Читая Экклезиаста
***
Шаткость шагов по хрустящему снежному насту.
Зимнего ветра почти ледяные объятья.
Время о духе подумать, но Экклезиасту
трудно внимать на голодный желудок, собратья.
Схваченный сумраком город пустеет к обеду –
в этом никто не повинен: такая погода.
Кончится курево – не постучишься к соседу,
ибо соседу зарплату не платят полгода.
«Время о духе подумать». – Бубнишь, в промежутке
бледный сухарик считая удачным уловом.
Жизнь проскочила в ночных посиделках и шутках,
в гонке за славой, в пустом поединке со словом.
Жизнь просвистела, промаялась, проскрежетала
в дымной плацкарте и в утренней давке трамвая.
И не литавры – пустая стеклянная тара
глухо грохочет, унылый твой шаг отбивая.
Эта музЫка груба для Господнего уха,
склонного более к птичьей заливистой гамме.
«Всё – суета, суета и томление духа».
Манна небесная сухо скрипит под ногами.
***
Шарами вздрагивает хрупко стекло витрин. Наискосок
летит рождественская крупка, терзая холодом висок.
Асфальт сугробами притален, он шириною – вполшажка.
А мы по городу плутаем, как два блаженных дурачка.
Вслед за подвыпившим народом, в снегу, как в тающем пуху,
бредем подземным переходом, приобретая чепуху:
зверька с нелепыми ушами – шедевр кустарного труда…
Поотогрелись, подышали – и поднимаемся туда,
где воспаляются полипы гирлянд на елях. Свет размыт.
И, притормаживая, «джипы» шуршат, как имя Шуламит;
где светофоров папарацци нас ловят красным по пути.
…Тебе не стоит и стараться, ты только руку отпусти –
и я одумаюсь, отстану на жест, на фразу, на квартал,
как тот, отбившийся от стаи, что снежным лебедем не стал.
Кружа, оглядываясь часто, прижмусь к обочине ночной,
пока, похрустывая настом, не поравняется со мной
тот, кто задворками, задами, как соглядатай кутежа,
шел, неопознанный, за нами, легко дистанцию держа.
***
В перспективе – ободранный сейнер с причалом у борта.
На запястье не шрамы, а четкий рубец от перчатки.
Эка невидаль: сердце разбито. Осталась работа,
где уже не простится тебе ни одной опечатки.
Пьяный крымский народ протоптал произвольно тропинки
к обнищавшему рынку, к тоскующим братьям по крови.
Хоть бы оттепель, что ли… В голодном зрачке – ни травинки,
только росчерки хвои на перистом снежном покрове.
В перспективе – уедешь, сменяв этот сейнер на лайнер,
распродав по дешевке старье, что копилось годами.
И – во Франкфурт-на-Одере или, что лучше, -на-Майне.
А заклинит на море, сойдешь с багажом в Амстердаме.
Это – словно подбросить монетку и вытащить решку,
потому что орел, нарезая круги по спирали,
сдал тебя до начала игры, как ладью или пешку,
сберегая ферзя, и победу запил саперави.
В перспективе – ты купишь толковый словарик туриста,
прорастая из дамы с собачкой в кого-то с акцентом.
И, слегка раздышавшись, найдешь для общенья слависта,
что голландское пиво мешает с французским абсентом.
И поэтому, ежели в слезы, то здесь и немедля,
оттого, что – зима и замерзло айвовое древо
перед узкой калиткой; и этот, двуликий, на меди,
как его ни крути, а косит только вправо и влево.