Земля Больших Камней
И море, и Гомер – всё движется любовью.
Кого же слушать мне? И вот Гомер молчит,
И море черное, витийствуя, шумит
И с тяжким грохотом подходит к изголовью.
Их разделили. Они лежали, каждый в своей кровати, каждый в своем фанерном домике. Домики не были заперты, но им было запрещено выходить. Запрет разделял их сильней любой двери, сильней любого ключа, повернутого раз и другой в любой замочной скважине. Запрет и стыд. Простыни под ней были натянутыми и прохладными. Их прохлада немного рассеивала ее жар.
Спускался вечер. Темные силуэты протягивали дрожащие пальцы из углов домика, обхватывали ножки деревянного стола, резные спинки пары стульев, изножия металлических кроватей – ее и ее матери. Мебели в домике было немного, но она была по-старинному добротной и создавала ощущение уюта.
Вита, не отводя глаз, смотрела в открытое окно. Сплошная мягкая линия, соединяющая три закругленные вершины Медовой горы, еще виднелась в наступающих сумерках. Но вскоре и ее желто-оранжевые ребра, благодаря которым она получила свое имя, окрасились черным. Ночью Медовая гора возвращала себе свою суровую сущность и вновь сливалась с Кара-Дагом – огромной, черной скалистой массой, которая тяжело вздымалась над берегом. Она перечислила, про себя, окаменелых обитателей горы: Король с Королевой, Чертов палец, Иван-разбойник, Золотые ворота и Профиль Бородатого Поэта (несмотря на то, что профиль не виден с нашей стороны горы, пояснила она про себя).
Перечисление помогло ей отключиться, отдалило ее от того, что произошло несколько часов назад. Потом она попробовала зарифмовать Кара-Даг: «овраг», «враг». Рифмы приостановили плач, но они постепенно теряли точность: «Кара-Даг», «кара, да». Она снова заплакала. Наверняка Тёмка тоже плакал. Она представила его лицо, его светло-голубые глаза, порозовевшие теперь, как у крольчонка, его вздернутый нос кнопочкой, который вспухает и каплет, его рот вишенкой, с влажными и искусанными губами.
Она была убеждена, что Илька не плакал. Предатель. Как он вопил. Ругаться он не посмел, потому что иначе был бы наказан, в точности как они. Мама мальчиков была самой суровой из взрослых во всем, что касается чистоты языка. В отличие от ее мамы, которая сама иногда с удовольствием цедила грязное словцо, будто раскусывая белыми своими зубами кислую, источающую сок вишню.
Как же он кричал. Его лицо исказилось наподобие греческой маски – трагедия гнева и обиды. Вита не верила ему. Он играл и на этот раз. Его глаза оставались сухими и расчетливыми, несмотря на скулеж и всхлипы. Он кричал, что они всегда вдвоем, всегда против него, что они избегают его, прячутся от него, что он всегда один. Он свалился навзничь на грунтовый настил верхнего двора, его руки и ноги дергались. Она всё еще не верила ему. Лжец и лицемер. Предатель. Они втроем никогда не обсуждали этого вслух, но было ясно – существует однозначный и всеобщий договор: что бы ни случилось, взрослых не вмешивают.
Взрослые верили Ильке. Отец привлек его к себе, накрыл пологом крепких, загорелых рук, заросших войлоком выгоревших до белизны волос, высвободил сжатые кулаки, вытер ему глаза, не обратив внимания, что они сухи. Илька был отведен в кухонную хибарку, и всё его тело говорило: единственный и поверженный борец за справедливость.
Сухой, приятный предвечерний воздух наполнился горьким алкогольным запахом корня валерианы. Вита представила маму, как та капает привычной рукой двадцать капель из бутылочки темного стекла, пересчитывает их, беззвучно двигая губами, в полном сосредоточении, будто мир перестал существовать: двадцать, девятнадцать, восемнадцать. Ей никогда не доводилось попробовать капель валерьянки. Это лекарство предназначено для взрослых, для вибрирующих нервов, для их хрупкого мира. Предатель Илька, пройдя церемонию горького причастия, превратился в тот вечер во взрослого.
Вита помнила, как всё началось. Сначала был поезд. Или нет. Сначала была великая заготовка. Мама заготавливала упаковки с сахаром и жестяные банки тушенки. С сахаром было проще, бабушка поменяла водочные талоны на сахарные. Обмен происходил в темном, пропитанном тяжелым, кислым запахом перегара закутке универсама, где был прием стеклотары.
С тушенкой было сложнее. Тушенка никогда не продавалась ни в этом магазине, ни в каком другом из известных Вите. Для того, чтобы заполучить ее, нужно было достать продуктовый заказ «только для членов партии». Вита была пионеркой, одной из первых в классе, кто был принят, но это не считалось. Мама и бабушка не были членами партии, но бабушка была врачом в пункте «скорой помощи» на Московском вокзале. Часто довольные пациенты выражали благодарность и делились своими талонами и заказами. Бабушка без стеснения просила, чтобы ей оставили тушенку и сгущенное молоко. Водку, щедро подмигивала она, возьмите себе. Через год консервные банки теснились на полках большой кладовки – почетный караул, приглушенно поблескивающий красными мундирами с портретом хмурого рогатого быка.
А потом был поезд. Им повезло, Вите и маме – соседкой по купе оказалась пожилая, почти старая женщина, которая разместилась на нижней полке, как и мама. Вита же с удовольствием залезла на верхнюю, ту, которая была над маминой. Вторая верхняя полка оставалась пустой, Вита прыгала с одной на другую, пока не схлопотала замечание, и полка освободилась под сушку полотенец для рук – тонких, сероватых, источающих запах туманной сырости. Но даже так она была олимпийской богиней поезда, взиравшей с высоты своего положения на происходящее внизу. Она смотрела на раздвижную дверь, внутри которой был приварен прямоугольник искажающего зеркала, на маленький столик с округленными углами, где стояли четыре стакана толстого стекла с чайным налетом на дне, каждый – в ажурном латунном подстаканнике, изображающем смородиновые гроздья.
Поезд охнул и двинулся, стаканы позвякивали в подстаканниках, и тогда из фольги были извлечены крутые яйца и четвертинки курицы. Их запах, немного затхлый, но вместе с тем возбуждающий аппетит, распространился по купе, вытек в коридор, вобрал в себя табачную вонь, смешался с отдушкой мочи и испражнений, просочившейся через раздвижную дверь загаженного туалета. Опять кто-то не потрудился нажать на железную педаль, и его выделения двигались и постукивали – вверх-вниз, вправо-влево, вместе со стаканами, яйцами, куриными четвертинками, полками, вагонами, пассажирами, вместе с Витой. Все ехали к морю. Ехали день и два, и утром третьего дня прибыли.
Море было чудом. Оно было синим, мерцающим, огромным, теплым, и вообще не походило на ее северное море – узкую и бледную полоску холодно-ледяной воды. Маленькая моторка, белая и ладная, подобрала их обеих с причала, затарахтела, дернулась, завелась и вышла в море. Она впервые видела Кара-Даг, волшебную черную гору, древний вулкан, который покинула жизнь, но который еще, возможно, вернется однажды плевать огнем, источать пылающую лаву. Она запомнила соленые брызги, белый след мотора, тянущийся шлейфом в воде, обозначающий их путь от берега к берегу. Мама настрого запретила ей вставать в лодке, но через несколько минут уснула, сдавшись движению моря и пробужденной им головной боли, и вот Вита была свободна дышать, обонять, слизывать страшно соленые капли, переходить с носа на корму, с кормы на нос, запечатлевать в памяти возвышающийся силуэт горы.
Было жарко, но это была другая жара, не влажная, мертвящая жара ее города летом. Здесь жар был сухим, как стеклянная бумага, и прозрачным, сквозь него можно было видеть окаменелых обитателей горы: Короля с Королевой, Ивана-разбойника, Золотые ворота, Чертов палец. Понятно, что она еще не знала имен, когда увидела их впервые, и вместе с тем знала. Когда Илька в первую ночь, указывая на гору, на зубчатые фигуры, которые, застыв, создала лава, перечислил ей их имена, она сразу догадалась, кто есть кто, и сказала: «А это Медовая гора». «Хи-хи, какие глупости, – оборвал ее Илька, – нет здесь никакой Медовой горы». «Есть. Вот же она, эта гора, ты видишь, какая она желто-оранжевая, даже сейчас, когда она с трудом видна в темноте. Это Медовая гора!» «Я вижу! – закричал Тёмка с воодушевлением. – Медовая гора!» Ей было девять, Ильке было одиннадцать, а Тёмке восемь. Вместе они были трое, но они не были вместе. Они были двое против одного, с первой же ночи.
Начало соперничества было вежливым и сдержанным – соперничество детей из интеллигентных семей. Илька, хотя старший, был ниже брата, но мускулистее и крепче скроен. В его теле уже чувствовался мужчина, которым ему предстояло стать. Черты его лица были очень правильными: серые большие глаза, будто нарисованные губы, греческий нос, а его густые и прямые русые волосы падали на лоб косо подстриженной челкой. Братья прибыли в приморский поселок на две недели раньше нее, и кожа Ильки приобрела уже чудесный оттенок, золотистый и ровный. Молочно-белый, златовласый Тёмка был наказан кожей, склонной сгорать и краснеть, подобно ее коже, нежной и веснушчатой коже рыжеволосой.
Илька был умным, саркастичным и покровительственным, он много читал, декламировал наизусть стихи, в том числе запрещенные. Во время декламации он сощуривал глаза и драматически подчеркивал слова, которые считал важными. Ее мама казалась будто флиртующей с ним. Иногда она шла с ним в хвосте компании, разговаривая о литературе. Как-то, со свойственной ей восторженностью, вызвавшей у Виты ревность, порекомендовала ему книгу Сэлинджера, в чтении которой самой Вите было отказано. «Там есть про секс», – сказала мама, многозначительно приглушая голос. «Я тоже хочу про секс!» – вырвалось у нее, громче, чем ей хотелось бы. Все засмеялись. Она покраснела. Все продолжали смеяться. Только Тёмка не смеялся. Он осторожно дотронулся до ее плеча и потом прошептал: «Подумаешь, секс. Так глупо. Так по-взрослому. Неинтересно вообще».
Илька и Тёмка носили красивую одежду, гораздо более красивую, чем было принято, особенно среди мальчиков. Ее мама рассказывала, что у мамы Ильки и Тёмки есть старшая сестра, которая вышла замуж за итальянца и живет в Италии. Она не совсем поняла, как можно выйти замуж за итальянца, если ты советская гражданка, но успокоила себя, что, возможно, это итальянец-коммунист, как Джанни Родари. У этой интернациональной сестры тоже было двое сыновей, поэтому она время от времени присылала посылки с их старыми вещами для Ильки и Тёмки. У них были летние брюки веселых желтых и белых цветов. У них были обтягивающие плавки из плотной ткани – а не из такой же, что и трусы, как у нее. Но по крайней мере, перед поездкой ей купили новый купальник, и поэтому он еще скрывал контуры тела, когда намокал, и не сползал, когда она плавала против волн.
Она была той, кто открыла Землю Больших Камней: три огромных валуна, стоящие в воде, недалеко друг от друга, окаймленные близким берегом безлюдной каменистой бухты. Пока им не открылась Земля Больших Камней, она придумывала разные безобидные соревнования. Например, гонки игрушечных парусников. Взрослым казалось, будто дети соревнуются между собой, но на самом деле они с Тёмкой работали вместе, а Илька строил свои корабли в одиночестве. Кораблики были размером с детскую ладонь, с каркасами из отшлифованной древесной коры и мачтами из срезанных веточек.
Первые парусники вышли неудачными: одни переворачивались, как только встречали водную поверхность, другие плыли задом наперед, как своевольные раки-отшельники, и все без исключения наполнялись водой и шли на дно. Илька первым догадался, в чем ошибка. Сперва он сделал корпус лодки вогнутым, и таким образом создал нечто вроде киля, который не давал паруснику перевернуться. Потом приспособил для вант рыболовную леску. Ванты придавали устойчивость мачтам и не позволяли непроизвольное движение назад. В довершение всех этих усовершенствований он сшил паруса из своей итальянской нейлоновой тенниски, которой пожертвовал для дела. За это ему влетело от отца, но его парусники выигрывали регату за регатой. Каждое поражение учило Виту и Тёмку новому ухищрению, но они всегда отставали. Когда Илька корпел над своей лодкой, он либо закрывался в своем домике, либо прятался на верхнем дворе. Когда они «случайно» проходили рядом, он их прогонял.
Со временем и их лодки приобрели киль, и ванты, и паруса. Через неделю они одержали первую победу. Илька в ярости бросил на землю свою показательную лодку и наступил на нее босой ногой. Раздался треск, и мимолетная гримаса исказила его лицо, то ли от потери лодки, то ли от болезненного пореза.
Он хромал целые сутки, а когда он перестал, они принялись за следующее состязание – стрельба из лука. «Деревья уже вас боятся», – лирично обронила ее мама, во время послеполуденной прогулки в парке. «Вы уничтожили все деревья, маленькие варвары», – выговорила им Наташка, статная незамужняя «железная барышня», обладательница стройных ног и сурового нрава, крестная мать некрещеных мальчиков и самая близкая подруга их рассеянной матери. Они действительно без конца корежили деревья, поначалу срезая кору для лодочек, а теперь ломая ветки для луков и стрел. Для рукояти требовались толстые и гибкие ветви, повзрослевшие только недавно и всё еще помнящие себя молодыми. На стрелы шли ветки средней толщины, прямые и длинные, более зрелые, но не старые и высушенные – те ломались, не попав в цель.
Леска пригодилась и на этот раз. Тетива, сделанная из ниток, рвалась после одного-двух выстрелов. Ради лески они погнали своих родителей в соседний поселок, в большой сельмаг. Единственный в их деревушке магазин был маленьким и полупустым, а кроме него, имелся еще импровизированный крестьянский рынок, который возникал вдоль причала и походил на пчелиный улей. Поскольку двухчасовая поездка в подпрыгивающей вахтовке по грунтовой дороге, изобилующей колдобинами, не выглядела привлекательной, отец мальчиков предложил сделать пеший поход, длиной в день, через горы.
Спортивная Наташка пришла в восторг. Маме же идея похода не понравилась, но им было обещано пополнение запасов сахара и консервов, которые начали истощаться, несмотря на великую заготовку. «Хороший аппетит у мальчиков, чтобы были здоровы», – констатировала Наташка, добавляя в жестяную кастрюлю, полную вареной молодой картошки, одинокие ломтики тушенки.
Тёмка, чей девиз уже две с половиной недели был «а Вита сказала так», не стал спорить, даже когда получил сокрушительное «нет» на предложение посвятить Ильку в тайну Земли Больших Камней. Вдохновляясь каменными образами Кара-Дага, они дали имя каждому валуну. Их любимцем был валун, находившийся близко к берегу и имевший форму равностороннего треугольника. На него было удобно взбираться, и он защищал от ветра и брызг. Отсюда данное ему имя: «Скала защитников».
Второй валун был расположен подальше, в глубокой воде. Он был самый широкий из трех и имел форму трапеции. Чтобы добраться до него, нужно было плыть три-четыре минуты. Несмотря на пологие склоны, влезть на него было труднее: его подводное основание было покрыто морской травой и губчатыми водорослями, так что ступня то и дело соскальзывала вниз, а тело оказывалось в воде, всё в брызгах и жгучих царапинах. Сидеть на Скале защитников было удобно, а кроме того, в ней была выемка со стороны моря, где можно было спрятаться и наблюдать за приближающимися врагами. «Эта скала имеет стратегическое значение первостепенной важности», – объясняла она Тёмке с серьезным выражением лица, иногда цитируя, почти дословно, своего любимого Фенимора Купера, а иногда – диктора новостей, обличающего американский империализм. Имя этого валуна было «Скала генералов».
Третий камень был расположен в глубине, параллельно Скале генералов, и был почти неприступен: высокий, с заостренной вершиной, лишенный видимых глазу выступов, на которых можно повиснуть во время подъема. Он был черного цвета, этот небольшой, но горделивый и опасный осколок Кара-Дага, в то время как Скала защитников и Скала генералов были желто-коричневыми. Имя этого камня было «Черный клык», и как утверждала Вита, он защищал от пиратских кораблей. Ведь общеизвестно, что острые прибрежные скалы топят больше всего кораблей. Они поднимались на Черный клык считанные разы, и однажды это чуть не кончилось для них плохо. Но в конце концов они поняли, как подплыть к Клыку со стороны Скалы генералов, и там им открылся путь восхождения менее опасный, но всё же трудный. Для непосвященных же Клык оставался неприступным. «Там мы сможем укрыться во время осады», – сказала Вита, и Тёмка с уважением кивнул.
Они придумали кодовые имена для различных врагов. Незнакомцы, несмотря на то, что редко встречались на диком и отдаленном пляже, назывались «коричневые». Их собственные взрослые, враг незначительный и в принципе неопасный, были «зелеными». Код «белый», самый важный, предназначался их единственному настоящему врагу: Ильке. Когда Вита и Тёмка замечали его приближение к Земле Больших Камней, они делали вид, что заняты невинными пляжными занятиями: нырянием, загоранием на нагретой поверхности скалы и плаванием в заливчике.
Этого хватило на три дня. В среду, подходя к Земле Больших Камней, они увидели Ильку, взбирающегося, уже на полпути, к вершине Черного Клыка. Он был мускулистей их, поэтому подъем хорошо удавался ему. Увидев их, застывших без движения на берегу, он выпрямился и закричал:
– Эй, вы, пара неудачников, так это здесь вы прячетесь от меня? Как раз, симпатичное местечко. Как называется этот валун? Черный Клык? Немного дурацкое имя, как по мне, но чего еще можно было ожидать.
Тут он поскользнулся и прыгнул в воду свечкой, успев в последний момент увернуться от скалы.
Невинное поначалу соперничество двух против одного переросло в настоящую войну, запутанную и непрерывную. «А ля гер, ком а ля гер», – сформулировал Тёмка. «Что за алягер такой?» – спросила она с интересом. «Это из “Трех мушкетеров”, это по-французски: на войне как на войне», – ответил Тёмка, польщенный до корней золотистых волос, что и он внес нечто значимое. «Ага, да, это хорошо, особенно если это из мушкетеров».
Этим и открылась кампания. Сначала они начертили секретную и точную карту своей страны, отметив имена скал, обозначив укрепленные пункты и склады оружия и продовольствия. Всё это было воображаемым, разумеется. Кроме продовольствия. Они запасли орехи и сухари, которые им давали к обеду, пряча их под столом. Это были единственные не подверженные плесени продукты, которые они могли достать. Карту нарисовали фломастерами и акварелью на квадратном кусочке картона. Она нарисовала большую часть, а Тёмка, у которого, как выяснилось, было отличное пространственное чутье, придал карте вожделенный географический лоск. Они завернули в ее в старое кухонное полотенце, засунули в дефицитный целлофановый пакет, чтобы не намокла во время шторма, и спрятали карту в их с мамой домике, под тонким матрасом Витиной кровати, у изголовья. Теперь цель была обозначена ясно: кто обладает картой, тот правит Землей Больших Камней.
В тот день всё было как обычно. Ранний подъем под звуки бодрых песен, доносившихся из динамика близлежащего пионерского лагеря. Умывание и чистка зубов холодной водой из металлического дребезжащего рукомойника, формой напоминающего тяжелую женскую грудь. Утренняя гимнастика, которую проводила Наташка для всех заинтересованных и незаинтересованных. Завтрак, состоящий из кефира и черного хлеба (на этот раз они еще удостоились крутого яйца с солью). Ходьба по скалистой тропинке к их постоянному пляжу, удаленному и дикому.
Илька демонстративно игнорировал их и вместе с тем был преувеличенно вежлив. Это должно было пробудить в них подозрение, но они оставались беспечными. Уже неделя, как карта была в их руках, надежно спрятанная. Теперь на полях карты появились рисунки: лисы, сигающие со скалы на верную смерть в пене волн, русалки с раздвоенными хвостами и бутонами грудей, старинные сундуки с золотыми монетами, гроб, на котором теснились бутылки рома. Они были близки к объявлению перемирия ради нового занятия, общего и многообещающего: создания домашней игры в монополию.
Сначала мама мальчиков запретила им играть в монополию. «Низкое и идиотское занятие куплей-продажей», – отрезала она. Но когда ей было обещано, что улицы будут носить имена художников, композиторов, писателей и поэтов, она согласилась, и даже предложила возможные названия: проспект Пушкина, станция метро имени Лермонтова.
Когда они вернулись с пляжа, загорелые и просоленные, их послали на верхний двор собирать вишни. Хозяйка за небольшую плату выделила им три дерева для самостоятельного сбора. Но не от доброго сердца выделила – изобилие фруктов не давало возможности собрать урожай до того, как он будет поклеван птицами или сгниет. Илька, который еще по дороге с пляжа жаловался на боли в животе, был освобожден от работы. Когда они спустились, перемазанные вишневым соком, с двумя полными корзинами в руках, обед уже стоял на общем столе в нижнем дворе. Только успели помыть руки – и сразу расселись на свои места. Илька как ни в чем не бывало явился к обеду и уплетал тушенку с картошкой, забыв о боли в животе.
Тут Вита начала подозревать нехорошее. Сразу после того, как убрали со стола, она не стала помогать мыть посуду, а стремглав помчалась в домик. Подошла к своей кровати и приподняла матрас. Карты там не было. Разгром, провал и унижение! Ведь они уже победили, и уже два дня велись переговоры о создании монополии. Предатель. Лжец. Лицемер. Она поправила матрас и вышла искать Тёмку.
– Что-то случилось? Ты красная как помидор, – спросила мама.
– Наверное, перезагорала.
– Завтра надень панамку и не снимай. Но это как раз хорошо, солнце покончит с твоим ужасным гайморитом.
У Виты не было времени обсуждать ее ужасный гайморит. Ей было необходимо найти Тёмку, рассказать ему о катастрофе и запланировать следующий шаг. Но она опоздала – Тёмкины крики настигли ее, прежде чем ее поиски увенчались успехом.
Она мигом взлетела на верхний двор. Вслед за ней ринулись взрослые – краем уха она слышала их топанье за своей спиной, но она была куда быстрее их, и поэтому первой увидела происходящее: на верхнем дворе стояли два брата, один держал в руке знакомый ей кусок картона. Он был страшно искорежен. Илька сначала поджег карту, потом намочил ее и сейчас злобно рвал ее на мелкие куски. Черные и мокрые картонные обрезки разлетались во все стороны. Илька смеялся, Тёмка кричал, и тогда, из смеха и крика, родилась первая пощечина.
После она никогда никому не рассказала, что Тёмка ударил первым. С другой стороны, она не утверждала обратного. Она хранила молчание, так же, как и Тёмка. Быстро и медленно текли минуты. Тела братьев сталкивались, переплетались конечности, вздымалась пыль, пепел кружился в воздухе, как будто это столкновение пробудило от сна сам Кара-Даг, чтобы он продолжил помпееподобное дело уничтожения.
И тогда их разделили. Они лежали, каждый в своем фанерном домике, каждый на своей кровати. Тёмка наверняка плакал. Она думала о том, что им теперь делать. Они должны сбежать. Она тихонько встала, взяла узелок с орехами и сухарями и подкралась, пригибаясь, за кухонный домик. Она задержалась там только на одну минуту и подслушала разговор взрослых.
– Это ты, Лилька, облажалась тут. Трудно тебе было родить двух? Сделала бы двух девчонок, и мы бы решили проблему! – прохохотал отец мальчиков, оттенок опьянения чувствовался в его голосе. Сделала бы двух. Как это вообще возможно? Ведь она одна, и нет второй.
Она слышала, как они чокались, за здоровье. Предатель Илька добавлял свой голос к их голосам, декламировал стихотворение, они хлопали ему. Она скривила лицо, будто откусила от чего-то гнилого.
Когда она подошла к домику братьев, то не посмела переступить порог. Им строго-настрого запретили быть вместе, и нарушение этого запрета должно было повлечь суровое наказание. Она проползла под открытым окном, из-за которого раздавались сдавленные всхлипывания, и постучала по стеклу.
– Эй, я здесь, – прошептала, и ее голос внезапно охрип.
– Что ты тут делаешь? – за окном показалось Тёмкино опухшее лицо.
– Я думаю, мы должны бежать. Поднимемся на Медовую гору, переночуем там, а потом решим, что делать. Пока пусть тискают своего милого Илечку. У нас будет достаточно времени решить, что делать, но по крайней мере, мы будем вместе.
Тёмка молчал, а потом ответил глухим от плача голосом:
– Я не могу бежать. Кроме того, не имеет смысла – ты и так уезжаешь послезавтра, а я остаюсь тут с ними.
– Тогда я не уеду. Останусь тут. И ты тоже. Мы будем жить в горах, как дикари. Будем охотиться на диких кабанов, закусывать шелковицей, пить из ручьев.
– А потом поженимся, – добавил Тёмка. Она удивилась, никогда речь не шла ни о какой женитьбе. «Воины не женятся», – прошептала она.
– Но, если не поженимся, как мы будем Королем и Королевой горы?
Об этом она не подумала. Тёмка был прав, невозможно быть королем и королевой, не поженившись. «Ну ладно, хорошо, поженимся, но не сразу. Сначала построим шалаш в горах, и лодку, научимся ловить рыбу. А там посмотрим».
Он сел на кровати и щекой облокотился о подоконник. Она подтянулась и села рядом с ним. Это было почти нарушением запрета, но только почти. Она всё еще находилась снаружи его домика, он всё еще был внутри. Его плач утих. Голоса взрослых, громкие и веселые, доносившиеся до них со стороны кухни, постепенно стихли – все пошли спать. Как обычно, ее мама села почитать на кухне, чтобы не будить ее. Вита не могла спать при свете, даже приглушенный свет ночной лампы заставлял ее беспокойно переворачиваться с боку на бок и поскуливать «мама, мама».
Вита всё сидела на подоконнике. Вокруг сгустилась темнота. Она не знала, смогут ли они когда-либо убежать на Медовую гору. Тёмка лег обратно в кровать. Она слышала его дыхание, тихое и размеренное – мягкие теннисные мячики, стучащие о тонкую стену. Он уснул. Уснула и деревенька. Время от времени возникал мягкий сминающий звук: очередная огромная спелая вишня, величиной с младенческий кулачок, падала на землю верхнего двора. Оттуда же, с верхнего двора, доносилось протяжное и жалобное блеянье хозяйских овец.
С ее места у Тёмкиного окна она мысленно воспроизводила невидимое ей море, чернее черного, которое, как в том стихотворении, витийствуя, шумит под Королем с Королевой, Иваном-разбойником, Золотыми воротами, Чертовым пальцем и Профилем Бородатого Поэта, несмотря на то, что поэта как раз не видно с их стороны горы. Тихо-тихо перешептывались на склонах гор кермеки и бессмертники, и те и другие – сухие и фиолетовые. Завтра они с мамой поднимутся вместе на отлоги Медовой горы и соберут небольшой букет – колкий, памятный сувенир поставить в вазу. А после отправятся домой, на север.
Перевод с иврита: Борис Крыжопольский
Редактор: Евгения Вежлян