
колени
на белой простыне.
***
К старенькому ребенку ходит кошка,
жалобно мяучит у дверей.
Старый ребенок говорит ей: крошка,
рыбку положу в твое лукошко,
а еще укроп и сельдерей.
Я глаза закрою и увижу,
как в печальный предвоенный год
прадед мой ступает по Парижу,
кошка эта рядом с ним идет.
Дочери его несутся следом
более семидесяти лет,
будто бы подхваченные ветром,
а потом внезапно гаснет свет.
***
Моя еврейская родня,
благослови опять меня,
лиши веселого нахальства
и коронуй скорей на царство,
где гном скрипач, а домовой
меня зовет к себе домой.
Бокалы пенятся шампанским,
вишневка по усам течет,
меня к себе опять влечет
совсем не ток крови дворянской –
моя еврейская родня
сегодня чествует меня.
Мужчины, как всегда, суровы,
а женщины пленяют взгляд,
летают надо мной коровы,
небесный, верно,
ищут клад.
Моя еврейская родня,
люби меня и пей до дна.
Я слышу дедушки Бориса
отменный тост, за ним другой.
Как все прекрасны эти лица,
ты с ними рядышком постой.
Моя еврейская родня –
свет звездный на закате дня.
***
Облако рисует сказочный город,
необыкновенный город у Черного моря,
а для его воссоздания нашелся внезапно
повод –
дождь отзвучал, нет больше печали и горя.
На улице Дерибасовской заполнены
все кафешки,
дороги не имеют рытвин, кругом
яркие краски.
И у этого города яркая усмешка,
как у королевы из андерсеновской сказки.
***
Я буду кочевать – мне город надоел,
я буду ночевать, где ночь меня застанет.
Любить тебя – благословлять удел
той музыки, которая не грянет.
***
Записываю музыку Тебя,
и оживает вновь на нотном стане
та женщина, с которой вместе я,
и та, которой я совсем не равен.
Записываю мук твоих я дрожь,
похожую на дрожь, и аллилуйи
твои, когда ко мне во мгле несешь
свои бесчисленные поцелуи.
У них всегда особенный язык,
но мне его значение не важно,
когда к твоим губам приник, как тик,
а ты опять наивна и отважна.
И вновь во мне, как формула дождя,
звучавшая вновь на второй октаве,
одна, одна лишь музыка Тебя,
которую отринуть я не вправе.
***
Я родился на улице Прохоровской
в 50 году.
И евреи всю жизнь окликают меня
сквозь свою тоску и беду.
В 41 году их ведут на убой
и на всех незримая цепь.
Эта улица Прохоровская, как боль,
вновь берет меня на прицел.
И на улице скорбный плач,
и его вовек не пройти.
Дирижирует страхом Вечный Палач,
нет удачи на этом пути.
И поникли деревья, и облака
потеряли небесную спесь.
И века будут петь здесь наверняка
долго-долго предсмертную песнь.
Отвернется солнце от жутких глаз
и захныкает, как дитя.
По дороге этой ходили не раз
Молдаванкою
ты и я.
Отвернулся от этой колонны бог
и не видно его лица.
А война продолжает чеканить слог,
низвергая тонны свинца.
***
Ко мне приходит папа мой Иосиф,
врачующий тела и души многих,
подарков не берущий никогда.
Мы с ним бредем Одессою весенней,
где вновь сирени величавый запах,
где можно заблудиться, но без папы,
а с ним опять спокойно и легко.
Вот мама Рая около фонтана,
вот мамина фантазия гуляет,
как маленький теленок беззаботный,
как собачонка или кенгуру.
Спешит к подруге моя тетя Лида,
и говорит она: «Привет, Иосиф,
могу с собою Гарика я взять».
У тети Лиды славная подруга,
красивая и мудрая, как книга,
где множество опасных приключений,
как жаль, что этой книги не читал.
И тетя Лида далее бежит,
а мы садимся на скамейке в сквере,
и я сонет читаю наизусть,
хоть и не знаю никаких сонетов.
И папа говорит: «Как хорошо!»
И облако кричит: «Я рядом с вами!»
Как я люблю и папу, и Одессу,
и маму Раю, и ее сестру,
но более всего на этом свете
люблю весенний дождь над Молдаванкой.