Рав и Кав
Иерусалимский автобус полз, как очередь в мисрад апним: непредсказуемо и рывками. Раввин Рафаэль Бен-Авраам расположился на двух сиденьях, удерживая на коленях Талмуд, будто это был бронежилет: не от пуль – от хаоса. Он уже начал клевать носом, когда рядом шумно плюхнулся какой-то индус в оранжевой футболке. Рав глянул на него неодобрительно. Индус выглядел как рабочий мигрант. Гой. Чужак.
– Шалом! – поздоровался тот. – Я Кав. А ты?
Рафаэль не привык, что к нему обращаются так фамильярно, будто он сидит не с Талмудом, а с открытой бутылкой спиртного и жаждет компании. Тем не менее он ответил – с воспитанной сдержанностью:
– Рав Рафаэль.
Кав переспросил:
– Рав?
Рафаэль кивнул. Индус засмеялся:
– Ты рав? А я – Кав!
Он достал свой проездной, каким обычно пользуются в Израиле:
– И мы вместе – «Рав-Кав»!
В автобусе послышались смешки. Рафаэль почувствовал, как внутри поднимается горячая волна унижения и обиды – его имя, имя учителя и всеми уважаемого человека, привязали к названию проездного билета! «Хотя чему я удивляюсь? – подумал Рафаэль. – В этом городе уже никто не испытывает никакого почтения к духовности».
На следующий день он снова увидел Кава в иерусалимском «Шуферсале». Кав толкал тележку, заполненную рисом и специями. Заметив раввина, индус вскинул в приветствии кулак:
– РАВ-КАВ! – прокричал он на весь магазин.
Рафаэль прошел мимо с каменным лицом: за что Бог посылает ему такое? Чем он так провинился? Ни к чему не придя в своих размышлениях, он поделился этим с женой, и та не могла сдержать улыбку.
– И ты туда же? – обиделся Рафаэль.
– Но ведь и правда смешно! – ответила супруга, поправляя на голове шейтл. – Напрасно ты воспринимаешь это так серьезно. Наплюй и забудь!
Рафаэль кивнул, но где-то в глубине его души уже поселилось предчувствие скорой и неотвратимой беды.
И действительно, вскоре у Стены Плача, когда он собирался предаться шабатней молитве, неожиданно, как вой сирены «Цева Адом», раздался знакомый голос:
– РАВ-КАВ!
Рафаэль в ужасе обернулся: знакомый индус поднимал в приветствии кулак и скалил зубы.
– Рав, – спросили его, – а почему этот индус кричит тебе… ну… это?
– Это… недоразумение, – ответил Рафаэль. – Он человек простой. И гой. И… не понимает.
Кличка «Рав-Кав» прилипла мгновенно. Иерусалим, этот мастер превращать чужую интимную боль в уличный анекдот, будто намеренно издевался над бедным раввином. Рафаэль постоянно ловил на себе насмешливые взгляды. Мальчишки в его ешиве специально рисовали эмблему «Рав-Кав» мелом на доске. Глядя на свой проездной, раввин проклинал тот день, когда этот чертов индус сел в его автобус. В какой-то момент Рафаэль даже разрыдался, уткнувшись в плечо жены:
– Я хочу его задушить! Да простит меня Небо за эти слова.
– Не говори глупостей, – ответила супруга. – Съезди к ребе в Цфат. Он скажет, зачем тебе это испытание.
Утром Рафаэль сел в автобус до Цфата – тот самый, который петляет по Галилее, как мысль толкователя Талмуда. Днем он уже стучал в дверь ребе Йосефа.
Ребе Йосеф жил в маленькой комнате, заваленной книгами и свитками, где пахло пылью веков и свежим чаем с мятой. К нему шли не за «чудесами», а за ясностью: ребе умел несколькими простыми словами снять с человека лишний страх и вернуть ему ощущение земли под ногами.
Он выслушал Рафаэля до конца, не перебив ни разу. Только иногда приподнимал бровь – как человек, который уже понял, где болит, но дает тебе самому произнести это вслух. Когда Рафаэль замолчал, ребе провел ладонью по седой бороде и мягко улыбнулся.
– Рафаэль… Ты сейчас держишься за свое имя, как за поручень в автобусе. Думаешь: отпущу – упаду.
Рафаэль нервно выдохнул.
– Ребе, я держусь не за имя. Я держусь за достоинство. За что еще мне держаться, чтобы пережить унижение?
– Ты видишь в этой ситуации унижение. А я вижу: у тебя выбили опору. Это разные вещи.
Ребе Йосеф хлебнул мятного чаю и продолжал:
– Ты страдаешь от того, что над тобой, уважаемым человеком, стали смеяться. Но смех иногда полезнее многих ученых слов. Смех делает работу хирурга: безжалостно режет не человека, а важность вокруг него.
Рафаэль хотел возразить, но ребе жестом остановил его:
– Теперь про этого Кава. В нашем алфавите есть буква «каф». Ее в каббале связывают с ладонью. Ладонь бывает разной: сжалась – и это уже хватка. Раскрылась – и это уже дар.
Рафаэль задумчиво покачал головой:
– И вы хотите сказать, что меня учат… разжимать ладонь?
– Да, – сказал ребе. – Разжимать не руки. Разжимать внутри. Там, где ты держишься: за уважение, за статус, за то, что «так со мной нельзя».
Рафаэль упрямо вскинул подбородок.
– Но потерять уважение… Что может быть хуже?
– Согласен, – ответил ребе. – Но есть уважение, которое дают люди. А есть то, которое приходит, когда ты перестаешь зависеть от их языков. Оно не требует никаких усилий, кстати. Научись не удерживать, а принимать. Не сжимать, а отпускать.
– Отпускать что? – спросил Рафаэль.
– Желание всегда быть правым.
– Что же мне делать? – тихо спросил он.
Ребе посмотрел на него с сочувствием:
– Иди в микву Ари. Окунись три раза.
– И всё? Кличка исчезнет?
– Может, да, а может, нет, – улыбнулся ребе. – Теперь, когда ты знаешь правду, всё зависит только от тебя!
Миква Ари – святое место, где вода всегда одной температуры, как Тора: ты приходишь к ней с любым жаром внутри, а она остается неизменной – чистой мерой, по которой видно, что в тебе настоящее, а что наносное.
Рафаэль разделся, спустился по ступеням… и замер. У самого бассейна стоял Кав. От радости, что встретил знакомого, индус традиционно поднял в приветствии кулак:
– РАВ-КАВ! – весело прокричал он, и, казалось, эхо его голоса разнеслось по всему Цфату.
Рафаэль на секунду забыл про ребе и все красивые объяснения, которые так легко звучат в комнате с мятным чаем – и так плохо держатся на мокром кафеле. Он схватил шляпу и вылетел из миквы с такой скоростью, будто там не вода, а налоговая проверка. «Нет, – думал он, захлебываясь от возмущения. – Только не в одной воде с этим индусом… Лучше смерть!»
Вернувшись в Иерусалим, Рафаэль – усталый, раздраженный и недовольный – не дочитал перед сном традиционный кусок из Торы и уснул. А когда открыл глаза, не сразу сообразил, что проснулся уже не в своем доме.
Пахло смесью карри, дешевого порошка для стирки и человеческой усталости. В комнате стояли двухъярусные кровати; на них – мужчины, слишком похожие друг на друга, чтобы Рафаэль мог их различить. Кто-то смеялся, кто-то кашлял, кто-то уже собирался на работу, натягивая штаны.
Рафаэль сел – и увидел свои руки. Вернее, не свои. Кожа была темнее, ладони – грубее, под ногтями – следы тяжелого труда. Он провел пальцами по щеке – и почувствовал щетину, жесткую, чужую. Рафаэль нашел глазами зеркало – маленькое, мутное, приклеенное к шкафчику. С поверхности зеркала на него смотрел Кав.
– Кав, ялла, авода! – услышал он чей-то голос и содрогнулся.
Он вышел из общаги – теперь он стал частью многонациональной рабочей смены: молчаливой, с пластиковыми пакетами вместо сумок и с лицами людей, которые выживают от зарплаты до зарплаты.
На стройке было шумно, пыльно и как-то безжалостно. Мысли в голове крутились, тяжелые и вязкие, как цемент в бетономешалке. Прораб орал на смеси языков – иврит, русский, арабский, – а главное слово было «чак-чак»: «быстрее». Полдня Рафаэль мешал бетон и таскал арматуру, и в какой-то момент поймал себя на том, что в голове вместо молитв звучит счет: сколько мешков, сколько ведер, сколько шагов до тени.
Когда наступил обеденный перерыв, рабочие достали коробочки с рисом, лепешками, какими-то острыми соусами. Рафаэль нашел в кармане Кава кредитку и попытался купить что-то простое: воду, сэндвич, хоть что-нибудь, что напоминало бы нормальность. Приложил карту. Пик. Еще раз. Пик. Рафаэль уставился на экран. Пусто.
– Ты что, забыл? – услышал он голос одного из рабочих. – Каблан урезал тебе часы.
– За что? – спросил Рафаэль.
– Чтобы ты больше права не качал.
– Мои права были нарушены? – спросил Рафаэль.
– Не у одного тебя, ахи… У всех! – последовал ответ. – Нас каждый месяц обманывают с рабочими часами. И хватит делать вид, что ты не помнишь!
Рафаэль почувствовал, как в нем поднимается праведный гнев. Только теперь он был не про законы кашрута и не про дисциплину в ешиве. Он был про то, что человека обворовывают в открытую – и все готовы с этим мириться.
Через минуту он уже входил в офис управляющего.
Офис выглядел как временная коробка из алюминия и компромиссов. Израильская философия «потом»: потом утеплим, потом расширим, потом разберемся. Внутри работал кондиционер – прохлада на стройке полагалась лишь тем, кто был наделен правом подписывать бумаги.
Управляющий – молодой парень в кипе – сидел за столом, и в его мониторе прыгало что-то цветное: то ли игра, то ли видео.
– Шалом, маниш ма? – вежливо поздоровался Рафаэль.
– Шалом, – ответил управляющий, не отрываясь от экрана. – Чего тебе?
– У меня вопросы, – вкрадчивым голосом произнес Рафаэль, – по Торе.
Управляющий с любопытством взглянул на вошедшего:
– Ну… давай. Только быстро.
– Какая заповедь для нас важнее, «между человеком и Богом» или «между человеком и человеком»? – спросил Рафаэль.
– А сам что думаешь? – ответил управляющий вопросом на вопрос.
– Я думаю, что Бог умеет прощать, – сказал Рафаэль, – а человек – не всегда. И поэтому заповедь «между человеком и человеком» особенно важна: так проверяется, кто ты есть на самом деле.
Управляющий улыбнулся уголком рта. Это было маленькое тепло – как луч солнца между двумя домами в узком иерусалимском переулке.
– Еще один вопрос, если позволите, – приободрился Рафаэль. – Что означает запрет «ло таашок сахир»?
– И что, по-твоему?
– Это значит: не удерживай плату у работника. Не играй с его временем. Потому что время – это жизнь. Человек отдал тебе день – ты обязан вернуть ему этот день деньгами. Согласны?
Управляющий кивнул:
– Давай по делу. Чего ты хочешь?
– Каблан начисляет нам меньше рабочих часов, – сказал Рафаэль, – С этим надо что-то делать. Позвольте я вам объясню, как должен поступать еврей в подобной ситуации…
Управляющий выпрямился на стуле, лицо его стало другим.
– Каблан – прекрасный человек, я ему доверяю, – резко перебил он. – Поэтому сейчас ты либо идешь работать дальше, либо валишь обратно в свою Индию.
Рафаэль застыл.
– Но вы же изучаете Тору… – робко начал он.
– Зеро, – отрезал управляющий. – У меня нет времени на твое религиозное образование.
Рафаэль не знал, что еще можно сказать. Взгляд его упал на стену – не на планы труб, не на таблицы, а на красивый рендер, приколотый кнопками. Там было изображено здание, которое они строили. Белое, светлое, современное.
Синагога.
В груди у Рафаэля что-то екнуло.
Это была та самая синагога, о которой ему говорили знакомые. Где ему уже обещали место – «когда община созреет».
До конца рабочей смены Рафаэль больше не произнес ни звука. Тело Кава работало, как механизм, без жалоб и философии: подними, перенеси, перемешай, вылей. На этой стройке он был не человек, а просто функция.
К вечеру Рафаэль вернулся в общагу. Та же комната, те же двухъярусные кровати, тот же воздух, в котором смешались специи, пот и усталость. Ему сунули пластиковую тарелку с рисом и овощами. Угостили холодным пивом. Рафаэль вдруг понял: доброта здесь – не красивый набор праведника. Здесь доброта – необходимое условие выживания. И если не научишься быть добрым, Иерусалим своими камнями сотрет тебя в пыль.
А потом он проснулся.
Открыл глаза и увидел перед собой спинки автобусных сидений – он всё еще ехал домой из своей ешивы. На том же иерусалимском автобусе. Рафаэль посмотрел на свои руки. Светлая кожа. Знакомые пальцы. Его пальцы. Но если всё было сном, то откуда он знает имя этого индуса в оранжевой футболке, который на остановке вошел в автобус и теперь оглядывался в поисках свободного места?
Рафаэль сделал приглашающий жест – спокойный, уверенный, почти отцовский. Индус улыбнулся и сел рядом.
– Тебя как зовут? – спросил Рафаэль индуса.
– Кав, – ответил тот.
– А я рав, – сказал Рафаэль. – И мы вместе…
Он кивнул на проездной в руке индуса:
– «Рав-Кав»!
Рафаэль засмеялся первым, Кав – следом, будто оба только что очнулись от одного и того же дурного сна.