Жизнь растений
От холода в доме у Аси стали умирать растения. Суккуленты еще как-то держались, а на травянистые жалко было смотреть. Особенно жалко было гибискус – летом он даже цвел нежной розочкой.
– Тут тебе не Китай, – цинично сказала Ася, вздыхая.
Они умирали в муках – листья их истончались и скукоживались, прежде чем пасть окончательно, стебли чернели и ломались, выгибаясь в невероятных корчах предсмертной агонии. Ася пробовала поливать их с удобрением, но стало только хуже: вода не впитывалась в землю, они подыхали, как старики в совковом доме престарелых – в мокрых постелях гниющей почвы.
Ни одно из них Ася не покупала – все проращивала из веточек и листиков, отломанных в гостях или просто на улице в теплое время года, сама замешивала грунт с питательными веществами, следуя советам специалистов, сама лепила из глины и расписывала горшки, поэтому это было не просто потерей атрибутов быта, а вымораживало в прямом и переносном смысле.
Ася, как человек деятельный и энергичный, сразу же стала думать над решением проблемы, прорабатывать варианты.
Можно было сдохнуть вместе с ними или даже быстрей, чтобы не видеть их мук. Для этого в существующих обстоятельствах не требовалось никаких особых усилий, напротив – усилия требовались, чтобы выживать. Все розетки в ее халупе искрили, обогреватель несколько раз загорался, газовый баллон как-то вообще взорвался, электрическая плитка, которую она купила после этого, била током, так что приготовление ужина превращалась в слегка садистскую процедуру, за еду приходилось не только работать целый день, но и перетерпеть несколько электрических разрядов, в туалет надо было бежать в темноте по обледенелому каменному двору, рискуя навернуться башкой о камни, а один раз на пешеходном переходе, по которому она в кои-то веки пошла, не перебегая промеж машин, как обычно, ее сбил какой-то бухой козел.
То есть вариантов была масса.
Люди тут вообще часто калечились или умирали, или и то и другое, все горевали, конечно, но не считали это чем-то особенным и сверхъестественным. Двадцатилетний парень на прежней работе вообще умер от ангины, покашлял-покашлял, а потом задохнулся и умер, в заключении о смерти так и было написано: причина смерти – ангина. То есть это направление жизни отнюдь не обещало легкой и быстрой смерти без мучений, но было легко организуемо, поэтому казалось Асе каким-то неспортивным.
Раздать умирающих тоже было некому. Все знакомые, у которых она брала по листочку, жили в таких же каменных неотапливаемых джунглях в частном секторе, и так же сейчас выбрасывали своих увядших, некогда блестяще зеленевших питомцев, впрочем, не в таком количестве и без всякой рефлексии.
Исключением был Севак – повар ресторана, где Ася раньше работала. Он жил в своем доме слегка потеплей, но тоже не вариант – он Асю и уволил, уж больно она стала доставать его своей решительной и напористой любовью. Это совершенно не вписывалось в его представления о жизни вообще и о надлежащем поведении девушек, в частности.
– Женщина должна быть благодарна за то, что ты ей дал, – говорил Севак Асе раздраженно, чистым русским языком с чуть гортанным акцентом, сердито моргая бархатными глазами и ловким движением большой руки как бы намекая на то, что он ей дал, – а не истерить!
Но Ася истерила, да еще со всем своим решительным упертым напором, и была немедленно изгнана. Вряд ли бы он после всего взял ее растения на передержку, да она и сама бы не попросила.
Промежуточным вариантом было накопить денег на еще один или более мощный обогреватель. Это представлялось пока нереальным. Да и вряд ли проводка выдержит.
Можно было просто плюнуть и забить на слабаков. Заниматься кое-как выживающими суккулентами. Рассадить их в освободившиеся горшки, например, слегка обновив грунт. К этому, в конце концов, видимо, всё и придет, прикидывала Ася, но всё же надо сперва слегка побороться.
Для борьбы она решила обратиться к высшим силам. На вечере русской поэзии (бесплатном, но надо было заказать бухло в кабаке, где проходил вечер, а Ася не заказывала, так проскочила, да еще и со своей домашней бутылочкой) Ася познакомилась, вероятно, не в последнюю очередь благодаря своей бутылочке, с забавным чуваком. Чувака звали, видимо, Володей, но сам себя он именовал Зеев, так и представился, и очень на этом настаивал. Под завывания ветра за окном они прослушали Пушкина, Блока, Пастернака и Бродского в исполнении хозяина бара, потом народ стал читать свои собственные стихи, и Зеев почитал свои стихи, и Ася почитала свои стихи, и оба остались довольны друг другом.
Выйдя на улицу покурить и глотнуть из Асиной бутылочки, они разговорились, и Зеев позвал Асю в синагогу на праздник Ту би-Шват – ни много ни мало, а как раз Новый год деревьев. Она никогда не бывала в синагоге, но сразу поняла – это знак свыше. Где деревья, там и остальные растения. А где новый год, там и новая жизнь.
Ночной город таил в себе не только унылое угасание, но и новые таинственные приключения. Хрустел не только обледенелой зеленью в проемах сиреневых пузырей дворов, проколотых каменным холодом, оплетенных почерневшими голыми виноградными лианами, некогда сочившимися горячими багровыми гроздьями, – в колком беззвездном сумраке, если вглядеться, поднималась лестницей в небо упрямая горная гряда, как ребристые стебли молочаев и кактусов.
Ася шевелила замерзшими пальцами в карманах куртки и представляла себе, что это ее ветки и сучья, и у нее скоро будет новый год.
Зеев, впрочем, тоже казался ничего себе. В свитерке, в пиджаке, в джинсах, как с картинок, угловатый, с глухим упрямым голосом, это сразу прям хорошо. Его можно было бы нарисовать одной линией, не отрывая карандаша, а потом оттенить штриховкой.
Но сейчас было не до него.
На пути в синагогу Ася заблудилась. Она долго бродила промеж пятнистых домов, серо-розоватых и лиловато-рыжих, карабкающихся своими невысокими этажами и пристройками вверх по склонам, тянущихся плосковатыми крышами к свистящему птицами горному горизонту, зашла в подворье молокан и чуть не прибилась к ним, забрела на центральную площадь и прикинула себя принцессой в этом небогатом замке с башенками и часами, но нет, она была отнюдь не принцесса, вышла каким-то образом к пышной цветастой мечети и даже обошла ее вокруг, изумляясь этой внезапной пышности. Уже смеркалось, будто на город опустилась темная и густая пушистая занавеска. В общем, когда Ася добрела до синагоги, такого же двухэтажного человеческого домика с лесенками, отличавшегося разве что звездой Давида на бугристой стене и мезузами на косяках, молитвы уже шли полным ходом.
Она не решилась войти, всё ждала Зеева во дворе, потом народ стал спускаться вереницей по лесенке вниз, «чего вы здесь стоите, пойдемте кушать», – ласково сказал ей какой-то парнишка, потом вышел и сам раввин, и сразу Асе понравился. Коренастый такой бородатый мужик, в тусклом свете фонаря у входа Ася разглядела грустные добрые глаза и высокую меховую шапку.
Ася даже смутилась, точнее, изобразила смущение, вообще-то ей не свойственное, но вроде бы приличествующее моменту по ее представлениям. Стала что-то лепетать, мол, меня Зеев пригласил…
– А что тебе Зеев, – ответил раввин мягко и весело, – ты что – его жена? – уточнил он с внезапным осуждением.
– Нет! Нет! – почему-то стала горячо отрицать Ася.
– Ну так чего, может, он и вообще не придет, – скептически заключил раввин, – заходи уже!
Ася вошла, всё так же старательно изображая неловкость и скромность, длинный деревянный стол ломился от небогатых местных яств, сладкого риса, фиников, инжира, винограда, гранатов и оливок, россыпей всевозможных орешков и, главное, немерено вина. Раввин представился ей, но Ася тут же забыла его затейливое имя и с тех пор звала его про себя просто Раввин.
Народ набрался характерный, очевидно бедующий, веселые лохматые мужики в кипах, толстые их бухтящие жены, недаром Зеев-то не дошел, на внезапные дела сослался, для этой публики он был все-таки слишком модник.
– Настя, – представилась в ответ Ася. Раввин поднял брови:
– Это подпольное имя?
Асе стало ужасно смешно, но она сделала скорбную и даже отчасти виноватую простецкую мину:
– Нет, натуральное, я вообще-то не еврей… не еврейка, то есть… ну просто…
Ей хотелось, чтобы ее полюбили просто так, а не за что-то, даже и наоборот – вопреки. Она и парням свои стихи старалась не читать, ну, во всяком случае, при первом знакомстве. Ну, как получалось, конечно.
Все как-то переварили это известие, Раввин сказал, что в Израиле в этот день сажают деревья, но тут – как посадишь сейчас, какое там – не сезон, поэтому надо растить жизнь в себе самом, и еще там говорил, и всё хорошее, открывал многочисленные бутылки большими ловкими руками, Асе всё зашло, и их ритуалы все, и всё, весь этот нелепый бедовый народ, она прикинула – если в себе самом, то и моя домашняя зелень оживет.
Мужики всё время задавали свои дурацкие вопросы Раввину, жены дергали их за полы пиджаков и шипели, а на Асю смотрели волками, ревновали, наверно, только одна пожилая тетенька, вроде бы свободная, всё подкладывала Асе на тарелку этот их плов, и орешки, и инжир, но Ася больше налегала на красненькое, и розоватое, и беленькое.
В конце Раввин дал Асе свой телефон, и книжку дал, и велел звонить и заходить.
Всю ночь Ася читала книжку. И следующую ночь. И еще. И даже потом еще раз перечитала и сделала выписки. Всё там ей сразу зашло. И красота и ярость мира, творящегося каждый миг заново каждым движением твоего жизненного танца, и человек на перекрестке миров, и свобода воли менять порядок вещей вплоть до самых высоких или адских последствий, и жизнь – риск, но и всё творение – риск, и борьба каждой души как борьба всего сущего за свою сущность. Точно так оно всё и было. Из сфирот ей больше всего зашли упорство, выносливость, воля и восприятие. А ангелов было немного жаль.
Она написала Раввину длинное письмо, найдя его по номеру телефона в Телеге, где всё это подробнейшим образом расписала. Также рассказала о своей жизни, делая упор на смешные и забавные, порой и пикантные эпизоды, охота было повеселить как-то этого, сразу видать, хорошего, но грустноватого мужика. Ей тоже хотелось чем-то с ним поделиться, поэтому она послала ему свои стихи. Потом еще написала. И еще, и еще. Но он почему-то не отвечал. И на телефонные звонки тоже.
Ася для разнообразия совсем перестала поливать растения, и, кажется, на них это подействовало благотворно. Впрочем, листья почти все опали, так что терять им было уже нечего, и внешне меняться вроде бы нечему. Оставалось надеяться, что корни в земле живы, и к весне дадут новую поросль.
Она совершенно уверилась в том, что всё пойдет как надо, надо просто поступать правильно. Впрочем, она и всегда так поступала – так, как ей казалось в моменте правильным, но теперь прибавилась поддержка свыше. Большинство ее поступков этим свыше, впрочем, не было бы одобрено, но это было не так уж и важно. Главное, она была резвым солдатом и нашла в моменте себе новую армию, куда там жалкие эти левые, правые, смазливый Севак и прочее убожество. Немного тревожило странное молчание Раввина, но Ася твердо решила его преодолеть, и тревога сразу прошла.
На работе – она теперь работала в детском саду, в русской группе, – мама одной девочки спросила, собираются ли они готовиться к 23-му февраля, ну так чисто, пофоткаться там в военных костюмчиках, да и подарки папе; причем хозяйка сразу услужливо залепетала – ну да, мол, если вы хотите, можем для вас организовать; «чертова армянская хитрованская угодливость, восточная лукавая обходительность, кто платит, тот и заказывает», – подумала Ася, но вслух дипломатично не сказала. Зато сказала маме – совсем охренела, курица тупая, в рашку возвращайся, в гробу пофоткайся.
Это сразу освободило ей весь день, да, собственно, и все остальные дни разом. Опять знак свыше – Ася тут же решила направиться к Раввину, благо синагога как раз недалеко и располагалась, но после работы она всё никак не успевала. Петляя то вверх, то вниз по узким горбатым улицам, когда-то текущим абрикосовым зноем раскаленных камней, а теперь заледенело хрустящим под бешеный свист черных птичьих стай над крепостными соборами, вот оно – восточное их лукавое непостоянство, – Ася уже всё придумала: как она будет изучать священные книги, а заодно работать у Раввина, мыть, убирать, готовить этим чудикам их священную еду – всё это она неплохо умела, подрабатывая уборкой квартир, офисов, на кухнях кабаков и забегаловок, – как жизнь ее станет еще интересней, загадочней, чудесатей и насыщенней, приобщившись к самому высокому настоящему, и все растения оживут.
Подойдя к синагоге, она еще раз позвонила Раввину, и он опять не ответил.
Ася постояла во дворе, покурила для храбрости, и тут во двор вышла та толстая тетенька, которая всё подкладывала ей на тарелку на празднике, и сообщила, что Ребе занят и принять не может.
От неожиданности Ася смутилась и бросила окурок на землю, чего обычно не делала, хотела поднять, но не успела, потому что тут вышел и сам Ребе. Он был в своем черном длинном кафтане и меховой шапке, и Ася мимоходом подумала – как раз по погоде. На этот раз он не был благодушен, его усталые глаза смотрели брезгливо и даже как-то испуганно, что ли.
– Идите вон, – сказал он Асе и махнул рукой, как бы отгоняя ее подальше от себя.
«Вот ведь, – машинально подумала Ася, – вон – сказал, а не на х.., вот они, священные книги-то».
Она ходила пешком, поскольку денег на проезд не было, и всю дорогу домой по инерции представляла несостоявшуюся карьеру в синагоге.
Войдя в свою промерзшую комнату, включив свет и обогреватель промеж чахнущей зелени, выпив чаю с мелиссой (та единственная выдержала все испытания и буйно разрослась ярко-зелеными бравурными побегами, видимо, благодарная, что Ася затащила ее огромный горшок со двора в свою каморку, и совершенно не обижалась, когда Ася обрывала ее зубчатые листики себе в чай), Ася хотела шваркнуть пустой кружкой об стену, но передумала – посуды было и так мало.
Ночью Ася проснулась от странного шума и стонов. К вою ветра за окном примешивались совсем близкие звуки – это переговаривались ее растения.
Алоказия, шурша треугольниками вялых листьев, предлагала удушить Асю как негодную хозяйку, пока еще есть на это силы. Монстера, шелестя последними полосками резных зубчиков, истерически соглашалась. Округлая обывательница бегония намекала – и что нам это даст? Так хоть есть какая-то надежда.
Изящное авокадо, даже в беде сохранившее хрупкое достоинство, тянулось из большой желтой косточки тоненьким стеблем, вздымая обугленные по краям листья, и тоже что-то шептало. Заступались суккуленты – эчеверрии, кактусы, хищные полосатые хавортии, длинные многодетные каланхоэ, им-то приходилось не так худо.
А вот мелисса не защищала, наоборот, уже тянула к Асиной кровати свои бойкие отростки.
Асю поразило это сочетание их беспомощности и страсти.
Она села на кровати, включила ночник.
– Ладно вам, – сказала она, – чего уж. Завтра я в магаз соседний устроюсь работать, обогреватель еще куплю.
Так она и сделала.