Два Бима
Рассказ щенка
Посвящается памяти Гавриила Троепольского и его бессмертного героя.
Двух Бимов вижу я перед собой…
Д. Копелиович. Два Бима
(стихотворение из книги «Бимовение»)
Меня зовут Бим. Точнее, у меня есть полное имя, что-то такое: Кесем Ми Энди, до конца не помню, да и выговорить не могу. Это имя (я имею в виду второе, невыговариваемое) из-за того, что я породистый: колли, цвета «голубой мрамор». Так мой Хозяин Дим-папа говорит. Породистый так породистый – я не возражаю, лишь бы любили.
Скажу вам откровенно, жаловаться мне не на что. Меня любит вся семья, а младший сын Хозяина по имени Йех-Йех называет меня ласково Шамен. Не знаю, что это значит, но, наверное, что-то хорошее, хотя Дим-папа каждый раз возражает Йех-Йеху: «Ну, почему сразу Шамен?» А Йех-Йех смеется. А еще есть Ханочка, она, как и Дим-папа, говорит со мной ласково-ласково, и мне сразу становится так хорошо – начинаю вилять хвостом, не могу остановиться. Она зовет меня Бусинкой. Затем Хелечка: она как войдет, так сразу говорит мне: «Кушкуш». Благозвучно и смешно. Иногда появляются Тамик с Сари: они новых имен не придумывают, но я им всегда радуюсь – с ними так хорошо играть.
Затем мама. Ну, когда я только слышу это слово, у меня в душе всё сразу петь начинает и дух захватывает. Мама – это чудо. Большая, мягкая и ласковая. Даже когда она меня расчесывает (а это, скажу я вам, не самая приятная процедура), получается как-то нежно. Я мычу, как теленок, и пытаюсь сказать «ма-ма». Если бы я мог, я бы ей стих посвятил (мы с Дим-папой что-нибудь вместе сочиним).
Мама называет меня Бимушем, Подлизой (это когда я ее облизываю), а иногда Маленьким вонючкой. По-моему, очень ласковое имя, но Дим-папа почему-то и против него возражает. Говорит: «Он не вонючка, от него исходит один аромат». Не знаю, что такое «аромат». Впрочем, и что такое «вонючка», тоже не знаю. Ну а Дим-папа… Уж не знаю, за что он так меня любит. Просто фонтан любви. Всё время говорит, что мечтал обо мне всю жизнь. А сколько имен он мне дает… Любвенок, Леопардик, Лисенок, Зайчик-побегайчик, Солнечный зайчик, Солнышек, Педигренок, Дружик, Мальчик, Малыш, Аристокрас и что-то совсем длинное – Белое солнце пустыни. Тоже, наверное, породистое. В общем, фонтан имен.
Дим-папа со мной играет, гуляет, учит меня всяким фокусам, терпение во мне развивает, в футбол и в прятки играет, бегает, кормит. Иногда, правда, сердится. Это, когда я лаю на других псов или на уборщиков с тележками. Или когда с земли что-то в пасть беру. За дело, конечно, сердится. Говорит, что я веду себя не-ин-тел-ли-гент-но (уф, выговорил! Что у людей за язык – мучение какое-то!). Но я почему-то не могу себя сдержать. Правда, сегодня, сдержался и не стал напрыгивать на уборщика. После того, как Дим-папа строго сказал раза три: «Нельзя!» Хвалил потом за терпение.
А иногда мы ходим в гости к бабушке с дедушкой (каждый йом шиши перед шабатом, а бывает, что и в будни). Я их очень люблю. А дедушка даже разрешает мне на себя запрыгивать и лизать его в лицо. Бабушка почему-то этого не любит. Похоже, побаивается. Хотя чего меня бояться? Разве я страшный? Но раз так, то я с ней веду себя ин-тел-ли-гент-но (вот!). Когда мы к ним заходим, Дим-папа называет меня еще двумя диковинными именами: Главврач и Терапевт. Вот что значит порода!
Ну в общем, что сказать о моей жизни? Повезло мне, конечно, крупно. Не всякому псу столько любви достается. Впрочем, что это я всё о себе да о себе? Не для этого я начал вам рассказывать. История со мной приключилась поразительная. Хотите верьте, хотите – нет. Вот я вам ее и расскажу.
История тоже с именем связана. С главным моим именем – Бим.
Случилось это несколько дней назад. Мы с Дим-папой гуляли в нижнем парке, рядом с вади. Дим-папа, как обычно, скомандовал мне: «Сидеть!», а затем спустил меня с поводка. Таков обряд. Затем Дим-папа покидал мне перетяжку, а я за ней пару раз сбегал и принес Дим-папе. Потом мы поиграли в догонялки – Дим-папа кричит: «Я поймаю Бима!», а я от него убегаю. Это наслаждение: несешься, и ветер свистит в ушах. Дим-папа весело смеется и делает вид, что ловит меня.
Поймать меня он, конечно, не может. Сколько раз я пытался объяснить ему, что бегать надо на четвереньках – так гораздо быстрее. Но Дим-папа, как и другие люди, бегать на четвереньках не умеет. Он произносит чуднОе слово «эволюция» и говорит, что люди не так развиты, как собаки.
После беготни Дим-папа потренировал мое терпение. Это делается так: он велит мне сидеть или лежать, считает до ста, а я должен ждать, пока он не скажет: «На старт, внимание, марш!» – и бросит перетяжку. Я за ней бегу и приношу Дим-папе. Наконец, мы поиграли в футбол, и Дим-папа снова назвал меня то ли Бимом Левиным, то ли Львом Биминым, а еще Непробиваемым вратарем. Есть чем гордиться! Мы уже собирались уходить из парка, как вдруг…
Я, скорее, почувствовал, чем увидел, что со стороны вади кто-то появился. Мне стало как-то не по себе. Не знаю почему, но во мне возникла уверенность в том, что сейчас произойдет что-то необычное. Странно было только, что Дим-папа как будто ничего не заметил. Я повернул голову и сначала оцепенел от страха. Из вади по направлению к нам, заметно прихрамывая, приближалась собака.
Боже, что за вид был у этой собаки! Грязная, когда-то белая, а теперь серая шерсть, свисала клочьями; лапы были в крови; пасть вся в пене, как будто собака пробежала марафон. Роста она была примерно моего и внешне немного походила на моего знакомого золотистого ретривера Экспрессо. Одно ухо у собаки было, однако, черного цвета и разорвано почти пополам. Я сразу понял, что это кобель, и хотел было залаять, как я обычно на всякий случай делаю, когда вижу незнакомых кобелей (за что мне нередко достается от Дим-папы; на девочек-то я никогда не лаю, веду себя с ними де-ли-кат-но – еще одно словечко Дим-папы).
Но тут я взглянул в глаза пришельца, и лай застрял у меня в горле: пес смотрел на меня с такой отчаянной тоской, что мне не залаять, а завыть захотелось. Но я почему-то сдержался, только задрожал всем телом.
Пес доковылял (другого слова подыскать не могу, чтобы описать его походку) до меня и остановился в двух шагах. Я посмотрел на Дим-папу, но тот по-прежнему стоял рядом со мной, как ни в чем не бывало, словно ничего не замечал. Наверное, решил, что я не двигаюсь, потому что пописать собираюсь. Я подумал про себя: «А может, мне всё привиделось? Может, это призрак какой? Пустынный мираж?» (Обратите внимание, пожалуйста, какие слова я знаю! Дим-папа говорит, что у меня «фи-ло-ло-ги-чес-кая жилка».)
Я зажмурился, затем открыл глаза и снова посмотрел в сторону пришельца. Он никуда не исчез. И вот что странно: кого-то он мне мучительно напоминал, но вот кого – я вспомнить не мог. Знакомо вам это ощущение: вы что-то или кого-то видите, уверены, что встречали его когда-то, а вспомнить не можете? И вы мучаетесь, силитесь вспомнить, а ничего не получается. Вот так и у меня было с этим псом.
Тот стоял рядом со мной молча (до сих пор он не выдавил из себя ни одного звука) и смотрел мне в глаза своим тоскливым взглядом. Мне снова стало страшно. Больше молчать не было сил. Я слабо тявкнул, чтобы прочистить глотку, и спросил его:
– Ты кто?
Он ответил вопросом на вопрос:
– Ты здесь случайно не видел пожилого человека с палкой? Иван Иванычем зовут.
Голос его звучал хрипло, а слова вываливались из пасти с трудом, как тяжелые шары. Вообще было заметно, что каждое произнесенное слово доставляет ему боль.
Я не знал никакого Иван Иваныча. Меня раздражала манера пришельца отвечать вопросом на вопрос. Но одновременно я чувствовал, что не могу на него сердиться. В нем сквозило какое-то внутреннее достоинство, которому невозможно было сопротивляться.
– Нет, не видел. А кто ты? Как тебя зовут? Откуда ты взялся?
Я засыпал его вопросами и тут же почувствовал себя неловко. Пришелец тяжело вздохнул и медленно выговорил:
– Жаль…
Я чувствовал себя рядом с ним маленьким, несмышленым щенком. У него был такой вид, словно он прожил долгую-долгую жизнь и очень устал от нее.
Я набрался храбрости и снова спросил:
– Где ты живешь? Кто твой Хозяин?
Он ответил взглядом: «Ну, что ты мучаешь меня своими вопросами. И без тебя тяжело…»
Мне стало так стыдно, что, по-моему, я покраснел до кончиков шерсти.
Вдруг он произнес:
– Я живу в памяти.
Я встряхнул головой. Что он мелет? Как можно жить в памяти? Что это вообще такое?
Но я уже уверился в том, что пришелец превосходит меня по ин-тел-лек-ту (если вы еще не обратили внимание на мой язык, то сделайте это хотя бы сейчас!), а потому только вопросительно посмотрел на него.
Он снова вздохнул:
– Не понимаешь? Когда-нибудь поймешь…
Помолчал и добавил:
– Я ищу своего Хозяина. Уже много лет ищу…
Я ужаснулся:
– И все эти годы ты бродишь один? У тебя нет Хозяина?
Он прикрыл глаза, как будто что-то слепило его. Наверное, боль. Открыв глаза, он почти простонал:
– У меня есть Хозяин, и я его ищу. Буду искать, пока не найду. Ты вот любишь своего Хозяина?
Люблю ли я Дим-папу? Это всё равно что спросить, люблю ли я воздух или воду. Можно ли не любить того, без которого не можешь жить?
Пришелец ответил скорее на мои мысли, чем на мои слова:
– Вот видишь… Собака, настоящая собака, не может жить без Хозяина. Он один-единственный, как Бог.
Про Бога я знаю только понаслышке. Дим-папа каждый день молится, надевая на себя какие-то странные вещи (красивое белое покрывало и две черные маленькие коробочки – одну на руку, а другую на голову). Он говорит, что наша жизнь зависит от Бога и что мы должны его слушаться, потому что любим. Иногда во время молитвы я сажусь рядом с Дим-папой или ложусь на диване напротив и смотрю на него. Лицо у него в это время серьезное, порой он закрывает глаза, а бывает, что бросит взгляд на меня и улыбнется. И глаза у него при этом такие ласковые, что мне хочется повизгивать от радости, но я сдерживаюсь, чтобы ему не мешать. Дим-папа молится не на том языке, на котором разговаривает со мной. Он говорит, то ли в шутку, то ли всерьез, что когда я подрасту, он возьмет меня с собой в синагогу, где молится сразу много людей.
Еще я очень люблю, когда вечером в йом шиши Дим-папа говорит молитву над бокалом вина (это называется кидуш), а потом благословляет всех детей и последним меня (я ведь самый младший). Честно говоря, я не знаю, кто такой этот Бог, но раз Дим-папа с ним разговаривает, значит, он хороший. А если немного по-фи-ло-соф-ство-вать (!), то лично для меня Дим-папа, наверное, как Бог. Ведь моя жизнь зависит от него, и я должен его слушаться, потому что люблю.
Я прошептал:
– Я понимаю тебя. Но скажи, кто ты? Как тебя зовут?
Пришелец приподнял голову, выпрямился, и в его облике, несмотря на грязь, раны и свисающие клочья шерсти, появилось что-то царственное:
– Я Бим.
Я оторопело тряхнул головой. Может, все-таки мираж? Опять взглянул на Дим-папу. Тот продолжал спокойно стоять в выжидающей позе. Бело-серый пес с разорванным черным ухом по-прежнему торчал передо мной и не пропадал.
Я проглотил слюну и как-то неуверенно выдавил:
– Бим же – это я…
Тот впервые взглянул на меня с интересом, и его губы сложились в трубочку, словно он хотел присвистнуть:
– Ты Бим? Какое удивительное совпадение…
В этот момент мне снова почудилось, что я его уже где-то видел, но сколько ни силился, вспомнить не мог.
Неожиданно для самого себя я выпалил:
– Скажи, а ты породистый? Я вот, например, колли цвета «голубой мрамор».
Выпалил и тут же пожалел. Не обидел ли я его? И без того несчастный пес.
Но пришелец по имени Бим не обиделся. В ответе его звучало безразличие:
– Я сеттер-гордон.
Про таких я не слышал.
– А что это за порода такая? – спросил я, стыдясь собственного невежества.
– Охотничья. Шотландский сеттер. Но окрас у меня нетипичный. Я должен был быть черным, с блестящим синеватым отливом, с рыже-красными подпалинами. А я, видишь, какой уродился? Только одно ухо у меня правильного цвета, да и то лисица прокусила.
Про окрас я знал одно: окрас-аристокрас. Так любит шутить Дим-папа, когда встречные начинают говорить про меня, что я красавец. Ну что ж, с фактами не поспоришь.
Пришелец вдруг снова заговорил, прикрыв глаза, словно вспоминал что-то:
– Иван Иваныч – Хозяин мой – взял меня у заводчика, когда тот уже подумывал меня утопить…
– Как это так утопить? – ужаснулся я.
Другой Бим то ли не расслышал, то ли не обратил внимания на мою реакцию. Всё так же медленно, «выцеживая» каждое слово, он продолжал рассказывать:
– Иван Иваныч меня пожалел и взял. Позже он говорил, что глаза мои ему понравились: умные и понимающие. Но родословную мне не дали, а потому на выставки мне путь был закрыт.
Про выставки я слышал, а потому решился снова прервать его:
– Мой Дим-папа сказал, что тоже не поведет меня на выставку. Он говорит, что я у него для души, а не для наград. Да и потом, выставки устраивают в шабат, а мы в шабат никуда не ездим. Нам вера не позволяет.
Пришелец кивнул:
– Прав твой Дим-папа. Разве медали на выставке – это главное в жизни? Внешняя мишура, почет, побрякушки. Главное – это душа, а в душе должна жить любовь.
Он немного помолчал и медленно-медленно проговорил:
– Мой Иван Иваныч меня любил, а я – его. Я был счастлив…
И столько нежной силы и одновременно глубокой грусти прозвучало в его голосе, что я содрогнулся.
Пришелец замолчал. Я смотрел на него, на его истерзанное, израненное тело и гадал про себя, как же случилось, что он потерял своего Иван Иваныча и дошел до жизни такой.
Внезапно пришелец Бим мечтательно принюхался и почти пропел:
– А как мы охотились… Ты этого не поймешь, раз ты не охотничий пес. Какая это радость – оказаться в лесу, почуять добычу, встать в стойку… И вот Хозяин, выстрелив из ружья, командует: «Вперед!», и я несусь, несусь, несусь – ничего нет вокруг, только я и лес. Деревья шелестят листьями, как будто подгоняя меня. Я приношу вальдшнепа Хозяину, и он меня ласково поглаживает и хвалит: «Молодец, Бимка!» Как хорошо!
Я устыдился своего невежества и, набравшись смелости, спросил:
– А что такое вальдшнеп?
Он с удивлением взглянул на меня:
– Ты не знаешь? Это птица такая… Впрочем, у вас здесь она, наверное, не водится.
Я не мог дальше терпеть и снова спросил:
– Что же случилось? Как ты потерял Хозяина? На охоте?
Голос у пришельца вдруг изменился: стал каким-то напряженным, как натянутая струна – вот-вот порвется.
– Нет, не на охоте… Мой Хозяин заболел. У него было больное сердце. Он говорил, что у него осколок подполз под сердце.
Я похолодел. Я знал, что такое осколки: маленькие такие блестящие стекляшки. Иногда они валяются на улице, и Дим-папа сразу начинает ругать каких-то неведомых варваров, которые за собой не убирают, и отводит меня в сторону, чтобы я, не дай Бог, не поранил лапы. А бывает, что дома на кухне разбивается чашка или тарелка, и мама сразу кричит: «Бойтесь – осколки!», и либо она, либо Дим-папа, либо кто-то из детей подметают и моют пол, выгоняя меня из кухни (когда-то я набрасывался на швабру, но теперь повзрослел и спокойно жду, когда снова можно будет ходить по всему дому). И вот я представил себе, как такая стекляшка подползает к сердцу (как она только попала в тело человека – проглотил он ее, что ли, и никто не сказал ему «фу»?), и мне стало страшно.
А другой Бим, не обращая на мой ужас никакого внимания, продолжал свой рассказ:
– Приехали врачи в белых халатах, положили Хозяина на носилки и увезли неведомо куда – вытаскивать осколок. Он только успел сказать мне: «Ждать, мальчик, ждать». И я остался один.
Мне стало еще страшнее. Дим-папа тоже иногда куда-нибудь уходит и всегда говорит мне перед этим, поцеловав меня в лоб: «Жди меня, и я вернусь». Я знаю, что он вернется, но мне всё равно страшно, особенно, когда он уходит с сумками или чемоданами. Я не могу сдержаться и начинаю выть, «как волк на луну» (Дим-папино выражение), а он кричит: «Бим, я сейчас приду!» Если бы вы знали, какое это счастье – видеть, как Дим-папа возвращается и протягивает ко мне руки! В этот миг мне кажется, что я сейчас растаю или стану частью Дим-папы. Но Дим-папа никогда не оставляет меня надолго одного, а тут такой ужас – полная неизвестность. Как этот другой Бим мог выдержать? Наверное, он очень сильный…
– Слово Хозяина – закон. Ждать – значит ждать. Но настала ночь, а Хозяина всё не было. Мне стало по-настоящему плохо. Я чувствовал, что еще немного, и я умру от тоски. Мой вой услышала соседка Степановна и пришла проведать меня. Хозяин попросил ее за мной приглядывать. Она добрая женщина, но ничего не понимает в собаках. Гулять она со мной не ходила, а просто выпускала во двор побегать, надеясь, что я вернусь сам. С этого и начались мои злоключения. Я не знал тогда, что Хозяина увезли в другой город, а потому, когда она меня выпустила, бросился его искать.
Я снова решился прервать его:
– И ты ищешь до сих пор? Так и не нашел?
И опять он, казалось, пропустил мой вопрос мимо ушей. Теперь он рассказывал размеренно и спокойно, и его неторопливая, тихая речь совершенно не вязалась с теми страшными воспоминаниями, которыми он делился со мной.
– Я искал его много дней, стараясь не потерять надежду. На моем пути встречалось много разных людей. Были такие, кто старались помочь (девушка Даша, например), но попадались очень злые люди, которые почему-то ненавидели меня и пытались погубить (Серый, Тетка). И знаешь, что я понял? Что, не считая, конечно, Хозяина, самые лучшие люди – это дети. Я познакомился с двумя: Толиком и Алешей. Дети любят по-настоящему, всей душой, без всяких задних мыслей и не обманывают, как взрослые, для которых часто собственная выгода важнее любви. Толик хотел меня взять к себе, а его родители сделали вид, что согласны, а потом отец Толика отвез меня в лес, привязал к дереву и бросил там одного. Или вот охотник Клим, который обманул Алешу и его отца, приютивших меня, ударил меня сапогом в грудь и тоже бросил в лесу. Откуда только берутся такие жестокие и лживые люди? Находясь рядом с ними, можно запросто потерять веру в человека. Но, когда мне было очень плохо, я видел перед собой образ Хозяина, который звал меня к себе, и я продолжал искать.
Ужас во мне нарастал. За свою короткую жизнь я никогда не сталкивался с такими людьми и не подозревал, что они есть на свете.
Мой взгляд упал на его искалеченную лапу, и без надежды на ответ я спросил:
– А что с твоей лапой случилось? Тоже кто-то ударил?
Неожиданно он ответил:
– Нет, я бежал вдоль железной дороги, и у меня лапа угодила в какой-то капкан, который люди называют стрелкой. Еле спасся. Добрые люди помогли.
Я никогда не слышал ни о какой железной дороге, но задать еще один вопрос не посмел. Пришелец как будто прочитал мои мысли и разъяснил:
– Это там, где поезда ходят – такие большие машины, состоящие из многих частей.
Что такое машины, я знаю хорошо. Когда мы с Дим-папой на прогулке переходим дорогу, он всегда предупреждает меня: «Осторожно, здесь ходят машины. Смотри налево-направо», – и я послушно верчу головой. Дим-папа знает, что говорит: машины и в самом деле ездят. Впрочем, у нас тоже есть машина, и иногда меня берут на ней покататься. Не сказать, что я это люблю, но и не возражаю.
Бедный-бедный другой Бим! Чуть не попал под машину… А смог бы я выдержать такие страдания, чтобы найти Дим-папу? От одной только мысли, что я потерял Дим-папу, меня бросило в холод. Я быстро повернул к нему голову. Он, слава Богу, по-прежнему стоял рядом со мной и терпеливо ждал, пока я двинусь с места.
Другой Бим надолго замолчал, прикрыв глаза. Было что-то величественное в его молчании. Наверное, он погрузился в воспоминания. Я стоял тихо, чтобы каким-нибудь неловким движением не помешать ему. Когда он заговорил, его голос снова изменился: теперь он звучал глухо, словно бы издалека.
– Я долго, очень долго искал Хозяина. В той жизни мне так и не удалось увидеть его.
Я оторопел. Пришелец не переставал поражать меня своими речами.
– В какой такой той жизни? А в какой жизни ты теперь?
Он посмотрел на меня взглядом, от которого мне сделалось как-то нехорошо. Этот взгляд обдавал холодом.
– В жизни после смерти. Я ведь умер.
Я почувствовал тошноту, как будто земля закачалась под лапами. С большим трудом я выговорил, поперхнувшись словами:
– Как у-мер?! Ты ведь живешь!
– Я уже сказал тебе, что живу в памяти. Это другая жизнь. Жизнь после смерти.
Он помолчал еще несколько секунд и вернулся к своему рассказу:
– В конце концов, я решил возвратиться домой. Моя последняя надежда была, что Хозяин вернулся и ждет меня. Перед самым домом я нос к носу столкнулся с Теткой – моим самым заклятым врагом. Я мог бы убежать, но не было сил: родной дом притягивал меня к себе, как магнит. И тогда Тетка совершила последнюю подлость: она наврала двоим мужикам, которые, как оказалось, отлавливали бездомных собак, что она моя хозяйка, а я бешеный пес и меня надо забрать. Якобы она уже давно об этом просила и жалобы писала. Они поймали меня и посадили в фургон за железную дверь. Я царапался, выл, звал Хозяина, но он так и не пришел. Лишь потом, после смерти, я узнал, что он нашел меня в этом самом фургоне, но слишком поздно… Я уже не дышал. Иван Иваныч забрал меня и похоронил в лесу, четыре раза выстрелив из ружья, по охотничьему обычаю. Мне ведь было четыре года, когда я умер. Но и в этой жизни, после смерти, я ищу Хозяина и буду искать, пока не найду!
Это прозвучало, как клятва.
Я почувствовал, как соленые слезы текут у меня из глаз и падают на язык. Зрение мое затуманилось. А когда слезы кончились и я снова смог видеть, что происходит вокруг, другого Бима уже не было. Он исчез, пока я плакал. Наверное, продолжил свой вечный путь в поисках Хозяина.
Голос Дим-папы вернул меня к реальности:
– Бимочка, почему ты дрожишь? Чего ты испугался? Я с тобой, я всегда с тобой.
Я ужасно люблю, когда Дим-папа говорит «Я с тобой». Эти слова как будто окутывают меня нежностью. Иногда на прогулке я нарочно поворачиваю голову к Дим-папе, смотрю ему прямо в глаза и молча прошу: «Пожалуйста, скажи “Я с тобой”. Мне так хочется услышать это!» И Дим-папа понимает мой взгляд и говорит мне заветную фразу. А я благодарно улыбаюсь ему и продолжаю идти с ним рядом.
Я тряхнул головой. Неужели мне всё привиделось? Неужели я не встретил другого Бима и не разговаривал с ним только что? Нет, не может быть. Я точно видел и слышал его.
Дим-папа потянул за поводок:
– Бимик, пошли домой. Ты, наверное, устал. Мы уже давно гуляем. Больше часа.
Когда мы пришли домой, предпасхальная уборка была в разгаре. Признаться, я не люблю предпасхальную уборку. Весь дом переворачивают вверх дном. Даже подставку с моими мисками переставляют с места на место. Честно говоря, не понимаю, зачем такая суета. Что случится, если всё останется как было? Ну да ладно, не моего ума это дело, меня никто не спрашивает. Я подошел по очереди ко всем домашним сказать «привет» (людям нравится, когда я виляю хвостом и подаю лапу) и получить немного ласки. Я решил, что не буду рассказывать о своей встрече с другим Бимом: не поймут или не поверят. Хотел выйти и полежать на крыльце, как я обычно делаю после прогулки, но и там всё было заставлено вынесенными из дома вещами. Как говорит Дим-папа, «дым коромыслом».
В общем, я немного подумал и отправился в Дим-папину и мамину спальню: там можно найти тихий уголок. Дим-папа как раз переодевался. А на тумбочке у него лежала книга, которую он называет «настольной книгой». Я видел ее десятки раз. Но сейчас во мне что-то дрогнуло. Я бросил взгляд на эту книгу… и замер. С обложки на меня смотрел мой недавний знакомец, другой Бим. Правда, совсем не оборванный и не искалеченный, но этот был точно он. И черное ухо на месте. Бим смотрел на меня и улыбался. Может, радовался новой встрече со мной? В мозгу пронеслась молния: «Так вот кого пришелец из вади мне мучительно напоминал, а я не мог вспомнить, кого!»
Дим-папа заметил мой изумленный взгляд.
– Что, Бимка, своего тезку разглядываешь? (Не знаю, что такое «тезка».) Смотри внимательно: ты ведь зовешься Бимом в честь него, Белого Бима Черное ухо. Я ведь всегда мечтал, что у меня будет Бим, и этот новый Бим – ты то есть – будет жить за двоих. Ты ведь не знаешь, дурачок, что у того Бима из книги была очень тяжелая судьба, и он, бедный, погиб из-за подлости людской. Да лучше тебе и не знать.
Я хотел было сказать, что я как раз всё знаю, что мне другой Бим рассказал про свою жизнь и смерть. Но что-то внутри заставило меня промолчать.
– Так-то вот, Бимушка. Мы должны не забывать про того Бима. Пока он живет в нашей памяти, он не умер. Понимаешь ли такой парадокс?
Что такое «парадокс», я тоже не знал. Но мгновенно вспомнил слова другого Бима: «Я живу в памяти… Когда-нибудь поймешь». У меня рвалось из горла: «Бим, я понял, понял!»
Дим-папа внимательно посмотрел на меня.
– Ты чего, Бимка, лаешь? Переживаешь из-за того Бима? Помни его… А знаешь что? По-моему, мы сейчас с тобой сочиним стихотворение про вас обоих.
Я очень люблю сочинять стихи с Дим-папой. Он говорит, что я его Муза. Не знаю точно, кто такая эта Муза, но мне нравится и это имя. Дим-папа ходит рядом со мной и что-то бормочет, а иногда наклоняется ко мне и говорит: «Бимик, нашепчи мне рифмы!» Тогда я облизываю ему ухо, и у него сразу всё получается. Так было и в этот раз. Почти.
Дим-папа ходил и бормотал, а затем сказал мне:
– Послушай, что вышло:
Двух Бимов вижу я перед собой…
Вот первый Бим с трагической судьбой.
Людей любил и быть хотел любимым.
Столкнулся он с жестокостью людской,
Что к гибели вела неумолимо.
Он умер, бедный Бим… «Не надо, нет!»
Четыре выстрела – охотничий привет –
В лесу раздались, нам доверив память.
Но новый Бим уж родился на свет –
Чтоб своей жизнью смерть переупрямить.
И нет, не в книге, здесь он, наяву!
От нежности я сердце надорву.
– Бимка, нужны еще три строчки. Ты должен подсказать. Ты же моя Муза.
Дим-папа наклонился ко мне. Я уже хотел облизать, как обычно, его ухо, но внезапно я почувствовал, что на меня сверху кто-то смотрит. Я вскинул голову и увидел другого Бима. Он смотрел мне прямо в глаза каким-то томительно-ожидающим взглядом, словно говорил: «Не подведи!» Я понял, что настал момент истины. Строчки родились у меня сами собой. Я облизал ухо Дим-папе и заскулил от нетерпения. Дим-папа не может не понять. Теперь уже Дим-папа смотрел мне в глаза внимательно-внимательно. Вдруг он хлопнул себя по лбу. Я даже отскочил от неожиданности. Но он тут же ласково погладил меня и поцеловал в лоб.
– Ну конечно! Какой ты молодец, Бимка! Вот они, три строчки, от тебя – Биму:
Его глазенки миру возвещают:
«Две жизни, брат мой Бим, я проживу
Среди людей, что любят и ласкают!»