Девчонки
Это просто традиция такая. Если ты бабка, сиди на лавке перед подъездом. Если скоро бабкой станешь – тоже сиди. И просто если устала, тоже посидеть можно. А если не устала… Да ладно, все уже устали.
Вот они и сидели. Баба Вера, баба Галя и примкнувшая к ним молодая Лариса. Вера и Галя чуть старше Шэрон Стоун, Ларка – ровесница.
– …и ей говорю: вся жизнь коту под хвост ушла, – скучным голосом говорила Галя. – Вот если б лет на десять назад вернуться…
– И что б ты делала? – поинтересовалась Лариса.
– Да я б тушенки накрутила ведро и икры свекольной бочку! Это почем тогда куры были? На нынешние деньги нипочем!
– А вот говорят, значит, на Холодной Горе бабка живет, – без интереса рассказывала Вера, глядя в стену. – Сто лет ей. Говорят, она когда на балкон выходит и на Белгород крестится, снаряды в воздухе разворачиваются и обратно летят. Или в песок превращаются.
– Врешь ты всё, Верк, – отозвалась Галя. – И сама знаешь, что врешь. Сама же эту историю вчера у подъезда услышала и переиначила. Нет там никакой бабки. Вчера на Холодную прилетело так, что стекла у всех посыпались. Какое там «крестится»… руки у нее, небось, так же дрожат, как у нас.
– Знаю, что вру, – согласилась Вера. – Просто надо же что-то говорить. А то если замолчим – слышно будет, как в ушах звенит.
– А пасочки? – подала голос Лариса, колупая ногтем заусенец на пальце. – Весь Фейсбук гудит. Мол, у женщины в Изюме пасочка с позапрошлого года лежит под иконой – и как свежая. Говорят, это знак, что земля наша святая. Я сама видела. Мягкая, пахнет ванилью, ни единой пятнышки плесени.
– Та какую ваниль ты там учуяла через экран? – Галя раздраженно дернула плечом. – В ту пасочку столько консервантов бахнули, что она и ядерную зиму переживет. Там химии больше, чем муки. Она не святая, Ларка, она просто пластмассовая. Ее даже мыши в подвале не едят, я проверяла. Грызанули край и выплюнули.
На дорожку перед подъездом выбежал Томас, пятилетний внук Веры. В руках он держал какую-то палку.
– Бабушка! – звонко крикнул он, и у всех троих моментально заболела голова. – Смотри, я нашел перо! Перо Жар-птицы!
Он протянул ей грязную маслянистую щепку, на которой в луче заходящего солнца радужно переливалось бензиновое пятно.
– Да, Томас, – сказала Вера, и голос ее был сухим, как треснувший шифер. – Настоящее перо. Спрячься в подъезд, а то птица вернется искать.
Мальчик убежал.
– Ну и зачем? – прошипела Галя. – Зачем ты ему соврала? Ему завтра этим «пером» глаз выбьет или во дворе привалит, а он будет думать о сказках.
– Затем, Галя, что завтра его не привалит. Завтра приедет его мать и заберет его в Польшу. А мы останемся.
– А Польша, Вер, – это тоже сказка, – бесхитростно сказала Лариса. – Мне девочки в аптеке рассказывали. Польши нет. Это просто декорации за таможней, чтобы мы не так сильно боялись. Там, говорят, сразу обрыв и черепахи стоят. А на черепахах – те самые пасочки из Изюма, огромные, как горы. И ванилью пахнет так, что дышать больно.
– Ну, это хорошо. Я ваниль люблю, – ответила Вера.
– И я.
– И я.
***
Подъезд встретил Майю запахом сырой штукатурки и пыли. Майя поправила на плече тяжелую сумку и постучала.
Дверь открыла Анна Сергеевна. Она казалась почти невесомой в своем огромном сером кардигане. Майя сразу отметила: кожа стала цвета немытого фарфора, а дыхание – короткое, как будто воздух подорожал.
– Добрый день, – Майя вошла в коридор. – Плановая проверка ресурса. Пройдемте на кухню.
Анна Сергеевна попятилась. Она двигалась странно, обходя углы по большой дуге, словно боялась расплескать остатки себя.
– Майечка… Ты заходи. У меня сегодня тихо. Даже радио не включала.
– Не включали – и хорошо. Децибелы вредят концентрации, – Майя по-хозяйски села за стол и достала лист, расчерченный на идеальные колонки.
– Запас воды? Техническая? Питьевая?
– Есть, деточка. Три баклажки… кажется.
– «Кажется» в отчет не впишешь, – Майя заглянула под стол. – Две полные, одна на треть. Записываю: дефицит.
Девочка подняла глаза на Анну Сергеевну. Та сидела, глядя в окно, заклеенное синим скотчем. На столе стояла пустая чашка с присохшим чайным пакетиком. На тарелке лежала одинокая таблетка.
– Анна Сергеевна, – голос Майи стал сухим, как инструкция к огнетушителю. – Состояние здоровья? По десятибалльной шкале.
– Да какое там здоровье, Майечка… Сердце бьется медленно так, будто стесняется.
– Нечего стесняться, – отрезала Майя, быстро записывая «не ест, пропускает прием препаратов».
Но главное – это запах, конечно. Майя знала этот запах.
– Записываю: требуется принудительная оптимизация. В субботу приедет волонтерский бус, я выбью вам банку сгущенки. Глюкоза поможет. Распишитесь вот здесь. Обязуетесь дожить до понедельника. У меня отчетный период, я не могу закрывать заказ с невыясненным статусом.
Анна Сергеевна слабо улыбнулась, ставя закорючку в ведомости. Ее пальцы дрожали.
– Ты строгая, Майя. Как будто тебе не девять лет, а все сорок девять.
– Кто-то должен, – Майя спрятала ведомость. – И закройте форточку. Еще продует.
Она попрощалась, спустилась на первый этаж, вышла на крыльцо. Во дворе было пусто.
Майя села на край облупившейся скамейки, убедившись, что окна 74-й зашторены, и расстегнула куртку. Там, свернутый кольцом вокруг ее тела, жил розовый кот-батон. Длинный, нелепый, с глупой вышитой мордой и короткими лапками.
Майя вытащила кота, уткнулась лицом в синтетический мех и затряслась в беззвучном плаче. Потом вытерла глаза розовым хвостом кота, спрятала его обратно под куртку, застегнула молнию до подбородка и, выпрямив спину, пошла к следующему подъезду. В 112-й квартире жил старик, который утверждал, что его попугай – замаскированный шпион. Нужно было разобраться.
***
На кухне пахло жареным чесноком и чем-то неуловимо сладким. Солнечный зайчик дрожал на краю белой тарелки, прыгая по золотистой корочке куриных крылышек. Катя двигалась бесшумно, ее домашние тапочки едва шаркали по линолеуму.
– Ты почему смотришь так странно? – спросила она, не оборачиваясь. Голос ее был ровным, как выглаженная скатерть.
Он вздрогнул. Ладони были влажными, а во рту остался металлический привкус, который никак не желал исчезать.
– Представляешь, такая ерунда приснилась… – он потер виски, пытаясь стряхнуть липкие образы. – Война мировая. Грязь, пепел какой-то хлопьями с неба. Катастрофы повсюду. Электричества нет, темнота такая, что руку подносишь к лицу и не видишь пальцев. И мы бредем куда-то… бесконечно долго.
Катя обернулась. На ней был чистый фартук с мелкими цветочками. Она сочувственно цокнула языком и поставила перед ним рюмку.
– Ох ты ж, блин. Ну ничего, это просто мозг за день перегрузился. Вот, выпей, с утра не помешает. И крылышки я пожарила, как ты любишь, в медовой глазури.
Она придвинула тарелку ближе.
– А там, во сне… – он заговорил быстрее, боясь, что видение исчезнет, не успев объясниться. – Сергеича убили. Прямо на моих глазах, нелепо так. Сашка сам умер, просто не проснулся с утра, кровь изо рта, глаза стеклянные. Все воюют, Кать. И мужчины, и женщины… Дети какие-то с обрезами. Ужас, понимаешь?
– Вкусные крылышки? Ешь, остынут – будет не то. Вот соус к ним, остренький, специально для тебя делала.
– Катя, – он замер, глядя на свои руки. Они казались ему чужими, слишком бледными. – А это правда приснилось? А может… может, это сейчас сон? А там было по-настоящему?
Она рассмеялась легким смехом, который обычно ставит точку в любых спорах.
– Ешь давай, фантазер. И выпей, тебе поспать надо.
Он потянулся к вилке, но рука замерла на полпути.
– Катя… – его голос стал почти детским. – А почему у меня ноги не двигаются? Я их не чувствую. Вообще.
Катя медленно повернула голову.
– Не глупи. Это шутка. Первое апреля, дорогой. Забыл?
Она подошла ближе и ласково поправила клетчатый плед, надежно скрывавший всё, что было ниже пояса.
***
БАХ! – первый где-то за окружной.
– Ага, – прошептала Таня, – значит, лук до золотистого.
Руки дрожали, но нож летал так быстро, что лук сдавался без боя.
БАХ! – второй. Ближе. В серванте обиженно звякнула хрустальная ладья. Морковку надо резать крупно. Таня поняла, что сейчас умрет. Прямо здесь, между мойкой и разделочной доской. Мука, яйцо, соль. Грудь сдавило.
БАХ! БАХ! – дуплет. Дом качнуло, как старый паром.
– Заземляемся, – приказала Таня. Голос был чужим, сиплым. – Пять вещей. Вижу кастрюлю. Вижу муку. Вижу курицу. Вижу оторванную занавеску. Снова курицу.
БАХ! – шестой распахнул окно. В кухню ворвался сквозняк, пахнущий весной и паленым рубероидом. Таня жадно глотала этот коктейль, дергая плечом.
– Это финал, – решила она. – Инфаркт миокарда. Вот такой вот рубец. Но курица уже румяная, нельзя бросать.
БАХ! БАХ! БАХ! – серия сложилась в плотный гул. Таня уже не слышала свиста. Мир превратился в немое кино с очень плохими спецэффектами. Она методично кидала галушки в кипящую бездну казана. Раз – за маму. Два – за папу. Три – за ПВО. Чтобы было настроение, добавить валерьянки.
Десятый. Оглушительный. Таню подбросило, нож скользнул по ногтю. Она посмотрела в кастрюлю. Там, в золотом озерце жира, среди белоснежных облаков-галушек медленно всплыла ярко-желтая резиновая уточка. На ее голове застыла капля соуса.
Таня медленно опустила нож. Тишина за окном стала такой глубокой, что было слышно, как лопаются пузырьки в казане.
– Ты откуда здесь? – шепнула она, наклоняясь к самой воде. Уточка качнулась от ее дыхания. – Что ты смотришь? Ешь давай. Пока горячее.
***
В трамвае стояла липкая тишина. Вагон мерно раскачивался, убаюкивая пассажиров. На сиденьях, привалившись к окнам, дремали старики. Казалось, если трамвай резко затормозит, они повалятся друг на друга, как сухие доски, даже не проснувшись. Лена стояла в проходе, вцепившись в поручень. Ей казалось, что эта дремота – вирусная, и если она присядет, то тоже провалится в этот серый, пахнущий корвалолом анабиоз.
На рынке время окончательно застопорилось. Между рядами, заваленными хламом из прошлых жизней – ржавыми пассатижами, стоптанными шлепками и подшивками «Огонька», – сидели продавцы-сфинксы. Они не зазывали покупателей. Они просто смотрели в пространство.
Раздался короткий наждачный свист, а за ним – тяжелый удар. Стекла в ближайшем киоске мелко задрожали. Лена инстинктивно вжала голову в плечи, но рынок не двигался. Старик, торгующий банками и радиодеталями, даже не моргнул.
– Дедушка, вы бы не сидели тут, – тихо сказала Лена, поправляя сумку. – Прилеты же. Опасно.
Дед медленно перевел на нее взгляд. Глаза у него были сухие, как выгоревшая на солнце трава.
– Та куды там идти, – проскрипел он. – Мы ждем, когда наши придут.
Лену обдало холодом. Она резко выпрямилась, вглядываясь в лицо старика с внезапной яростью.
– Какие еще «наши»? – голос ее сорвался. – Вы кого тут ждете? Русских?
Дед посмотрел на нее с недоумением, будто она спросила какую-то несусветную глупость. Потом криво усмехнулся.
– Тю, дурная… Каких русских? Молодых ждем.
Он поднял с газетки ржавый гаечный ключ, повертел его в пальцах и положил обратно.
– Мы пока что и не помрем: смерть побрезгует. Мы тут пока бессмертные. А ты иди.
Лена посмотрела на него, потом на спящего рядом алкоголика, на бабушек с укропом. Грохнуло еще раз, ближе. Она развернулась и быстро пошла к дороге, вынимая на ходу телефон, чтобы вызвать такси.
– Дочка! – окликнул ее сзади хриплый голос.
Она обернулась. Старик протягивал ей пожелтевшую подшивку газет:
– Вот ты вроде молодая. Тут еще кроссворды неразгаданные есть… – он замолчал, внимательно вглядываясь в ее лицо, и вдруг добавил с какой-то деловитой скукой. – Хотя нет. Не такая и молодая. Иди, иди. Трамвай скоро развернется.
***
Стук в дверь ночью – это не странно. Наверняка соседям что-то понадобилось. ТЦК спит, точно спит.
И всё равно стремно.
Коля осторожно приоткрыл дверь. Ага, вроде баба. Это можно.
Подсветил налобным фонариком, открыл и глазам не поверил. Лариса Викторовна, его первая учительница.
– Здрасьте, – глупым голосом сказал Коля. Домашку не делал уже лет тридцать.
Лариса Викторовна оттолкнула его, вошла и села, не снимая пуховика. От нее пахло несвежим бельем и керосином.
Коля стоял в одних штанах, сжимая в руке налобный фонарик. На лице Ларисы Викторовны дрожал луч света.
– Чай есть? – хрипло спросила она, не глядя на него.
– Лариса Викторовна, три часа ночи, я спал… – Коля метнулся на кухню. – Сейчас, на горелке соображу. А вы… вы как здесь? Вы же в том доме жили, который… ну, в новостях показывали.
Она промолчала. Просто сидела, положив руки на колени. Пальцы в заусенцах, ногти обломаны. Лариса Викторовна, которая ставила двойки за грязные тетради, сейчас выглядела как городская сумасшедшая. Под расстегнутым пуховиком у нее виднелась байковая рубаха с кружавчиками, заправленная в ватные штаны.
– Коля, – сказала она, когда он принес кружку с мутной жидкостью. – У тебя мое масло.
Коля замер. Что-то было такое. Точно было. В самом начале войны. Лариса Викторовна встретила его у аптеки, сунула в руки тяжелый пакет: «Коленька, сохрани. У вас подвал глубокий, кирпичный. У меня сгорит – жалко будет. Это лучшее, из Греции привезли».
Он тогда кивнул, забросил пакет в дальний угол кладовки за старые мониторы и забыл. Это было в позапрошлой жизни.
– Пятилитровое. В жестяной банке, – она пригубила чай и поморщилась. – Без сахара? Ладно. Отдавай.
– Так… Лариса Викторовна, ночь же. Завтра бы…
– Завтра не будет, – отрезала она. – Мой подвал сегодня завалило. Совсем. Всё там осталось. И кошка, и документы. А масло – здесь. Оно мне нужно. Сейчас.
Коля нырнул в кладовку, лихорадочно раскидывая хлам. Вот они, мониторы. А вот… Его обдало жаром. Пакет стоял на месте, но подозрительно легкий.
Коля вытащил жестяную канистру. В боку была рваная дыра, как от осколка, но края загнуты внутрь. След от гвоздя или отвертки. Канистра была пуста. Липкий, прогорклый след на дне пакета говорил о том, что масло вытекло давным-давно.
– Лариса Викторовна… – покрасневший Коля вышел в коридор, держа пустую жестянку. – Тут это… Оно вытекло. Видимо, когда шкаф упал в том году, пробило чем-то.
Она медленно встала. Подошла к нему. Взяла банку, заглянула внутрь. Провела пальцем по липкому дну.
– Вытекло, значит, – тихо повторила она.
– Я куплю! – выкрикнул Коля, чувствуя себя десятилетним двоечником. – Завтра в магазин схожу, найду лучшее, клянусь!
Лариса Викторовна вдруг коротко хохотнула и с размаху ударила Колю банкой по голове. «Это уже когда-то было, – пронеслось у него в голове. – Когда я пробирки до стола не донес. И она меня – папкой…»
– Дурак ты, Коля, – устало сказала Лариса Викторовна. – Ты думаешь, мне жрать охота?
Она бросила пустую жестянку на пол, повернулась и пошла к двери.
– Стойте! – Коля схватил ее за рукав пуховика. – Куда вы? Там же стреляют! Ночуйте здесь, на диване.
– Нет, – Лариса Викторовна обернулась. Ее лицо вдруг разгладилось. – Я к школе пойду.
– Зачем? Она же разбита!
– Антонина Сидоровна в лаборантской бутылку спирта держала. Надо проверить: может, уцелела.
Лариса Викторовна ослепительно улыбнулась, как актриса, и Коля вдруг вспомнил, что когда-то был в нее влюблен.
Дверь за учительницей захлопнулась. Коля посмотрел ей вслед и вытер ладони о штаны. Почему-то в Харькове всё время грязные руки, даже если ты ни к чему не прикасаешься.