Рожденная спасать
Она могла бы предугадать взорвавшуюся лампу, которая свалилась на кровать и оставила шрам на ее левом запястье, маленький, кривой, странной формы, лишь отдаленно похожий на зигзаг молнии. Но тогда Мэри еще не представляла, что и как можно затормозить. Поэтому она просто прикрывала отметину часами, совершенно бесполезными. Любые часы на ее руке останавливались наглухо, проработав несколько месяцев.
В тот момент, когда злополучная лампа повалилась с шипением, грохотом и искрами на желтую простыню, размалеванную синими незабудками, все были дома. Из кухни вылетела мама с половником наперевес; из гостиной примчался в одном тапочке папа, размахивая журналом «Юность»; из спальни, охая, выбралась бабушка с подушкой под мышкой и колодой игральных карт в руках. Бабушка обронила пикового валета, и того в суматохе зашаркали под сервант, обнаружился валет только через два дня, во время пятничной уборки.
Общими усилиями огонь удалось быстро потушить, только простыня была испорчена безнадежно, кровать слегка обгорела да на паласе остались отвратительные черноватые проплешины. Мэри фантазировала, что эти проплешины ведут в иные миры и края, – могут перебросить засмотревшегося на них зеваку в чумную Флоренцию Боккаччо, а могут – в будущее, аккурат к старту первой межзвездной экспедиции. Нет, лучше к моменту ее возвращения, чтобы не переживать, чем там всё закончилось.
Еще Мэри была убеждена, что самые крупные неприятности скрываются в маленьких и безобидных на вид вещах. Опасная болезнь притаится в консервной банке или на скорлупе яйца. На пустую дорогу перед домом, в виду окон спальни, выскочит сумасшедший автомобиль и попрет прямо на тебя, отчаянно сигналя. На углу у магазина «Мясо. Молоко» возникнет широкая темная фигура с кастетом или с финкой в кулаке. Ни в коем случае и никогда страшные события не являются в образе громадных огнедышащих чудовищ. Нет, случаются землетрясения, извержения вулканов, цунами, но это где-то там, на дальнем юге и на дальнем востоке. У них сейсмоустойчивость и спокойные реки, разве по весне немного разливаются.
Ранец барабанил по спине и весело перекатывались в пенале карандаши. Мэри пыталась отбивать по тротуару дробь туфельками, но без каблучков, хотя бы маленьких, не получалось, а на каблуках она держалась, как известное рогатое животное на льду. Ей хватило торжественной линейки в начале сентября, когда алый бант в отросших за лето волосах, укороченная юбка и новые черные босоножки так радовали… Пока она вдруг не поскользнулась на ровном месте, ну не совсем на ровном, мерзейший Федька Подкатило бросил жвачку, конечно – совершенно случайно. А потом все унизительно ржали, а она, покраснев, сорвала с себя проклятые босоножки и помчалась в одних колготках в туалет, чтобы не расплакаться при всех.
С тех пор от каблуков Мэри отказалась, только дома тренировалась, постукивала по длинному коридору между гостиной и кухней. Поэтому стучали только карандаши, иногда еще валились с деревьев поздние каштаны. Двенадцатое октября на календаре, еще немного – и станет совсем холодно, паутинки уже отлетали, легкие такие, прозрачные, пропускающие солнечные лучи.
– Маша Му! – крикнули сзади. – Эй, Эм-Эм!
Мэри, понятно, не обернулась. Потому что она не им не Машка. Она пыталась всех приучить обращаться к ней Мэри. Никто на ее робкие просьбы не реагировал. Подумаешь, какая-то Машка Михайленко – и вдруг претендует.
Мэри она стала ровно через неделю, когда на светлых джинсах образовалось темно-бордовое пятно. Гинеколог тетя Люда, та, что с усиками над губой и пахнет мятными леденцами, сказала еще летом, что это всё ювенильные кровотечения, нужно попить настой крапивы и не волноваться по пустякам. Она еще Машину маму помнила беременной, и Мэри саму видела во-от такой крохой…
Как это получилось, Мэри понятия не имела. Вроде всё подоткнула и две пары трусиков надела на всякий пожарный – и на тебе! Она полезла под парту за ручкой, и тут же сзади захихикали. Мэри, как ни выкручивалась, не могла понять, в чем дело. Но, заподозрив неладное, кинулась в туалет, проверять. Осознала масштаб постигшей ее катастрофы, попыталась, прыгая у крана с холодной водой, замыть несчастное пятно. В итоге убежала дворами домой, в мокрых штанах и расстроенная донельзя.
На следующий день, когда она приоткрыла дверь в класс и постаралась незаметно проскользнуть на свое место, совсем близко прошипели: «Кровавая Мэри». По-обычному, Мэри втянула бы голову в плечи и смолчала, в худшем случае – убежала спрятаться и успокоиться. Но она почему-то решила сделать не по-обычному, а по-хорошему. Вздернула нос и отчетливо произнесла:
– Лучше быть Кровавой Мэри, чем Машкой Эм-Эм.
С тех пор она стала Мэри «официально».
А вскоре появилась Бедка. Бедка была кухонной куклой. Как-то сидящая дома с бронхитом Мэри пекла коржики на кухне и перечитывала «Плутонию» Обручева. Под конец обнаружилось, что в доме нет корицы, которой следовало посыпать коржики, а без нее совсем не то. Мэри честно постучала в дверь напротив, к соседям-молодоженам. Там покашляли тихо, повозились – и не открыли. Да и откуда у них корица, здраво рассуждая? Мэри спустилась на этаж ниже и спросила у бабы Вали. У той тоже корицы не оказалось. Можно было попробовать в соседнем подъезде у Галины Павловны. Мэри пошлепала туда по первым осенним лужам, не удосужившись переобуть тапочки. Так и шлепала, в цветных помпонах.
Оказалось, что дверь в квартиру пожилой дамы приоткрыта. Именно пожилая дама, старухой ее назвать язык не поворачивался. Не было у нее ни фантастического маникюра из салона, ни красивой укладки, ни нарядных туфелек, ни даже потертой сумочки-ридикюля. Было какое-то необъяснимое, но неоспоримое ощущение дамскости от манеры упрямо вскидывать седую голову и легко сбегать по лестнице, будто у нее на ногах не выпирали мучительно вены. Мэри постучала о косяк, немного подождала ответа. Потом прошла в полутемную квартиру, в которой веял настораживающий кисловатый запах.
– Галина Павловна! – позвала Мэри.
– Иди, детка, иди сюда, – послышался слабый голос, – я здесь, в спальне.
Она лежала, опершись на подушки, маленькая и сухощавая, почему-то не в халате, а в спортивном костюме.
– Что ты хотела, милая? – спросила Галина Павловна.
– Да ничего особенного, – заторопилась Мэри, – я вам, наверное, мешаю. Вы себя плохо чувствуете? Что-то принести? Воды? Сбегать в аптеку?
– Да не надо ничего, – отмахнулась дама, – всё хорошо на сегодняшний день. Ты за сахарком пришла?
– Нет, за корицей, – ответила Мэри.
– Так возьми там на кухне на полочке куклу, ту, с черными косами в восточном платье. У нее в кармашках баночки со специями, – корица там, гвоздика, английский перец, шафран…
– Да мне столько не надо, – стала отнекиваться Мэри.
– Бери, не стесняйся, у меня всё равно пропадает.
Мэри кивнула и пошла на кухню.
– Кстати, куклу зовут Бедка, – сказала ей в спину Галина Павловна.
Коржики удались на славу, и их съели с чаем в тот же вечер при скучной городской луне, заглядывающей боком в окно и давно отчаявшейся спорить с абажурами. Это она еще не была знакома с настоящими мощными белыми лампами, эта луна. Мэри все время казалось, что кукла смотрит на них с кухонного шкафа каким-то странным, почти осмысленным взглядом. Хотя какой взгляд у глаз, вышитых голубыми нитками?
Галина Павловна умерла на следующее утро. «Очень тихо, – сказал врач неотложки. – Вздохнула и закрыла глаза». Он не стал упоминать, что пожилая дама еще что-то бормотала о катастрофах, ураганах и осколках.
Корица рыжая, паприка красноватая, гвоздика сморщенная и черная, лавровый лист скучно-зеленый. Мэри с удовольствием копалась в небогатом наборе специй, пробовала добавлять их в супы и в жаркое. Семья была не то чтобы в восторге: то в борще десять горошин английского перца обнаружатся, то в жарком целый слой лаврового листа с гвоздикой в придачу. Постепенно девочка научилась дозировать специи, но всё равно они были как-то непривычны. Все ждали с нетерпением, когда в кукле закончатся специи, а их будто не убывало. Нет, Мэри, конечно, купила на рынке корицы, сэкономив на завтраках, и еще барбарис.
Записку она обнаружила не сразу, а месяца через два, уже весной, совершенно случайно, когда досыпала в пузырек паприку. Рука ее наткнулась в куклином кармашке на свернутую в трубочку бумагу.
Наверное, это был рецепт. Но рецепты редко начинаются словами:
«Девочка, прости, что я обрушила это на тебя вот так, но выбора у меня не было»…
Мэри решила читать письмо не на кухне, а на балконе, в старом черном кресле.
Можно было устроиться удобно, поджать ноги или положить их на табуретку, оглядеть нежно-салатовые усики дикого винограда, оплетающие перила, потом перевести взгляд на старый тополь с двумя скворечнями. В одной гнездились суетливые, постоянно щебечущие воробьи, в другой и вправду жил скворец – пересмешник, оравший то автомобильным гудком, то свистком молочницы, а то замысловатой трелью, призванной копировать модную в этом сезоне песенку. Мэри кинула в карман фартука пять конфет, чтобы вдруг не стало скучно или страшно во время чтения письма, и отправилась к креслу.
«…выбора у меня не было. Я обязана была кому-то передать свою “должность”. Не волнуйся, это не отберет у тебя обычную жизнь. Вернее… Я, конечно, лукавлю… Формально не отберет. Ты сможешь работать на обычной работе, найти подходящего человека, родить детей. Если захочешь… Ты меня правильно поняла, можешь не захотеть. Но это уже не вина твоих условий, а побочный эффект.
Ты помнишь, как начиналась сказка Андерсена “Снежная королева”? Самые первые строчки, там, где тролли разбили зеркало? Не бойся, мне не попал в глаз осколок и я не передала его тебе. (Никогда не умела связно рассказывать, просто беда какая-то!) Я сама была осколком гигантского зеркала, регулирующей системы. А теперь этим осколком стала ты. Мы разбросаны по миру, и никто из нас не знает, где находится другой. Но зеркальце, которое ты найдешь в кукле, показало мне взрыв в Припяти за три дня до того, как он произошел. Счастье еще, что мне удалось отвести облако от Киева. Ты же понимаешь, что остановить сам взрыв я была не в состоянии – кто бы мне поверил, полусумасшедшей старухе?!
Запомни главное: у тебя всегда будет пять дней. Три дня – предупреждение системы, и два дня на смягчение последствий. Делай с этим что хочешь.
И еще помни: то, что отображается в твоем зеркале, не обязательно будет видно в других. (Да ты и не знаешь, где другие, об этом я уже упомянула.) Во всех зеркалах сразу отразится лишь Апокалипсис, если ему суждено произойти. И еще: расстояние не имеет значения. Все кривые смещены. Ты можешь увидеть то, что произойдет за двадцать километров, а можешь и то, что за семь тысяч. Осколки предвидят беду. Плохо, что лишь за три дня до того, как она грянет. Мы рождены спасать, но чаще всего не можем этого сделать, потому что боимся, что нас сочтут сумасшедшими, потому что не верим сами себе, потому что путаем истинное предвидение своего зеркальца с дурным мороком, когда просто рябь идет, как по экрану потерявшего сигнал телевизора. Мне иногда кажется, что лучше бы с нами говорила не природа, а кусочки личных судеб, – тогда можно было бы бросить анонимную открытку в ящик Петру Сергеевичу или позвонить Джо Смиту и предупредить. Да, может отмахнуться, но может и не сесть в машину, обреченную разбиться, или отойти от дома, который через пару секунд рухнет. Я не стану говорить тебе: держись и не бойся, всё равно будет страшно. И в первый раз, и в зрелые годы, и в старости. Живи, Машенька, и неси с собой куклу Бедку.
Зеркальце уже нашла?»
Мэри пошла на кухню, бормоча, что пожилая дама, видимо, и правда выжила из ума. Надо же было такое придумать! Удивительнее всего было то, что зеркальце и вправду нашлось в складках кукольного платья, маленькое, квадратное, с облезшей давным-давно позолотой на крышечке. Мэри откинула крышечку, заглянула в мутноватое стекло – и ничего не увидела, совсем ничего, кроме своего нечеткого отражения, которому и полагалось там быть. Если бы она не увидела себя в стекле, вопреки всем законам физики, Мэри бы всерьез испугалась. А так в самом деле ерунда и бред. Зеркальцу нашлось место на книжных полках, между Афанасьевым и Бажовым, куда редко кто заглядывал. Там оно пролежало тихо до начала декабря.
Ночь на четвертое декабря выдалась адски холодной. Не настолько, однако, чтобы обеспечить отмену занятий в школах на следующий день. Для этого требовалось минус двадцать пять. А было минус двадцать два, в самый глухой черный час между двумя и тремя ночи, когда орут на крышах оглашенные коты, а в деревнях надрываются облезлые кочеты, когда на перекрестках, если верить древним сказкам, дежурят слуги Гекаты, а по грязным проселочным дорогам бродит белая кобыла. В это самое время Мэри вдруг проснулась, кинула взгляд на зеленый зонтик ночника на стене. Зонтик прочно держался в руках у мишки, очень похожего на того, что был символом Московской Олимпиады. Всё спокойно, книжки на полках мерцают переплетами, а на столе лежит, поблескивая, зеркальце.
– Видимо, я его вчера случайно достала, – подумала Мэри, – и собиралась снова заснуть.
Но не спалось. Стеклышко словно подмигивало ей, манило и притягивало. Мэри спустила ноги с кровати, подождала еще немного, – зеркальце продолжало мигать, часто и тревожно, будто подавало сигнал. Любопытство взяло верх, и она подошла к столу. Заглянула – и сразу увидела черный снег, похожий на пепел, и горы. Милиционер у газетного киоска снял фуражку, погладил лысеющую голову, сверху на него медленно опустилась пара черных хлопьев, точно сцепившиеся крыльями в полете бабочки. Потом взгляд Мэри упал на часы. Десять тридцать. Совсем светло, утро, наверное. Небо тяжелое, зимнее, но с проблесками южной лазури за покровом туч, точно голубенькие пятки высовываются из-под теплого ватного одеяла. Еще были какие-то мандарины на лотке, раздражающие, слишком яркие в этом блеклом дне. И на них тоже приземлились черные ломкие мотыльки. Что-то не так…
Потом щелкнуло, стрелки сдвинулись, – и по асфальту пошли длинные змеистые трещины. 11.41 мигнуло на табло электронных часов в вестибюле какого-то здания. Мигнуло еще раз – задрожало – пошло рябью.
Звука не было, поэтому Мэри могла только догадываться о скрипе, грохоте, реве и скрежете. В конце улицы троллейбус подпрыгивал на месте, словно желтый резиновый мячик. Водитель пытался открыть двери, – у него это никак не получалось. Неподалеку ухнул передними колесами в яму грузовик. Мэри пыталась найти хоть какое-то указание на название города. Горы… мандарины… где-то на Кавказе. На секунду мелькнул указатель, крупный, такие ставят на въезде в город. Ленинакан. Она еще посмотрела, как рушатся дома, падают бетонные плиты – и отвернулась. Там целые этажи складывались гармошками, точно их сминала гигантская невидимая лапа, а она, ясно, ничего сделать не могла.
Какой-то Ленинакан, Армения. Или Грузия? И что – она сейчас будет узнавать номер телефона Ленинаканского обкома или отдела МВД, куда полагается звонить в подобных случаях? Кричать, что у вас там дня через три, если сегодня четвертое, то седьмого, – точно, седьмого числа, – около одиннадцати утра произойдет что-то страшное, скорее всего, землетрясение, эвакуируйте людей. Идиотизм ведь, правда? Скорее всего, ей просто снится, что сейчас три часа ночи, она встала с кровати, топчется босыми ногами по холодному полу, всё время сходя с ковра, и таращится в зеркальце, которое показывает ей всякую ерунду.
Мэри крепко зажмурилась, открыла глаза, ущипнула себя. Ничего не изменилось, только зеркальце последний раз показало рушащийся дом и покрылось рябью – сеанс закончился. Девочка вернулась в кровать и плотно-плотно прижала к уху подушку: ничего не слышу – ничего не вижу – молчу. Внезапно ей вспомнились слова из того письма: мы рождены спасать. Спасать, когда можно и кого можно. Когда в школе случился небольшой пожар, и всех выводили наружу, Мэри показалось, что она спасла тех трех малышей, которых вытолкнула перед собой на улицу из дверей раздевалки. Одного так пихнула в спину, что он зашатался и едва не упал, схватился за дерево. Но оказалось, что пожар несерьезный, поэтому спасение не считается.
Когда 7 декабря, в 11.41, часы на площади Ленинакана и впрямь остановились, а земля раскололась, Мэри что-то кольнуло в левый бок, под ребро, и осталось там, словно воткнули гигантскую щепку, нет, стальной стержень, и стали проворачивать внутри. Острая пекущая боль – потом тянущая – потом постепенно она затухает только для того, чтобы вспыхнуть с новой силой. Мэри подняла руку и попросилась выйти. Упрямый штырь тыкал ее в бок с полчаса, потом отпустило.
Ночью проклятое зеркальце показывало темное тесное пространство, где-то два на три метра, и человеческую фигуру, скрючившуюся между тяжелыми плитами. Кажется, это была женщина. Потом еще какая-то щель, и в ней ребенок, мальчик, двинуться он не может, что-то давит на грудную клетку, кажется, камень. А сверху, в россыпи камней, начинает работать экскаватор. И на стене приметная надпись: Маша Ашот Гюмри.
На следующий вечер они всей семьей смотрели новости по телевизору. Толстая пинчериха Кнопка похрапывала на ковре у Мэриных ног.
– Плохо подмели сегодня, – ворчливо заметила бабушка, – вон, белые куски на паласе так в глаза и бросаются.
Мэри, понятно, разозлилась, вскинулась было за веником, но папа примиряюще поднял руку:
– Завтра приберем, ничего срочного.
Мама ушла на кухню за чаем.
Мэри потянулась к вазочке взять бублик – и застыла. На экране телевизора появился экскаватор. Ее точно током ударило: то самое место. И надпись на стене попала в кадр! Мэри подпрыгнула на диване так, что под обшивкой напряглась, готовая выскочить наружу, точно чертик из табакерки, пружина, и заорала:
– Там мальчик, под этой стеной с надписью! Лежит в темноте! Его придавило и двинуться он не может…
Нашли ребенка или нет, она не выяснила – в новостях об этом ничего не сказали. Только показали спасателей из разных стран и сложенные неаккуратной стопкой гробы. Впредь Мэри пообещала себе быть осторожной и не давать волю шальным эмоциям.
К весне она вроде даже немного успокоилась. Зеркальце давно, еще до Нового Года, запихнула на старое место, между Афанасьевым и Бажовым, и надеялась, что оно нескоро проснется, а если ей повезет, – не проснется вовсе.
Тем временем жизнь развивалась своим чередом, точно скользила по дороге, а Мэри наблюдала с обочины. Или наоборот: она ехала куда-то в красном зловонном «икарусе», из тех, что отправляются в дальние междугородние рейсы, и смотрела, как на обочине стоит жизнь в образе старушки с хуторов в шерстяном платке тугим узлом под подбородком, в ватнике, в резиновых сапогах, забрызганных коричневой весенней жижей… Или нет. Дело происходит в июле, поэтому сапоги будут «не до чого», просто низкие калоши на босу ногу, банки светлого меда и яблоки первого урожая, кислые и хрусткие – если съесть больше двух за раз, непременно разболится живот.
Когда Атаманша вдруг, ни с чего, предложила Мэри съездить с ее компанией на дачу в пятницу и заночевать там, Мэри уставилась на нее, недоуменно моргая. Те времена, когда рыжая красотка Атаманша и ее подружки пытались травить невнятную Машу, давно прошли. У компании были другие жертвы, а Мэри отошла в стороны, приняв на себя роль «полупрозрачной». С ней не дружили, но и не задевали, разговаривали по делу, изредка болтали просто так… Не больше и не меньше. Атаманша выжидательно смотрела на Мэри круглыми ореховыми глазищами:
– Так ты с нами?
– Никуда я с вами не поеду, – решительно заявила Мэри, – меня родители не отпустят, а врать я им по такой ерунде не буду.
Мэри, естественно, наврала бы маме с три короба, гладко, красиво, не моргнув. Дело было не в этом, а в том, что она заподозрила в неожиданном приглашении какой-то дьявольский замысел. С чего бы вдруг им, таким «блатным», снисходить до скучнейшей хорошистки Мэри со следами подростковой сыпи на простоватом лице и часто моргающими серыми глазками?
– Дура! – промолвила Атаманша и пошла прочь, царственно поведя роскошным плечом.
– Именно, что не дура, – проворчала ей вслед Мэри.
Тем вечером Мэри засиделась, готовясь к экзамену по ненавистной геометрии. Ближе к полуночи она ощутила, что мозги отказываются перерабатывать информацию, и отправилась на кухню за чаем. К чаю Мэри прихватила солидный ломоть ржаного хлеба с тмином и два куска рафинада. Именно так, с бородинским и сахаром вприкуску, получалось вкуснее всего. Зеленоватое мерцание, исходящее из книжного шкафа, оказалось таким ярким и явным, что мама сонно проворчала из гостиной:
– Чем ты там балуешься среди ночи? Выключи немедленно!
Мэри прошаркала к шкафу, катая во рту хлебный мякиш и предчувствуя недоброе. Зеленый луч впивался в нее, струясь из темной щели между Афанасьевым и Бажовым. Как только она вытащила зеркальце, свечение прекратилось. Мэри откинула крышечку, ей показалось, что чертова штука удовлетворенно хрюкнула.
На берегу реки на коряге сидела какая-то крупная, плохо различимая в темноте птица и беззвучно орала, напрягая глотку. Невидимая камера переместилась, зафиксировалась на неподвижно лежащем в кустах теле, отметила разорванную одежду, пятна крови, рану на голове, сдвинулась, чтобы позволить Мэри рассмотреть лицо жертвы, закрытые глаза, свалявшиеся рыжие кудри…
Мэри зажмурилась. Ни в коем случае не надо было Атаманше ехать в эти выходные на дачу!
Назавтра Мэри подошла к неприятной однокласснице. «Подошла» – легко сказать. Подловить Атаманшу для конфиденциального разговора было не так просто. Мэри следила за ней, поедающей бутерброд с сервелатом в окружении подданных на большой перемене. Потом попыталась скользнуть за ней в туалет и застать у раковины, вертящейся перед зеркалом. В туалете, однако, тоже оказалось многолюдно. У батареи стайка модных девиц рассматривала залетный «Вог». Атаманша мгновенно влилась в компанию, и о разговоре пришлось забыть. Момент выдался только в конце дня, в раздевалке. Атаманша, деловито пыхтя, пристраивала на кудрявую голову шапку «трубу». Мэри подошла сзади и шепнула:
– Ира, не нужно вам завтра ехать на дачу, плохо будет. Можешь мне не верить, но просто не езжайте, что вам стоит? Придумайте что-нибудь другое.
– Ты шо, совсем? – вылупилась на нее красавица. – Если передумала, то поздно, место уже занято!
– Очень надо, – огрызнулась Мэри, – я как лучше хочу.
На том они и расстались, вполне недовольные друг другом.
Последствия не заставили себя ждать. Еще до уроков в пятницу подружки Атаманши вызвали «обуревшую» Мэри на серьезный разговор в уборной.
Мэри оглядела их мерзкие размалеванные лица, и сказала:
– Извиняюсь. Мне просто плохой сон приснился. Будто вы в аварию попали.
– Ну ты конченая, – заржали девицы, – какая авария! Там ехать полчаса.
– Я же сказала, что извиняюсь, – повторила Мэри, глядя в пол.
– За нечаянно бьют отчаянно! – стали заводить себя девчонки.
Мэри с тоской оглядела заплеванный пол, осознала, что сейчас будут бить, повезет, если просто протащат за волосы по полу, а не макнут в унитаз.
Спасла ее завучиха Тумба. Широкая и решительная, она стала в дверях, нагнула по-носорожьи голову и прогудела:
– А звонка не слышали? Что тут происходит? А ну быстро в класс!
Мэри сослалась на внезапную головную боль и отпросилась домой.
Она пообещала себе никогда больше с этими пришлепнутыми не разговаривать, что бы ей ни показалось, пусть хоть десять раз сдохнут, кретинки…
Хуже всего пришлось, когда они действительно сдохли, две из них, сама Атаманша и ее закадычная подружка Лялька. Лялька походила на потрясающе красивую фарфоровую куклу с нежнейшим румянцем и широко распахнутыми васильковыми глазами. Впрочем, только до того, как открывала рот и принималась извергать гадости. И голос у нее был немелодичный, напоминающий воронье карканье. Мэри про себя называла Ляльку черноротой. Бабушка иногда говорила: «Якщо сука дуже зла, в ней у ротi черно…»
Несмотря на черный рот, Ляльку было жалко. Что именно случилось, Мэри не знала. Вроде девки отправились на сомнительную дискотеку в сельский клуб, а там познакомились с мускулистыми парнями на мотоциклах. Зачем они поехали с ними гулять, одному богу известно. Только у Айдара столкнулись с какими-то обкуренными дурнями, и сами-то были не очень трезвы. Как в таких неудачных случаях бывает, заспорили за девочек, раздухарились, появились ножи… Доподлинно известно только, что один из мускулистых парней добрался до ближайшего поста милиции, избитый и перепуганный.
Обо всем этом гудели школьные коридоры в понедельник, во время тоскливого бурого дождя, наполняющего мелкую речушку у Каменного Брода. Еще чуть-чуть – и она разольется неаккуратным озером по крышам частного сектора. Мэри подошла к одной кучке, к другой, осторожно, замирая от страха, что вот сейчас при ее приближении общий разговор перейдет в молчание, а потом в зловещее шушуканье. Почему-то этого не произошло. Черт знает, почему. Конечно, в спину Мэри прилетел несколько раз шепот: «Ведьма». Через пару-тройку дней о том, что кровавая Мэри самая настоящая ведьма, знали все.
– Ты правда экстрасенс? – спрашивали в коридорах самые наивные.
– Фигасенс! – грубила Мэри. – Возилась бы я тут в вашей вшивой школе, если б это было так!
Постепенно интерес к Мэри угас. Общаться с ней стали еще меньше. Человеком она себя почувствовала двадцать шестого августа, на встрече перед началом учебного года. Мэри уже отнесла документы в пятую школу, в профильный гуманитарный класс, и пришла из приличия, попрощаться. И вот тогда, тогда ее вечная соседка по парте зануда Стрепетова сказала сухо:
– Михайленко, я с тобой больше не сижу, – и наморщила коротенький носик.
Мэри с наслаждением выпрямилась, свела лопатки, точно за спиной у нее хлопнули внезапно отросшие крылья, и ответила с улыбкой:
– Конечно, не сидишь. Я еще вчера отнесла документы в пятую. Так что давай, пока.
Она мчалась домой, торжествующая. Переиграла! В кои-то веки успела сделать первый сильный ход и не съежилась позорно под ударом.
Дома ее ждал скандальчик с разбором.
– Все-таки не совсем правильно бегать от проблем вместо того, чтобы решать их, – говорила мама, – тебя и в новой школе будут обижать. Нужно учиться общаться с людьми.
Мэри смиренно выслушала нотацию, пообещала, что честно-честно учтет все замечания, поблагодарила за ценные советы и закрылась в своей комнате, «потому что у меня совсем-совсем плохо с математикой, нужно задачки порешать». Дожидался ее, конечно, не задачник, а томик Гаршина, но это невинная ложь.
Последние два года школы Мэри, вопреки пророчествам мамы, совсем не страдала. Она сразу же подружилась с Люськой, которая по любому поводу заливалась безудержным хохотом, показывая обаятельную щербинку между зубами, и со всей Люськиной компанией, доброй и безбашенной. Иногда они сбегали с уроков на крышу, бренчали на гитарах и пели, безбожно фальшивя. Им за это прилетало, но не так чтобы всерьез, скорее для порядка.
Зеркальце дремало на своем месте, между Бажовым и Афанасьевым. Мэри почти забыла о нем. Именно почти. Иногда она просыпалась часа в три ночи, в самое глухое время, когда даже собаки молчали, и бандитского нрава соседский кот не бродил по карнизу, только с легким шелестом могла удариться в балконную дверь крупная бабочка-ночница или мелкий кажан. Мэри опасливо поглядывала в сторону книжных полок, не возникнет ли там зеленый луч. Луч не появлялся. «Ну и слава богу», – думала Мэри и заворачивалась поплотнее в одеяло.
Кукла Бедка слегка поблекла и пропиталась кухонным жиром, но поста своего на полке не покидала. Мэри подшила к ее платьицу новые карманы и добавила специй. Со временем она научилась их правильно дозировать, и домашние уже не ворчали, а, напротив, просили порой попробовать что-нибудь новенькое.
Как-то в воскресенье Мэри затеяла мясо с барбарисом. Она закидывала в сковороду сушеные ягоды и горошины разноцветного перца. По дому начал распространяться одуряющий аромат. Бабушка крикнула из спальни:
– Смотри не спали, скоро уже готово будет!
Пучеглазая толстая пинчериха Кнопа сидела у печки и нервно облизывалась. И тут позвонила Люська.
– Гулять собирайся! – заорала она. – Мы за тобой заедем минут через сорок.
– Какое гулять, ну правда… – заныла Мэри, – давай лучше завтра.
Она точно знала, что на прогулку за ними увяжется здоровенный добродушный увалень, медлительный и флегматичный, словно в насмешку носивший фамилию Скорый.
– Шо завтра! – закипятилась Люська. – Эстакаду сегодня открывают, концерт будет и салют.
– Далась тебе эта эстакада, – проворчала Мэри, понимая, что от подруги просто так не отвяжешься, – ты хотя бы Скорого с собой не бери.
– А чо тебе Скорый сделал? – изумилась Люська.
– Ему и делать ничего не надо! – взорвалась Мэри. – Он на меня смотрит своими воловьими глазами и пыхтит, как паровоз. Тоскливо!
– Дура ты, – пожурила подругу Люська, – он добрый, это главное. В общем, давай, через сорок минут.
Зеркальце проснулось резко и неожиданно, когда Мэри уже натянула колготки на левую ногу и примеривалась к правой. В глаза ей внезапно ударил острый зеленый луч.
– Ну, здравствуйте, – проворчала Мэри, – тебя только недоставало. Может, не надо, – попросила она очень тихо.
Свечение усилилось и даже вроде начало чуть слышно потрескивать.
Пришлось достать зеркальце с полки и поскрести по крышке трижды, безымянным пальцем левой руки. Появилась у Мэри такая привычка, ей казалось, что придуманный ею ритуал отгоняет кошмары. Вот же, почти два года ни гу-гу, раз в неделю профилактика, и всё хорошо.
В тот день, однако, суеверие не сработало. Зеркальце показало эстакаду в сумерках. Эстакада рушилась. Несколько секций надломились, словно тонкие галеты, и падали в овраг, в желтое озеро одуванчиков. Толпа металась, пытаясь спастись, люди давили друг друга. Криков слышно не было, но камера педантично брала крупным планом черные воронки разинутых ртов. Сомнений не было: это именно их эстакада, на заднем плане маячил стеклянный модернистский купол вокзала, к которому эстакада устремлялась серой лентой. Только лента не выдержала напора человеческих тел, треснула и разорвалась.
Когда компания вывалилась из подъезда, крича о ром-коле, которую следует купить в ближайшем киоске, Мэри заявила, что на эстакаде, должно быть, скука смертная, и давка, и ни черта не слышно и не видно, и пойдемте лучше в «Мальвы», посидим, закажем ту же ром-колу или светлого пива, а на эстакаду подтянемся попозже, к началу салюта.
В «Мальвах» под розовыми зонтиками хозяйничал легчайший свежий ветерок, который начался настоящим холодным ветром в степи, но перебравшись через пологие холмы и несколько терриконов, пролетев по окраинам, добравшись до центра города, он растерял свою прыть и стал именно легчайшим дуновением, которого едва хватало, чтобы колебать ажурные шапки в пивных кружках, несколько мгновений, пока пена не осядет. Такая благость разливалась в воздухе, так мирны были все звуки – и звон посуды, и шорох машин, перемежаемый редкими гудками, скорее ленивыми, чем нетерпеливыми, – что Мэри поневоле начала успокаиваться. И вдруг накатил со стороны вокзала мощный, тяжелый «Ох», разом перекрывший прочие звуки.
После него на мгновение воцарилась тишина, в которой лишь мухи жужжали. А дальше, как плотину прорвало: крики, сирены, грохот и визг. Кто-то резко отбросил стул и закричал:
– Идем смотреть!
– Чего смотреть?! – накинулась на него Мэри. – Страшно там, непонятно разве?
Вскочивший открыл рот, чтобы ответить, задумался на секунду – и махнул рукой:
– Права, по сути.
После случая с эстакадой Мэри стала зеркальце немного ценить. Как ни крути, оно ее спасло. Раз в неделю она его доставала из «расщелины» между Бажовым и Афанасьевым и тщательно протирала замшевой тряпочкой, приговаривая мысленно: «Ты спи, хорошее мое, крепче спи, дай мне побыть нормальным человеком».
Последние два года школы промчались незаметно. Мэри понимала, что в медицинский она точно не хочет, к тому же там нужно сдавать математику, в которой она отчаянно плоха. Юридического в городе еще не открыли, институт внутренних дел не привлекал. Оставалась престижная английская филология, тоскливая русская и поднимающая голову украинская. На английский Мэри поначалу не прошла. Дама в прическе, напоминающей Пизанскую башню, поправила очки, которые постоянно съезжали на кончик мясистого носа, и прогнусавила:
– Ответ ваш хороший, очень хороший, но не отличный.
С четверкой по профильному предмету можно было сразу успокоиться. Мэри уже репетировала зажигательную речь, призванную убедить родителей отпустить ее в Киев. Только попробовать, вдруг получится. Через день, однако, выяснилось, что есть несколько мест «по путевкам», с обязательством отработать три года в сельской школе, которая оформила заявку.
– Ну что такое три года в твоем возрасте, – уговаривала Мэри мама, – к тому же, пока ты будешь учиться, могут произойти какие-нибудь изменения.
Изменения заставляли себя ждать. Мэри училась хорошо, но опять же, «не отлично», пропадала в библиотеке, читая всё, что положено, но большей частью то, что поновее и увлекательнее. С девицами в своей группе она пребывала в мирных цивильных отношениях, которые никак не подходили под определение дружбы. Девицы встречались с иорданскими студентами, злоупотребляли сладкими духами и во время лекций передавали друг дружке под партой модные журналы. Мэри поняла, что снова не вписывается, и покорно приняла свою судьбу, ей не привыкать.
– А что у тебя с мальчиками? – как-то невзначай спросила за ужином мама.
Мэри ответила, что это давно не мальчики, а крупные мужичары, пахнущие забористым табаком.
– Но как-то же нужно устраивать жизнь, – пролепетала бабушка и макнула в чай ванильный сухарик.
– А она сама может устроиться, – передернула плечом Мэри, – без всяких стараний с моей стороны.
Устраиваться, однако, тоже не торопилось. К концу пятого курса на горизонте замаячила ссылка в село Червоноармейское. Мама все чаще называла Мэри «неспроможня», даже замуж выскочить не смогла.
– Кого ты там себе найдешь, – зудела мама, – механизатора-алкаша?
– Искать даже не буду! – злилась Мэри, молотя кулаком по чемодану с книгами, чтобы «утрамбовался» и позволил застегнуть молнию.
Она подумала, что в каком-то смысле даже хорошо, что она уезжает в деревню. Там ее, по крайней мере, никто не станет доставать и долбить бесконечными «ты должна».
В августе Мэри заселилась в заброшенный «бабыДусин» дом на краю яблоневого сада. Колхозный сад был огромен и запущен до такой степени, что в отдельных уголках начинал казаться практически лесом. Там, например, где к черным доскам давно павшего забора прилегала причудливой формы коряга, черная же, но другого оттенка, коричневой старой трухи, а не зеленой сырости, как доски. Мэри почему-то тянуло к этому месту, особенно весной, когда яблони цвели, а на древнюю корягу то и дело присаживались капустницы и крупные глазастые стрекозы. В детстве она приходила сюда с пледом, усаживалась на траву и читала, слушая жужжание и лепетание сада. За пятнадцать лет сад стал темнее, доски практически сгнили, а коряга нисколько не изменилась.
В первые же дни в деревне Маша столкнулась в магазинчике с Митькой-зоотехником. Митька был черен, изысканно носат, белозуб. Не дурак, к тому же. Он носил резиновые шлепки на грубые шерстяные носки и таскал с собой повсюду истрепанный томик сочинений Канта.
– Я это когда-нибудь разгрызу, я разберусь, – твердил Митька, постукивая по переплету широким пальцем.
Митька зачастил по вечерам к Мэри «на чай с баранками». Всё у них получалось складно, и спешить было некуда, впереди слякотная осень, длинная зима и бесконечные вечера, когда за стеклами поет и причитает на все лады степной ветер. И вот, в последние дни августа, как раз после того, как Мэри испекла душистые пирожки с яблоками и корицей и оставила их на столе под хрустящим вафельным полотенцем, ожило зеркальце. Ладно бы оно, подлое, подождало до утра, когда Митька свалит на работу, или заговорило ранним вечером, тогда Мэри бы подскочила к нему моментально, заглушила, укутала, укрыла в ладонях жутковатый зеленый луч, и Митька бы ничего не заметил.
Но мерзкое зеркальце пробудилось в самый глухой час, когда в поле за садом выла навзрыд какая-то собака и туча скрыла золотистый бок месяца. Митька проснулся мгновенно, едва ли не раньше Мэри, и тут же заорал: «Это шо?!»
«Это очень не ко времени», – не нашлась Мэри и пошла босиком к полке, за зеркальцем. Резкий луч так напугал Митьку, который оказался нервным типом, что он поспешно оделся и ушлепал прочь. И перестал навещать Мэри, просто перестал, ничего не объясняя. Мэри попробовала завести с Митькой беседу ни о чем, когда они столкнулись в лавке. Дважды пробовала, нет – трижды. Митька держался дружелюбно и отстраненно. В итоге Мэри прекратила попытки, из гордости, – ну что с ней поделаешь?
А на зеркальце она смертельно обиделась. «Ты меня и в другой раз так подставишь, мерзкое стекло», – приговаривала Мэри, оборачивая свое проклятие чистым платочком. Она вынесла зеркальце в сад и закопала у коряги. На следующую ночь ей приснился жуткий сон. Она стояла в горнице «бабыДусиной» хаты, лицом к окну. За окном сгущались сумерки, особенно безнадежные и холодные, такие начинаются во второй половине октября и длятся до зимнего солнцестояния. За спиной у нее мерцало зеркальце, внезапно вымахавшее до размеров полноценного трюмо. Оно было залито зловещим зеленым светом. Постепенно внутри него начала вырисовываться женщина с размытым, словно ластиком потертым лицом и неестественно ровной линией тонкогубого рта. Внезапно губы женщины приоткрылись, словно ножницы щелкнули:
– Сдохнешь! – произнесла она четко, сверля Мэри прозрачными холодными глазами. – Не выкопаешь – сдохнешь!
– Выкопаю! – поспешно пообещала Мэри во сне. – Завтра же!
Гостья в зеркале коротко кивнула.
– И скажешь кому – сдохнешь! – добавила она.
Мэри проснулась резко, охваченная нездешним ужасом. Она поспешно включила древний видик и запустила диск с комедиями. Под «Полосатый рейс» и огромную кружку сладкого чая ей удалось как-то успокоиться. К утру она даже задремала. Но даже днем, в торжествующем солнечном свете, в птичьем гаме и вездесущем аромате желтых, начавших подгнивать яблок, острый страх ее не покинул. Только вспомнишь, как раскрылись тонкие губы, точно ножницы щелкнули, – он тут как тут. Мэри откопала зеркальце и отнесла туда, где оно и раньше было, на книжную полку. Больше она не пыталась от него избавиться.
Дни в деревне зимой скучные-скучные. Единственное развлечение – дискотека в районе по пятницам. Молодежь туда ездила на раздолбанных тачках и шумных юпаках. Однако директриса Зин Пална, попросту баб Зина, предупредила Мэри, чтоб на дискач ни ногой, несолидно. Баб Зина носила серые юбки самой убоищной длины, до середины икры. Поверх юбок топорщились кофты на пуговицах, всегда почему-то с яркими заплатами на локтях. Заплаты эти, то ли хипповские, то ли хипстерские, грели Мэрино сердце. Они доказывали, что баб Зина тетка незлая и с юмором. Учеников в школе было немного и педагогам они не грубили, потому что лень заводиться. Зачем гоношиться, если можно посидеть тихо? Народ в Червоноармейском был, в большинстве своем, добрый и изрядно ленивый, даже сплетничали беззлобно.
Что делать в деревне в пятницу вечером в начале декабря? Смотреть старые фильмы, наблюдать в окно, как по проселку проскальзывают к шоссе желтые фары, заливаться чаем с вареньем и думать о том, что завтра можно бы съездить в район в книжный, подобрать что-нибудь новенькое. Впрочем, в районе интересности вряд ли найдутся. Надо дождаться зарплаты, которую вот уже третий месяц платят кусками, и всё обещают выдать нормально плюс премиальные, и отправиться на выходные в город, навестить лоточников у входа на вещевой рынок. Но это ближе к Новому Году. А пока – тоска серая, слякотная, перемежающаяся редкими снежными днями.
Именно в пятницу, в начале декабря, а именно восьмого числа, Мэри выяснила, что к почтальонше Тосе летает огненный змей.
Тося была вдова и редкая красавица, из тех, что глянешь – и сразу вспыхнет в голове слово «красавица», даже неясно, почему, и не хочется ее внешность описывать или разбирать. Какая разница, в чем дело, в осиной талии, или в газельих очах, или в породистых тонких лодыжках? Красавица – и этим всё сказано! Местные парни и мужички Тосю сторонились, понимая, что она для них слишком хороша. А змею огненному, очевидно, в самый раз пришлась. Змей появился около полуночи из-за леса, и больше всего он напоминал гигантский воздушный шар с длинным светящимся хвостом.
Мэри решила, что это НЛО, и метнулась за «мыльницей», сфотографировать редкое явление. Пока она бегала, однако, объект принял явную форму змея и нырнул в трубу Тосиной хаты. Мэри, конечно, слышала от той же покойной бабы Дуси и от матери ее Горпины сказки о вдовьем змее. Ночной бес ее не испугал, он был совсем не таким страшным, как тонкогубая женщина из глубины зеркала. Мэри поразмышляла немного о странностях жизни и фольклора — и отправилась на боковую.
Часа в два ночи к ней в дверь постучали. Постучали вроде совсем негромко, но Мэри почему-то сразу услышала, и сразу же поняла, что нужно открывать. За дверью стоял незнакомый худощавый мужчина с длинными, собранными в хвост волосами, невысокий, всего-то на полголовы выше Мэри. Глаза только у незнакомца были приметные, золотисто-желтые, точно он цветные линзы поставил.
– Я зайду, – сказал ночной гость.
Именно сказал, не спросил разрешения.
Мэри не придумала, что ответить, и просто поинтересовалась:
– Чай будете или кофе?
– Зеленый есть? – ответил незнакомец вопросом на вопрос.
– Откуда, – удивилась Мэри, – только черный. Но хороший.
– Давай черный, – махнул рукой мужик, – и варенье тащи.
– Ты, наверное, догадалась, кто я такой, – сказал гость, облизывая с ложечки вишневое варенье.
– Не догадалась. – соврала Мэри.
Змей, а это, конечно, был он, только расхохотался в ответ.
С тех пор и повелось: после гостевания у Тоси горыныч шел пешком пить чай с Мэри, там недалеко было, пять хат всего.
– Не пойму я, чего ты сюда шастаешь, – сказала Мэри дней через десять, сдвигая на край стола стопку книг, которые гость пролистывал одну за другой, а потом откладывал, на полку не возвращая.
– У меня интеллектуальные потребности, – рассеянно заметил змей, не отрываясь от старого томика Стругацких.
– Потребности у него, – проворчала Мэри, – вот наколдовал бы лучше, чтобы нам зарплату вовремя платили.
– Не могу, – смешно пошевелил бровями гость, – у меня у самого с бухгалтерией отношения не очень.
На излете зимы Тося неожиданно начала хворать, чахнуть и худеть.
– Ты за ней совсем не смотришь, – попеняла Мэри змею.
– Чего за ней смотреть? – поморщился тот. – У нее срок годности истекает. Еще пару месяцев – и бай-бай.
– Сволочь ты! – возмутилась Мэри. – Она же к тебе привыкла!
– Так ей отвыкать не придется, – ответил змей, – она скоро закончится.
– И ты ей не поможешь?!
– А что я могу? – развел руками Горыныч. – Я бес относительно мелкий, не мне решать.
Тут до Мэри дошло, что как только не станет Тоси, и их ночным посиделкам придет конец.
– А как же я? – тихо спросила Мэри.
– А что ты? – удивился змей. – Хорошо сидели.
– Хорошо сидели, – повторила Мэри, глядя в черное окно в непроглядные поля, которые прорезала одним слабым лучом фара припозднившегося мотоцикла.
На прощание змей приволок Мэри три ярких рюкзака, набитых книгами, и еще три запасных, пустых.
– Может, еще когда свидимся, – робко предположила Мэри.
Змей покрутил головой:
– Я в Крым улетаю, далеко ездить. Да ты не парься, всё само образуется.
Образовываться не спешило. Мэри работала ни шатко, ни валко. Большего, впрочем, от нее никто не ожидал. Тосю в конце апреля положили в больницу, и оттуда она уже не вышла. Зоотехник Митька женился на хозяйственной толстопятой Людке. Но какое Мэри было дело до Митьки? Как собеседник он в подметки змею не годился, а для нее «поговорить» всегда было важней прочего. А что же зеркальце? Зеркальце впало в гибернацию и не давало о себе знать.
Пробудилось оно только в мае, как обычно, в самое неудобное время, к Мэри нагрянули в гости родственники. Мама добросовестно пилила ее, во-первых, за бардак в доме, во-вторых, за слабые социальные навыки.
– Никогда из тебя ничего не выйдет, – вздыхала мама.
– Не надо было абортов делать! – внезапно взорвалась Мэри. – Мог получиться более удачный экземпляр.
Мама открыла рот, чтобы ответить, и тут зажглось ярким зеленым лучом притаившееся на полке зеркало.
– Это что? – переключилась мама.
– Это у меня режим, – нашлась Мэри, – такой новый аппарат, например, когда мне пора заниматься французским, он включает зеленую лампочку; потом снова, когда время укладываться спать. Я его сейчас вырублю, чтобы не мешал.
Мэри вытащила зеркальце из «расщелины» и ловко смахнула в карман юбки.
– Сейчас выключится, – сказала она, – у него медленное «зажигание».
И тут же добавила:
– Я в туалет сбегаю, у меня что-то живот крутит.
– Питаться нужно правильно, а не хватать всякую ерунду, – сказала ей вслед мама.
В дровяной будке во дворе Мэри распахнула зеркальце.
На желтой тахте в бабушкиной комнате бессильно раскинулся папа. Мама в коридоре накручивала телефонный диск, вызывая «скорую». Бабушка беспомощно металась вокруг папы, то поднесет воды, то присядет у тахты, схватится за его руку и заведет: «Тебе легче, скажи? Ну хоть чуть-чуть?»
Тем временем в коридоре мама кричит: «Скорее, как можно скорее! У него, похоже, инфаркт!»
Вернувшись в дом, Мэри в лоб спросила папу:
– Ты как себя чувствуешь? Ничего не болит?
– Да так, – замялся отец, – челюсть сводит, левая рука немеет, живот побаливает.
– Ты можешь его завтра же отвести к врачу? – обернулась Мэри к маме. – Не видишь, что ли, что это может быть серьезно?
– Ну, ты не паникуй, – залепетала мама, – ты в этом совсем не специалист.
Однако она испугалась и к врачу папу отправила. Те ее очень хвалили за бдительность, за то, что вовремя обратили внимание на недомогание и заметили предынфарктное состояние.
У Мэри ничего не изменилось. Мама написала ей длинное, обиженное письмо и в гости приезжать перестала, а папа жену обожал и всегда делал то, о чем она просила.
– Живы, и слава богу, – говорила себе Мэри.
В конце мая, перед каникулами, неожиданно аккордно выплатили огромную зарплату за несколько месяцев и премиальные.
Мэри радостно засобиралась на месяц в Крым. Она понятия не имела, где именно в лесах и горах обитает ее приятель змей, но разве это имеет значение? Мэри решила ехать автобусом, потому что самолетом неинтересно – полтора часа и на месте, поездом – целую ночь трястись до Симферополя и билеты были только в плацкарт, а там, простите, пованивает. В итоге Мэри переночевала у родителей, а в семь утра отчалила на пыльном «икарусе» в отпуск.
Крым она знала неплохо и любила весь, но больше всего – запущенный огромный Мисхорский парк. Туда Мэри привезли впервые, когда ей было восемь лет, потом каждый год… Потом настал длительный перерыв в поездках к морю, потому что времена были тяжелые. Мэри не надеялась вернуться в детство и разыскивать своего жестокосердного приятеля тоже не собиралась. Всю дорогу, трясясь в задней части «икаруса», у окна, она убеждала себя, что просто соскучилась по морю, по Ялте, по катерам и «кометам», по крепости в Судаке, по Севастополю. Кто мы такие, чтобы вот так сразу ей не верить?
Мэри решила базироваться в Мисхоре. Она заблаговременно вызвонила тетю Софу, квартирную хозяйку, у которой они с мамой когда-то останавливались. Тетя Софа оказалась на месте и вспомнила ее. Таким образом, у Мэри образовалась комнатка с раскладушкой во флигеле, на краю виноградника. До парка было идти совсем недалеко, минут десять.
Первые несколько дней Мэри блаженствовала. Она вставала на рассвете, слушала птиц, залетающих в виноградник, ходила по двору босиком, потом надевала длинный сарафан с открытой спиной, перекидывала через плечо полотенце и шла в парк. Она легко находила место на пляже и свободный лежак. Мэри старалась умоститься недалеко от воды, но не в центре пляжа, а поближе к волнорезам. Она старалась остаться незамеченной, впрочем, ей и стараться особо не нужно было, получалось само собой.
У входа на пляж, в парке располагались всевозможные лотки. Мэри регулярно навещала будку, где выпекали лаваш, и книжный прилавок. Фрукты она покупала по дороге, у местных старушек. На прилавке с книгами преобладали детективы, фантастика и женские романы. Мэри отнюдь не чуралась легких жанров. Первым делом она купила у книжника все романы Пикуля, которые у того нашлись. Они стали для нее идеальным пляжным чтением. Подходили и сборники западной фантастики. Тем летом Мэри открыла для себя фэнтези. Книготорговец удивился, как это Толкин прошел мимо нее, и принес специально для Мэри, по удобной цене, «Хоббита» и «Властелина Колец».
На четвертый день у Мэри начались странности. Зеркальце дремало на дне сумки и никак не давало о себе знать, но вот глухой ночью, когда только цикады трещат в лилиях и бродят по винограднику скорпионы, Мэри приснился странный сон. Она была в своем деревенском доме, раскладывала сумки, вернувшись с летнего отдыха. И вдруг залитая лаком сувенирная раковина начала излучать знакомый ей мощный зеленый свет. Мэри поднесла раковину поближе к глазам и стала всматриваться в нее. В глубине раковины появилось размытое женское лицо и презрительно искривило губы:
– Можешь не бояться, не тронут. Просили передать тебе привет и напомнить, что всё получится само собой, не нужно переживать.
Губы-ножницы изобразили улыбку, и видение исчезло.
Тот же сон, в точности, повторился на следующую ночь, и еще раз. Очевидно, хотели, чтобы Мэри крепко запомнила послание. К концу второй недели Мэри решила, что хватит сидеть на месте. Она спустилась к пирсу и села на первый же катерок до Никиты. По ботсаду водили экскурсии, и организованные, каждый час, и частные. Мэри от экскурсии отказалась, ей хотелось просто побродить по тропинкам, без звукового сопровождения, поснимать на мыльницу деревья и цветы. Минут через сорок, пытаясь выстроить кадр, Мэри запнулась о выступающий из земли корень чинары. Левая лодыжка тут же внятно заныла.
– Растянула, – обреченно подумала Мэри.
Эта боль была ей хорошо знакома. Именно левую лодыжку ей случалось подворачивать уже дважды.
В итоге вместо прогулки по Ялте Мэри пришлось искать ближайший травмпункт.
Там сидел усталый, похожий на внезапно постаревшего подростка, доктор в мятой футболке.
– Просто сильный ушиб, – сказал он, осмотрев ее несчастную ногу, – я вам дам мазь, и разумеется, несколько дней ногу не нагружайте.
Мэри уныло кивнула.
– Много от отпуска осталось? – неожиданно спросил доктор.
– Две недели, – ответила Мэри.
– Если вы меня подождете полчаса, я вас подвезу, у меня смена заканчивается, – сказал доктор, – и вообще, давай на ты.
– Давай, – глянула на него Мэри с подозрением.
Доктора звали Боря. Он честно довез Мэри домой, по пути угостив обедом в шашлычной.
На следующий день он снова появился с большой миской винограда и кульком карамелек.
Еще через несколько дней у Мэри перестала болеть лодыжка, и они с Борей, у которого очень кстати накопились отгулы, ездили каждый день гулять, то в Судак, то в Севастополь, то в Алупкинский дворец.
– В горы бы сходить, на Чигинитру, – мечтательно говорил доктор, – там такая красота… Только нога у тебя не совсем еще зажила.
Мэри уезжала от Симферопольского вокзала на пыльном «икарусе». Боря не поехал ее провожать, отгулы закончились. Накануне он сказал, что они еще непременно встретятся, и потом – не так уж далеко от ее Червоноармейского до Крыма. Сияющим летним днем, на берегу моря, в кафе под ярким зонтиком, со стаканом легкой, коварной сангрии, которая пилась как сок, а потом неожиданно ударяла в голову, казалось, что и правда недалеко. Сел на автобус или на поезд – и никаких проблем.
Не так думалось на излете сентября, когда в полях выли бродячие псы, и вторил им немилосердный степной ветер, нагоняющий тяжелые тучи. Мэри тупо ходила на работу, заваривала чай с крымским чабрецом, убеждала себя, что слышит в раковине море… Вечерами она перечитывала по второму кругу книги из рюкзаков, и еще – те, что привезла с собой из отпуска. Их – с особым удовольствием. Мэри проводила пальцем по страницам: вот здесь песчинка с Мисхорского пляжа застряла, тут, на 78-й, она случайно капнула сочным персиком, и осталась пятнышко… Доктор Боря не писал и не звонил.
– А чего ты хотела, любушка, от курортного романа? – качала головой добрая директриса баба Зина.
С тех пор, как зоотехника прибрала к рукам молодая жена, а змей улетел, Мэри не с кем больше было в селе словом перекинуться. Зин Пална тоже тосковала, и всё чаще заглядывала к Мэри за свежими книгами. Приближалась серая, безнадежная, длинная зима.
На новогодние каникулы Мэри выбралась в город, встретилась со старыми приятелями, осушила несколько бутылочек ром-колы на хорошо утоптанном снегу под главной елкой у драмтеатра. В театр она тоже наведалась, и по всем книжным лавкам пробежалась, и в новом кафе на Советской посидела с Люськой. Люська, к тому времени врач-гинеколог в женской консультации и мама капризного двухлетнего карапуза, спросила со своей обычной прямотой:
– Рожать собираешься когда-нибудь?
– От кого?! – моментально окрысилась Мэри.
– Выедешь из своего села, а там быстро найдется от кого, – философски заметила Люська.
Мэри немного задело, что Люська даже не поинтересовалась, собирается ли она замуж. Видимо, в этом плане она считала подругу безнадежной.
В феврале Мэри накрыло депрессией. Причину ее она могла назвать с легкостью, но вот неясно было, почему именно в феврале, когда уже проглядывает за обложной облачностью конец тоскливой зимы, когда можно будет вот-вот подсчитать на отрывном календаре дни до летнего отпуска, до следующего Крыма. Люська, правда уверяла ее, что Кавказ круче, а если постараться и прижаться – можно подкопить денег и на волшебную Турцию. Мэри обещала себе начать планировать в апреле, когда небо окончательно посветлеет и станут порой прилетать теплые ветерки из степей. И вот теперь, когда осталось всего ничего, месяц и хвостик, ей не хочется просыпаться по утрам. Она по три раза переставляла будильник, уговаривая себя, что еще пять минут, ну хорошо, еще десять, и ей точно хватит. Так продолжалось с неделю.
И вот седьмого марта вечером Мэри убедила себя, что нужно, до смерти нужно ехать в город, чтобы провести праздник с семьей, купить маме в переходе три тюльпана и веточку мимозы. Баб Зина предупредила Мэри, которая тащилась к остановке автобуса с двумя цветными рюкзаками:
– Буран будет, смотри. Не дай бог, автобус в поле обломается, бывало ж уже. Может, лучше завтра поедешь, по светлому?
– Да ну его! – махнула рукой Мэри. – Авось и пронесет. Собралась уже, чего возвращаться?
Она нащупала в кармане зеркальце, вытащила, бросила на него быстрый взгляд – никакого намека на зеленый луч. «Ты бы меня предупредило, если что», – шепнула Мэри – и снова запихнула зеркальце в карман куртки. Автобус загрузил трех бабок с корзинами, пару гусей, одного поросенка, полупьяного механизатора в ватнике и Мэри с рюкзаками. В степи смеркалось, синие сумерки стремительно становились черной ночью с редкими унылыми глазками фонарей у обочин. До Старобельска автобусик дотрусил честно. На автостанции водитель покопался в двигателе и хмуро сказал:
– Ничо не гарантирую, если встанем в поле, я не виноват.
– Ты в нас никогда ни в чем не виноват, – заворчали бабки, – ехай давай, ночь уже.
В Старобельске в автобус влезли трое подростков в убоищных вязаных шапках-носках и завели шансон на магнитофоне. Водитель с ними ругаться не стал, с песнями ехать веселее. За Старобельском, в черном поле, автобус и вправду стал, накаркал вредный водила. В салоне было холодно и черно, магнитофон орал дурниной: «Горько!», бабки ругались, водитель пытался оживить свой чахлый транспорт. И тут у Мэри лопнуло терпение. Она повозилась, собрала свои рюкзаки и молча направилась к выходу.
– Куды?! – внезапно очнулся захрапевший было на задних креслах механизатор. – Замерзнешь вусмерть, идиотка!
– Тебе какое дело? – огрызнулась Мэри.
– Сiдай, сiдай, – поддержали пьяного бабки, – змерзнешь, ну його к бiсу!
– Идите все на фиг! – крикнула Мэри, вываливаясь из автобуса.
Мэри проигнорировала водилу, который что-то кричал ей вслед, и потопала по шоссе. Главное – начать идти, а дальше видно будет: либо этот починится и догонит, либо попутка остановится, либо другой какой автобус. Потом Мэри признавалась себе, что подсознательно хотела, чтобы с ней что-то случилось дорогой, надоело всё смертельно. Мало ли что может произойти на черном шоссе в чистом поле, когда начинает завывать буран… Могут появиться «крутые» на джипе – нет, этих лучше не надо, и представить противно… Может просто смести с обочины пьяный водитель грузовика… Могут закончиться силы, просто закончиться…
Ничего этого, однако, не случилось. Случился резко затормозивший автомобиль, двигавшийся в сторону Старобельска. Из автомобиля выскочил невысокий парень и рванул к Мэри.
– Ты совсем чокнулась? – спросил Змей, не здороваясь. – Садись в машину!
– Мне вообще-то в другую сторону, – слабо заупрямилась Мэри.
– Мне лучше знать, в какую тебе сторону! – рявкнул Змей.
До Червоноармейского домчали минут за сорок. Змей ничего не рассказывал, только ругался себе под нос:
– Делать мне больше нечего, осколки по обочинам собирать.
– Зайдешь? – спросила Мэри, когда Змей со скрипом затормозил у ее хаты.
– У тебя там другие гости, – ворчливо отозвался тот, – топай давай.
В доме на диванчике сидел доктор Боря и читал книжку.
– Ты хату вообще никогда не запираешь? – спросил он.
– Запираю, если не забываю, – ответила Мэри, – ключ на крыльце оставляю, под половиком.
Мне хотелось бы закончить рассказ этой фразой. Значит ли это, что он, в сущности, останется без конца? Не значит. Просто думалось поставить конечный знак препинания, не точку, там, где ее ставят в сказках, в моменте, когда всё хорошо, пока хорошо. Но мы знаем, что за гранью этого момента зеркальце никуда не делось, и продолжало мучить Мэри, что хороший, мягкий Боря мог этого и не выдержать, и не захотеть слушать бредни про архитеракты и гигантские цунами. Но не хочется заглядывать за горизонт истории. Поэтому многоточие…