Соня
(третье место)
Я поступила в Академию художеств северной столицы России и проучилась там ровно до восьмого марта. Город начал оттаивать. Из-под грязного снега стали проступать темные пятна проталин, а в воздухе появилась пьянящая весенняя нотка.
Солнце золотило шпиль Адмиралтейства и подогревало мое нежелание учиться. Мы с друзьями отправились в Сестрорецк на чью-то зажиточную дачу, и почти неделю курили гашиш и пили чей-то дорогой коньяк. Время и события потеряли всякую хронологию. В какой-то момент я оказалась в туалете, окруженная красками и кистями. Над головой кто-то говорил.
– Это ты расписала мой туалет? – услышала я голос.
– Да, тут было слишком мрачно, и я решила расписать стены под Хундертвассера, – ответила я, еще не оборачиваясь и не видя, кто стоит за моей спиной.
– Ты, конечно, талантливое создание, – сказал голос с легкой усмешкой, – но что ты делаешь в моем туалете и как вообще пробралась ко мне на дачу?
Внезапно меня затрясло от ужаса. Я обернулась – надо мной навис здоровенный мужчина. Отступать было некуда – я стояла в одной майке и джинсах на голое тело.
Тело не заставило себя долго ждать – меня резко вывернуло, и я упала прямо к его элегантным ботинкам.
– Э-э-э! Подруга, ты чего творишь? – он попытался отпрыгнуть, но было поздно.
Он споткнулся, снял ботинки и вышел из туалета в одних дымчатых носках. Через пару секунд вернулся с полотенцами и разложил их на испачканном полу. Потом аккуратно стянул с меня майку и джинсы и понес меня в ванную.
Я была слишком слаба, чтобы сопротивляться или помочь. Лишь немного пришла в себя, когда уже лежала в горячей воде, но зубы всё еще стучали.
– Это ты – Соня, которая знает тайну красок для реставрации старинных ковров? – спросил он, садясь рядом на маленькую табуреточку у ванной, держа в руках стакан виски.
– Да, – ответила я, словно неуверенно, – мои бабушка с дедушкой были известными реставраторами… – добавила я, не зная, зачем вообще говорю это.
Он сделал глоток, и кубики льда в его бокале тихо перекатились, стуча друг о друга и о стекло. Этот звук эхом отдавался в моем мозгу, как колокольчики. Я не открывала глаз – не хотела смотреть на него.
Он продолжил, но я не сразу поняла, о чем речь:
– Честно, я точно не ожидал увидеть за росписью своего туалета обдолбанную девицу…
Провал.
– Я достаю Орлюку траву, – говорил он дальше, – а он мне – таланты. Ты красивая. Это великолепная смесь для моей будущей ассистентки.
Провал.
– Будем создавать красивые вещи и продавать. За деньги сейчас можно попасть в любые музейные закрома… – он говорил что-то еще, но я уже согревалась и постепенно погружалась в сон. Единственное, о чем думала перед тем, как провалиться в темноту, – только бы не утонуть.
Очнулась я на диване, застеленном душистым постельным бельем, завернутая в теплый халат. Он всё еще был рядом – чем-то гремел у плиты. Пахло свежим кофе и тянуло дымом от хорошего табака. Я не понимала, который час и какое сейчас время суток.
– Проснулась? – скомандовал он. – Ты уже сутки дрыхнешь. Иди завтракать, потом составим план работ.
За пару секунд я почувствовала, что окончательно протрезвела. Мое сознание вернулось ко мне.
Я встала, подошла к сервированному к завтраку столу. На серебряной ракушке со льдом стояла меньшая ракушка с черной икрой. Меня поразила эта пирамида изысканности – такая контрастная после студенческих пьянок, где на закуску шел размазанный по черному хлебу кубик сухого куриного бульона. Кофе он налил в белую фарфоровую чашечку с кобальтовой сеточкой и ажурным пинцетом аккуратно опустил в нее кусочек сахара.
– Ну всё, хватит пролеживать бока. Давай-ка подкрепись, а то у нас много дел, – уверенно сказал он и пригубил кофе.
Всё это выглядело так, будто мы уже заключили какой-то неведомый мне договор. Но я не могла вспомнить, какой. В голове была пустота, темнота, и немного пахло долгим загулом. Впервые я позволила себе рассмотреть его: мужчина средних лет, слегка полноватый, с крепкими, спокойными руками. В нем не было ни суеты, ни волнения – одна сплошная уверенность.
– А почему ты решил, что я соглашусь? – рискнула спросить я.
Он вскинул на меня глаза – серые, словно грозовое небо, сине-серые, глубокие. В них невозможно было не смотреть. Его взгляд пронзил меня до самого живота – это был тот укол страсти, который тело чувствует раньше, чем разум. Больше я не боялась его. Пожалуй, я хотела его.
– Между прочим, меня зовут Леон, – сказал он. – Мама очень любила Фейхтвангера. И у меня к тебе такое предложение, от которого ты не сможешь отказаться. Так, может, пожмем руки?
Он встал из-за стола и протянул мне руку.
Я ответила на его рукопожатие – и это было удивительное ощущение: хотелось прильнуть к нему всем телом и уткнуться головой в его широкую грудь.
Мне казалось, что именно там – в его объятиях – скрывается то сладкое забытье, которое я искала и в весеннем воздухе, и в клубах дыма от самокруток с травкой, и в янтарной смоле сосен Финского залива, из которой делала ароматную жвачку.
– Да какого черта ты со мной делаешь? – выдавила я, едва сдерживая неуверенность.
Он крепко обнял меня и поцеловал – вкусно и нежно. Мы словно улетели в ту реальность, где нет меня и тебя, а есть только трепещущие мы, жадно пьющие из священных источников.
Я никогда больше не испытывала такого слияния с мужчиной. И до сих пор, когда вспоминаю то утро, у меня сводит бедра, и я отчаянно хочу принять в себя своего возлюбленного, но мое лоно высыхает еще прежде, чем я успеваю вспомнить, что его больше нет рядом.
Тот первый поцелуй на его кухне стал подписью в нашем с ним негласном договоре. Он учил меня поддельному мастерству, любви, воровству, страсти и коварству. Еще обучаясь во Львовской академии художеств на факультете прикладного искусства, он сумел изготовить бусы под старинное муранское стекло и продать их полякам как оригинал. На Армянке он быстро завел нужные знакомства, и вскоре Львов стал маловат для такого авантюриста, и он отправился в культурную столицу СССР, в Ленинград.
Я с удовольствием работала под его началом. Каждое изделие под старину было нашим детищем, а каждую продажу мы праздновали, как свадьбу. Я одевалась в белье цвета шампанского, а он зубами срывал шелковую подвязку на моем бедре. Мы были два счастливых безумца на своей творческой волне.
Один из коллекционеров новой волны, из тех самых нуворишей, которые еще недавно носили малиновые пиджаки и закапывали одиноких питерских бабушек с недвижимостью в старом фонде за городом, заказал у Леона шелковый ковер из резиденции самого эмира бухарского. Тут и пригодились все старинные рецепты моей семьи.
За основу я взяла ковер, который подарила мне бабушка, она привезла его из Ташкента. В эвакуации бабушка работала в музеях Бухары и тайно вывезла шелковый ковер, изъеденный молью и плесенью. Долгие годы бабушка восстанавливала его до первозданной красоты. Я помню ее скрюченное в работе над ковром тело. Она шила и рассказывала мне, какой он волшебный. Говорила, что в его узоре скрыта сила джиннов, и если долго всматриваться в его рисунок, то можно увидеть будущее. Я всегда в это верила, но так ни разу и не села напротив полотна.
Моя работа была далека от бабушкиного шедевра, но она получилась достаточно прекрасной, чтобы Леон сбыл ковер за хорошие деньги. После этого заказа мы вышли на новый уровень, и нам стало скучно в России. Мы решили отправиться в Израиль осваивать новый рынок.
Мы поженились и улетели, взяв чемодан с наличными и шелковый бухарский ковер ручной работы, который подарила мне бабушка. Наша первая арендованная квартира в Ришон ле-Ционе была стара и невзрачна. После дачи Леона она казалась мне заброшенной кладовкой. Но атмосфера, которую мы создали там, позволяла не обращать на это внимания. Мы быстро нашли новую нишу для наших талантов. Леон копировал рисунки со старинных иудейских книг, а я расписывала их узорами ктубот для богатых религиозных евреев.
Ктуба – это брачный договор, написанный на белой коже. Сегодня лишь редкие, очень обеспеченные семьи прибегают к нему. Мы смогли втиснуться в этот мир религиозных браков, и он оказался необыкновенным. Когда смотришь на белую поверхность кожи, то ее чистота, можно даже сказать – невинность, создает страх испортить эту безупречность неверным касанием кисти. Иногда я часами сидела около чистого белого полотна и не могла заставить себя прикоснуться к нему.
22 мая 2002 года я сидела у расправленной на мольберте кожи и всматривалась в ее белое пространство, в ее рельеф, в ее индивидуальность. Мои мысли уносились туда, где мы получим гонорар за этот заказ, где мы наконец съедем из тесной квартирки и переберемся в дом среди живописных гор под Иерусалимом.
Я представила ту невесту, чье имя будет вписано в эту ктубу. Почувствовала, как глубоко серьезно для нее всё, что будет написано на коже. Как прямо сейчас она трепещет в ожидании, ведь ее будущий муж – единственный мужчина, на которого она посмела взглянуть именно как на мужчину.
И вдруг – взрыв. Стекла окон задрожали, зазвенели, но остались целы. Через нависший гул и шум с улицы донеслись крики: «Пигуа!.. Пигуа!!!»
Это означало «теракт».
Я выбежала из дома в считанные минуты и побежала к парку на углу Ротшильда и Герцель. Это было совсем рядом – дым и пепел еще не успели осесть.
На тротуаре – голова подростка, волосы осветлены пеплом. Беседка, где обычно пенсионеры играли в шахматы, была в крови. Множество мертвых птиц лежало на земле.
Я остановилась посреди поля боя. Трава сочилась кровью, куски тел, ткани, вещи валялись вокруг. Визг, крики, вопли, сирены «скорой» и полиции – всё сливалось в гулкий хаос.
И тогда я словно поднялась над этим беспорядком, осмотрелась – и среди лежащих на газоне увидела Его.
Полицейские силой растаскивали горожан, люди бежали и выползали из парка. Я пробивалась через суетливую толпу к нему. Меня дергали, отталкивали, но мне удавалось продвигаться вперед. Сирены выли всё ближе, кто-то пытался навести порядок в хаосе.
Я, словно в замедленной съемке, подбежала к нему и упала на траву рядом. Он был весь серого цвета и держался за грудь.
– Всё хорошо, Сонька, – выдавил он несколько слов с таким трудом, что мне хотелось закрыть ему рот ладонью, лишь бы он не тратил свои последние силы. – Только сердце схватило… Я цел.
Он не был ранен в этом теракте. Он скончался вечером в больнице от обширного инфаркта.
Потом наступили долгие дни в тумане и боли.
У соседа я прикупила блок гаша, расстелила ковер джиннов и смотрела в его старинные узоры до ломоты в глазах, ища в них утешение.
Я не хотела жить без него. Пальцы стали желтыми и горькими от шмали, а во рту не было ни капли слюны, чтобы смочить самокрутку.
И всё равно я призывала джиннов, плакала без слез и теряла остатки себя.
Птица Симург, царь всех птиц, смотрела на меня с ковра с горькой печалью. Она напомнила мне бабушкину старинную историю – поэму суфия Аттара «Путь птиц».
В этом древнем повествовании тридцать птиц собираются, чтобы избрать себе царя. После долгих споров удод – самый мудрый среди птиц – предлагает отыскать легендарного Симурга, чтобы возложить на него этот титул.
Удод возглавляет поисковую группу, в которую входят птицы – символы различных пороков и страстей, мешающих человеку достичь просветления. Их путь лежит через семь долин, каждую из которых они должны преодолеть.
К концу странствия остается лишь тринадцать птиц, и, достигнув берега большого озера, они смотрят в его чистые воды – и видят там лишь свои собственные отражения.
Семь долин – это семь чувств, которые человек, согласно учению суфиев, должен преодолеть, чтобы постичь истинную природу Бога. В суфизме Бог не представлен как внешняя сущность, а отражается в единстве и целостности всего сущего.
Я рыдала и молилась, ожидая, когда Бог найдет отражение и во мне. Безмолвно обращалась к прекрасной птице:
«Симург, сторож, восседающий на горе, что отделяет миры, приоткрой завесу между ними. Позволь мне заговорить с любимым. Я скучаю… я так скучаю, пусти меня к нему…»
Слезы текли по лицу, а я резала белую кожу ктубы острым скальпелем, смывая помарки. Нарезала ее тонкими ремнями, рассыпала по полу. Затем расстелила ковер и легла на него, свернувшись калачиком. Мне так хотелось, чтобы он прилетел и унес меня далеко-далеко в страну Забвения.
Я опустила руку между ног и ласкала себя, представляя нашу последнюю свадьбу с Леоном. На ней я была в черном прозрачном плаще, обнаженная, сидела верхом на нем и целовала его полуприкрытые серые глаза. Каждым движением я провожала его, теряя ощущение его внутри себя, пока волной оргазма он не вынес меня из сознания.
Тогда я испытала холодное одиночество, такое острое и колкое, что его можно было колоть ледорубом – оно было безвкусным и безжалостным.
Мне не хотелось, чтобы кто-то решал – жить моему любимому или умереть. Я хотела стать Богиней смерти, собирать урожай покойников и обходить стороной тех, кого люблю. Вместе с Леоном во мне жило умелое сострадание и глубокая способность к сопереживанию. Но теперь была лишь я сама – и только я.
Собрав себя из последних сил, я устроилась работать в единственный в Израиле крематорий. Там я изготавливала ювелирные изделия – с частицей праха усопшего, чтобы увековечить его память. Каждое изделие посвящала Великой Эрешкигаль – Богине подземного мира. Молилась только ей, но мои заказчики не знали этого. Для них я была немым исполнителем, глухим мастером, замкнутым творцом.
Мир вокруг давно изменился. Сойдя с того бабушкиного шелкового ковра, на котором я провела несколько забвенных дней, я стала видеть всё словно сквозь туман. Пелена этой реальности открылась передо мной – и я была единственным разрывом в этом полотне. Себя же я видела предельно ясно.
Каждый вечер, возвращаясь домой, я скручивала джоинт и курила, глядя на Симурга на стене, иногда он раскрывал покрывало этой реальности, и я видела смерть. А иногда я дожидалась сумерек и уходила на пляж. Там, на границе сыпучего и текучего, мне было спокойнее. Мне казалось, что здесь я теряюсь, как между страницами книг, прячусь, как в складках бабушкиной юбки.
В тот вечер я отправилась на море, надев неприлично зеленое платье, его цвет был подобен смертельному яду, которым было отравлено всё мое существование. Закат был одним из самых ярких, какие я видела с тех пор, как пелена окутала меня. Я присела на полосу влажного песка и наблюдала, как накатывающие волны тщетно пытаются дотронуться до меня, но каждый раз отступают – не могут проникнуть в мою неприкосновенность. Еще одна попытка, и еще… И в этом повторении было что-то успокаивающее, словно мир сам оберегал меня в этот момент.
Я представляла, как когда-то для меня смешивали эту особенную зеленую краску по древнему рецепту: крушина, сок ириса, пырей и малахит, перемешанные с глиной, – живой цвет, сотканный из самой земли и времени.
Кто мы есть на самом деле – творцы, живущие между светом и тенью, красками и морской солью.
Я была готова начать видеть жизнь.