От публикатора
Это, может быть, войдет в книжку. Ее почти никто пока не читал. Я и сама читала ее не до конца, потому что конца у нее нет и неизвестно, будет ли. Жизнь автора закончилась двадцать лет назад, и был он не писателем, а «киношником», точнее – сценаристом и режиссером советского документального кино. Однажды решил рассказать внучке о своей жизни и работе и увлекся, а жена включила магнитофон. Эх, как бы пригодился ей чат GPT! Но в те годы ничего такого даже близко не было, она потом просто набирала его воспоминания на компьютере: предложение за предложением, страницу за страницей. Несколько маленьких нерасшифрованных кассет так и лежат с тех пор…
«Киношника» звали Илья Горелик. С его вдовой Татьяной Вендровой мы познакомились еще до «короны», воспоминания она прислала мне давно. А вспомнила я про них совсем недавно – и меня увлекла эта судьба.
Младший, седьмой, ребенок в семье раввина Гирша Горелика, Илья родился в 1930 г. в одном из местечек Белоруссии. Потом был бедный район Саратова, продуктовые карточки (он хорошо рисовал и ловко подделывал их во время войны), трамвай, под которым он должен был погибнуть, но из-за его худобы только пальто изорвалось в клочья… После школы за один день сдал все экзамены и поступил на юрфак (чтобы помогать простым людям!). Первое же столкновение с практикой советского суда развеяло иллюзии, и тут его осенило, что он вполне может стать разведчиком (позже изумлялся своей наивности, но разве Маневич, Радо, Черняк и многие другие советские разведчики не были евреями?).
С детства любил петь и, ни дня не проучившись в музыкальной школе, был принят в музучилище (если бы согласился поехать по распределению хормейстером в Туву, мог бы через год-два дорасти там до министра культуры, так ему говорили). Но он мечтал быть режиссером оперного театра, а в 1954-м случайно попал на киностудию… В Союз кинематографистов был принят в 1965-м, хотя Ленинградский институт театра, музыки и кинематографии закончил только в 1968-м. Нетривиально ведь, правда?
Известность и первую из наград И.Г. принесла кинолента о детском кардиохирурге «Клятва Гиппократа» (1965), снятая на киностудии «Киргизфильм». В советской документалистике тех лет живой звук и отсутствие дикторского текста были новым словом. И пошли фильмы, премии, дипломы конкурсов – неплохая, в общем-то, карьера. Всё сломалась из-за фильма «Директор» (1969): он показал в нем руководителя большого завода, волюнтариста и самодура. Хрущевская оттепель уже закончилась, фильм было приказано запретить и смыть, автор заплатил за эту историю первым инфарктом и на годы стал в кино поденщиком, «негром». Кстати, его другу и коллеге Борису Галантеру в похожей ситуации повезло больше: его герой увидел себя на экране во время просмотра и просто не дал делу хода – пожалел молодого режиссера.
С 1979 по 1983 гг. И.Г. был художественным руководителем студии «Школфильм». В 1990 г. приехал с семьей в Израиль. А в 1992 г., уже после репатриации, будучи по делам в Москве, подал вместе с другом В. Стрелковым синопсис на полнометражный неигровой фильм «Дон Кихот с Зацепы». Его гером был человек, который легализовал в СССР еврейскую кухню и создал первый в России национальный ресторан, ставший в конце 80-х уникальным «островком» для общины. Ресторан продержался до 2000 г., фильму не суждено было появиться, но трогает желание И.Г. в конце жизни прикоснуться к еврейской теме. Умер он в 2006 г. в Иерусалиме.
Мне вспомнились горькие строки Александра Межирова о том, что он «поэт, не состоявшийся случайно». Он, конечно, состоялся, но его тоска понятна. О том же писал и Владимир Соколов, никакого отношения к еврейству не имевший:
Это страшно – всю жизнь ускользать,
Убегать, уходить от ответа.
Быть единственным, а написать
Совершенно другого поэта.
Тоталитарная власть поддерживает художника до тех пор, пока он ей выгоден и удобен, это как раз тривиально. И всё же среди более 50 документальных, учебных и научно-популярных лент, созданных И.Г., есть несколько таких, которые стоит посмотреть даже сейчас. А воспоминания живые и интересные, там еще много всего.
Подготовка и публикация текста – Ирина Рувинская
Илья Горелик
Как меламед меня учил ивриту
Представляете ли вы себе, что такое небольшой провинциальный город в России? У Грибоедова Саратов упоминается как глушь: «В деревню, к тетке, в глушь, в Саратов!» До войны там жило около 400 тысяч человек, дома, в основном, одноэтажные, но были и красивые здания. Синагога была замечательная: красивая, двухэтажная, с большим куполом. Мы попали в Саратов, потому что отцу сказали, что в городе нужен такой человек как он[1].
И мы переехали. Поселились на улице, которая называлась Нижняя: она действительно была самая нижняя, потом был овраг, и город поднимался к Лысой горе.
Мне было лет шесть, я только-только стал осваиваться в городе и знакомиться с мальчишками. Я был маленький, щупленький, но довольно активный, любил бегать, играть в лапту, в другие игры. А у папы возникло желание меня чем-то полезным занять – чего же мне так просто по улице бегать? И он решил пригласить старичка-меламеда, чтобы я научился читать на иврите.
Буквы мы с ним изучили довольно легко, потому что дом был наполнен религиозными книгами – папа очень много читал. Когда у нас был урок, все прекращали особо шумные дела, закрывали комнату и ходили тихо: «Эля учится!» (Закрывали ее только в двух случаях: когда папа днем отдыхал, и когда я учил иврит.)
Наступали святые минуты. Учитель садился и открывал какой-то учебник: «Ну, мамзер[2], давай читай». И я начинал занудно читать, скажем, какую-то молитву: «Барух ата Ад-най Элокейну мелех ха-олам…» Я читал, а он постепенно начинал задремывать. В уголке рта у него появлялась слюнка, она со временем падала на стол, и образовывалась маленькая лужица. Я карандашиком ее трогал, а сам продолжал: «Барух ата Ад-най…». Потом я эту лужицу спускал, чтобы она утекала со стола. К этому моменту он уже спал. Я тихенько поднимался (а у нас окна выходили во двор) – и через окно на улицу.
Каким-то чувством я ощущал, сколько мне можно побегать, поиграть, покататься на велосипеде, и возвращался обратно так же тихенько через окно. Он глухо спал, и я тогда говорил громко: «Барух ата Ад-най Элокейну мелех ха олам!» Он вздрагивал, просыпался и бормотал: «Ну, гут, мамзер, гинуг»[3]. Считалось, что он прекрасно провел урок. Я отвечал «данк»[4], папа и мама тоже его благодарили, и он, выспавшись за час, уходил. Это длилось недолго: то ли папа заподозрил что-то, то ли засек, как я из окна вылезаю, я уж не помню. К тому же потом надо было в школу идти. Так что эксперимент с изучением иврита не получился.
Как я рисовал Маркса с Энгельсом
Это было где-то в третьем классе. Захотелось мне вдруг что-то нарисовать. У нас в комнате два угла свободные, думаю – чем бы это место занять? А в учебнике истории два портрета. Весь учебник черно-белый, а они синие, на цветной вкладке. Маркс и Энгельс. Я взял ручку (ручки тогда перьевые были) и перерисовал из учебника эти два портрета. Долго трудился, чтобы всё было похоже, закончил, наклеил их на картон и приладил на стену.
И тут я должен раскрыть одну тайну. Дело в том, что мама и папа (а нас было семь человек детей) не успевали всем сказать какое-нибудь хорошее слово. Я как самый маленький очень страдал от этого, мне хотелось, чтобы меня похвалили, заметили, что я что-то сделал хорошее. А мама и папа не хвалили меня, не гладили, а так… бегает себе и бегает. Мама иногда даже путала наши имена. И я, когда рисовал, думал: вот наклею, все увидят, как здорово я нарисовал, и, может, похвалят.
В этой комнате мы бывали мало, больше в так называемой прихожей. Я всё ждал, ждал, устал и лег спать, очень грустный. В какой-то момент слышу – мама говорит папе: «Ты видел, что он нарисовал? Ты погляди».
Пауза. Я затаил дыхание. «Здорово сделал, он, наверное, очень способный мальчик». Я это слышу и чувствую, что у меня слеза катится от счастья и от переживания: наконец-то они заметили, что я умею рисовать! А они продолжают: «Может, надо подумать, чтобы он специально учился? Смотри, получилось прямо как в книжке». На этой счастливой ноте я уснул. Кстати, на следующий день родители мне ничего не сказали.
Как я начал работать
Папа мой был «главный еврей» города Саратова. Так как он был раввин, то все к нему ходили, по всем делам: брит-мила, хупа, другие события, он всё записывал в специальные книги. И в том числе к нему обращались, когда нужно было памятник сделать на могилу. Отец записывал текст, отдавал художнику, тот заказывал камень и высекал текст на могильной плите. Он был хороший гравер и выпивоха, видимо, такой неудачник – может быть, хотел быть скульптором, но не получилось. Зарабатывал тем, что высекал на граните и на мраморе. И хорошо высекал. Я видел, как он работает. У него было с десяток зубилец таких из очень хорошего металла, из стали крепкой, и он молоточком… Мне казалось, что это очень просто. К тому же, мне к этому времени было уже лет пятнадцать.
И вот он запил, этот самый художник, заказчики спрашивают папу – что же это, как же так? И всё такое. А он отвечает: «Ну болеет человек, не могу ничего сделать!» И тут я говорю: «Пап, а хочешь, я сам это всё сделаю, выбью на плите сам?» Ну, такого хамства от меня он не ожидал. Он считал, что это профессия серьезная, это надо уметь, он вообще не любил дилетантов, а я вот так – мол, запросто. Он мне: «Иди, босяк, и не болтай!» Но раз слово сказано, я же должен доказать ему. – «Пожалуйста, я тебе докажу!» – «Гей, гей, гей!»[5]. Даже разозлился на меня, хотя это с ним редко бывало.
И я пошел. Пошел я на улицу и подобрал кусок мрамора (его выбросил мой брат, который на этом мраморе делал эскизы обуви)[6]. Попробовал гвоздь наточить, чтобы гвоздем высекать, взял молоток – гвоздь быстро затупился. Я понял, что нужны штуки из хорошего металла. А во дворе у нас жил дядя Миша, он был электрик, но у него всё было. Я ему объяснил, что мне надо, и нет проблем – нашел он долото и дал мне. Я сел, положил этот мрамор на мягкую подушку, потому что, когда бьешь по нему, а он на жестком, он может лопнуть. Я всё это учел. Нарисовал алеф, бет, гимель, далет, хей, и выбил. И еще магендавид там выбил, и «пэй нифтер»[7] в серединочке магендавида. Старался очень.
Приношу папочке – погляди, умею я? Ну, состояние у него было, прямо скажем… «Ду исте гемахт?[8] Ты мне правду говоришь?» – «Пожалуйста, можешь дядю Мишу спросить…» – «Шима (маму так звали, Сима), гиб акук![9] Ты можешь мне показать, как ты работаешь?» – «Могу, пожалуйста». Взял опять подушку, подложил, написал «Горелик», завиточек там еще сделал. Всё! Он говорит: «Будешь работать!»
И я начал зарабатывать деньги. Каждая буква 10 рублей стоила. Зарабатывал я так довольно долго. Это давало мне определенную свободу, у меня были денежки на кино, на театр, мне не нужно было просить, и все считали меня «баал парносе»[10]. Правда, основное я отдавал домой.
Прошло лет двадцать, наверное. У моего старшего брата скончалась жена, и нужно было памятник сделать. Вообще-то это работа довольно дорогая. И вот брат звонит мне и говорит – мол, приезжай, я достал плиту, чтобы ты выбил текст. Представьте себе: у меня нет инструмента, я занят жутко, на работе просиживаю до 12 часов. Говорю: «Моисей, миленький, у меня нет времени, давай я заплачу лучше!» – «Нет, ты это сделаешь (а он человек был очень требовательный), именно ты. Она тебя очень любила (его жена действительно хорошо ко мне относилась), ты должен своими руками…» – «Но у меня нет инструмента!» – «Достану!» (а он до этого работал мастером на заводе). Он пошел на завод, ему сделали такие долотки[11]. Некуда было деваться – пришел я к нему и выбил надпись на этом камне. Он стоит в Малаховке на кладбище.
Я был в Саратове на кладбище и легко узнал несколько памятников, которые сделал в свое время. По почерку. У меня был свой шрифт, я его очень любил.
Мама
Мама одним взглядом пресекала все ненужные поступки. Я бы даже сказал, что она их опережала. Когда я уходил из дома, она говорила: «Эленьке, смотри!» – и я уже понимал, что она сразу будет знать, если я вздумаю накуролесить где-нибудь. И я маме должен быть благодарен за то, что она следила за мной, хотя я был седьмой в семье. Она была очень серьезным человеком, чувствовала, что может быть опасность, и следила.
Ну, раз уж на то пошло, расскажу одну историю. Она меня не красит, но такая жизнь была. Мне было лет пятнадцать-шестнадцать. На улице приятели, конечно, были всякие. И однажды они затеяли играть в карты, ну и меня затащили. Дело шло к окончанию школы, мне некогда было с ними сидеть, так, поинтересовался и ушел. Разок, другой, третий… Наконец, заглянул как-то – а они на деньги играют, на ценности. Мне сейчас трудно вспомнить, как это произошло, но я оказался там. Сижу, играю – и выигрываю. Такая игра была, «очко», дурацкая совершенно, ума не надо, всё определяло везение: надо было набрать не больше 21 очка. В конце концов, я выиграл и по наивности говорю: «Ну, теперь забирайте всё назад!» Они мне: «Ты что? Выигрыш – святое дело. Это твое». – «Как это я у вас буду деньги забирать?» – «Но ты же выиграл!» – «Ну, мало ли что, не хочу я этих денег!» – «Нет, бери, а потом ты должен прийти и дать нам отыграться».
И началось. Я прихожу, чтобы проиграть им (мне не нужны были деньги, я зарабатывал сам) – и опять выигрываю…
И тут мама как-то почувствовала и спрашивает меня: «Эленьке, ты что, ходишь играть в карты?» Маме я не мог врать. – «И где всё это?» (а я уже выиграл часы какие-то, что-то еще). – «На чердаке». – «Полезай на чердак, всё забери оттуда и раздай. И чтобы никогда больше ты в руки не брал карты! Помни, Эленьке!» Вот это ее «помни!» меня как током ударило. Так я и сделал. А эти ребята, которые со мной играли, потом в тюрьму попали – стащили какой-то велосипед…
Когда я потом рассказал эту историю друзьям, выяснилось, что тот же Борис Галантер[12], который был, в общем-то, тихий, спокойный человек, как-то сел в поезд и продул всё, что только можно было, – командировочные, все деньги. Попутчик его втравил и голеньким оставил.
Когда мама скончалась, я просто не знал, как я дальше буду жить. Жизнь без нее просто была невозможной. Это первый раз, когда я потерял сознание от волнения и ужаса.
Как я попал в кино
После музыкального училища мне хотелось стать режиссером оперного театра, и я приехал в Москву поступать в ГИТИС, но тогда не было приема на этот факультет. Мне двадцать четыре года, никого не знаю, ничего не знаю, а надо же где-то вечера проводить интеллигентно. Что делать? У меня были какие-то деньги, и я стал ходить в Дом композиторов, там ресторан был, кафе… Брал себе кофе и сидел – раз, другой, третий.
И вот подсаживается ко мне приятный интеллигентный человек и говорит: «Мне ваше лицо знакомо, вы музыкант?» – Я рассказал ему свою биографию. – «Ну, и что теперь?» – «Да вот какую-нибудь работу надо бы найти». – «Слушайте, я, может быть, вам помогу. Я Сигизмунд Кац[13], слышали про такого?» – «Да, конечно». – «Я вам сейчас записочку дам, вы пойдете на студию научно-популярных фильмов[14], я для них иногда музыку пишу, им там компилятор музыки нужен. Был у них один, но он запил, и вся работа тормозится. Вас примут временно, а там увидим. Вот мой телефон».
Я пошел, и меня приняли. Поначалу испугался: я ведь вообще не знал, как кино делается, а тут сам должен участвовать в создании кино, музыку подбирать! Но мир не без добрых людей – я спрашивал, мне подсказывали, и я неплохо вроде бы подобрал музыку к двум частям фильма, уже не помню какого. Кончились два месяца, мне говорят: «Всё, дорогой товарищ, ваша временная работа закончилась». – «Но я не хочу уходить!» – «Ну, идите к начальству, может быть, вас оставят». И вот стучу я в дверь, а на ней табличка «Начальник производства В.И. Абрамсон». Оттуда бас такой раздается: «Да!» Я открываю дверь – сидит лысый, невысокий, в годах уже лобастый мужик: «Вы кто?» – Я объяснил. – «И что вы от меня хотите?» – «Я готов кем угодно…» – «Все, все в кино хотят. В этот ужас! В этот бедлам! Вот какая зараза…» Снимает трубку, звонит куда-то: «Что у нас с ассистентами, с помощниками – нужны? Я тут вам еще одного несчастного посылаю!»
И попал я к милейшей женщине-режиссеру, ее звали Лидия Алексеевна Печорина (фамилия-то какая!). Невысокая такая была, худенькая, очень толковая, пользовалась большим уважением. Два месяца я у нее был помощником режиссера (по сути, мальчиком на побегушках) и действительно на съемочной площадке любую работу делал: мыл полы, фикусы таскал, мебель передвигал. Вдруг опять мне из отдела кадров звоночек – срок работы кончился. Я прихожу к ней и говорю: меня увольняют. Она к начальству, шум такой устроила: «Я его не отпущу, пока не закончу картину. Увольняйте кого хотите, а он мне нужен!» И отстояла, оставили меня на ее картине.
А потом меня подхватил еще один режиссер, Альберт Гендельштейн[15], на минуточку, зять Леонида Осиповича Утесова (настоящая фамилия Утесова, кстати, Вайсбейн), женат был на его единственной дочери Эдит. Он тогда делал фильм «“Товарищ” уходит в море» («Товарищ» – это корабль такой). И он меня взял в качестве ассистента.
Он красавец был, редкой красоты мужчина, повыше меня, кудрявый. Картина снималась по берегам Черного моря: Одесса, Ялта, Сухуми, Батуми… И в каждом городе, когда он появлялся, женщины замирали просто, потому что второго такого Чайльд-Гарольда нельзя было найти. А я был тоже ничего, брюнет с голубыми глазами, у меня еще тогда шевелюра была. Мы с ним ходили, и он ко мне обращался: «Ну, профессор, что будем сегодня снимать?»
Когда закончилась экспедиция, вопрос обо мне в третий раз стал ребром – дескать, временный работник. Я в это время был занят на картине «Бокс», ее снимал Алмаз Иосифович Кандахчан[16]. Он был очень интеллигентный человек и страстный любитель спорта, картины делал, в основном, на эту тему. И вот я начал ему подсказывать: «Алмаз Иосифович, а может, нам камеру лучше здесь поставить?» И так далее. Он говорит: «Хорошо придумал, в следующей картине я так и сделаю».
Мне это надоело, и я решил, что вполне уже могу снимать сам. Пошел опять к Абрамсону: «Владимир Ильич, вам не кажется, что молодежь должна повышать свою творческую квалификацию? Я хочу сам картину снять». Абрамсон как зарычит: «Вы что? Вы ВГИК не кончали, а у меня двое с дипломами режиссеров-постановщиков без дела сидят! Ищите где хотите, у нас вы в ближайшую пятилетку самостоятельной работы не получите!» И тогда я кинулся на телевидение, там меня, наконец-то, «допустили к пирогу».
Как я папе объяснял, что такое режиссер
Я, конечно, как пижон, приехал в Саратов, предварительно купив «Мерседес-Бенц»[17]. И вот, представьте себе, в Саратов, в провинциальный, в общем-то, город, въезжает машина, не виданная даже в Москве, я лично не видел больше такой машины – эсэсовский кабриолет с двумя колесами по бокам, двухцветный. Милиционеры открывали рот и не могли его закрыть: Саратов ведь не был под немецкой оккупацией.
Я приехал, завожу машину во двор, и отец мне говорит: «Слушай, ты можешь меня в поликлинику отвезти?» – «Конечно!» (Мне двадцать пять лет, я надут как индюк, а сам не уверен, что довезу его благополучно.) Папа садится ко мне в машину, а машина действительно замечательная: кожаные сиденья, независимые подвески, откидывающийся верх… Редкая машина. Если бы сейчас она у меня была, она бы больших денег стоила.
Везу я его, и он говорит: «Слушай, а что ты там делаешь в Москве?» – «Ну, я режиссер» (а я действительно к тому времени стал режиссером). – «А что это за профессия такая?» – «Ну, это человек, который снимает кино». – «Подожди, ты же не фотограф. Я думал, что есть такой специальный фотограф». – «Точно, есть. Он называется оператор. Ну, а я руковожу им, показываю, как снимать». – «Что значит показываешь? У вас же есть, наверное, сценарий, где всё написано, а ты же не писатель». – «Ну да, и тем не менее, я всем руковожу». – «Что значит руководишь? У вас же есть, наверное, директор?».
Вы считаете, я это выдумал? Я вам почти дословно этот разговор передаю. Сидит мой папочка бородатый (ему тогда меньше было лет, чем мне сейчас) – в кино он не ходил, это не разрешалось религиозными правилами. – «Да, конечно, есть директор, только директор у нас занимается финансами, я ему должен сказать, что купить, кому он должен заплатить. Я главнее». – «Странно. Я так и не понял, что такое режиссер. Но это ты умеешь», – и показал на баранку.
Я только сейчас могу понять, как это всё было. Как в кино.
[1] Отец автора Гирш Горелик был раввином, воспоминания о нем будут опубликованы на сайте Zemelah.com (здесь и далее прим. публикатора – И.Р.).
[2] Ребенок, родившийся у замужней женщины от незаконной связи; в переносном смысле, часто по отношению к умному ребенку – хитрюга (идиш).
[3] Хорошо, достаточно (идиш).
[4] Спасибо (идиш).
[5] Иди, иди, иди! (идиш)
[6] Видимо, подкладывал его под бумагу.
[7] Здесь покоится (идиш).
[8] Ты это сделал? (идиш)
[9] Посмотри! (идиш)
[10] Человек, который зарабатывает деньги (идиш).
[11] Так в тексте.
[12] Борис Давидович Галантер (1935-1992) – режиссер-документалист, автор 16 фильмов, его первый фильм «Сегодняшние заботы» (1964) был создан совместно с И. Гореликом.
[13] Сигизмунд Абрамович Кац (1908-1981) – советский композитор, автор популярных песен, оперетт и музыки к кинофильмам.
[14] Студия «Моснаучфильм».
[15] Альберт Александрович Гендельштейн (1908-1981) – режиссер и сценарист игрового и документального кино; считалось, что по неотразимости он уступал только еврейскому поэту Перецу Маркишу, завоевавшему в начале 1930-х первый приз на конкурсе мужской красоты в Париже.
[16] Арамазд Иосифович Кандахчан (1908-1973) – армянский кинорежиссер, с 1937 г. работал на студии «Моснаучфильм».
[17] Это стало возможно после получения премии за фильм «Клятва Гиппократа».