Тени во тьме

 

В черепе звенело и гулко цокало старинное танго. Как будто там, внутри головы, ударялись друг о друга медные тарелочки… Казалось, что от этих звуков в костях возникают трещинки. Скоро появятся дырки – и музыка вырвется на свободу!

…А он упорно кружил Лесю в вальсе. И вместе с ними вращались стена с абстрактной красно-зеленой картиной, допотопная тяжеленная люстра из университетской аудитории, отколовшийся кусок коричневого солнца. Леся смешно щурилась: «Паша, мы не то танцуем… Нам же ноги оторвут за такое…» Она взлетала в розовый воздух и, как заправская балерина, с бешеной скоростью крутила фуэте, не слушая мелодию. И тут отчаянно заплакал Панасик. Налетело плотное черное облако, вытеснило воздух и свет и задуло в пространство горячую тьму.

Павел разлепил веки. Темно. Помахал рукой перед носом. Не увидел. Ослеп? Или и вправду такая темень? Повернул голову в сторону. Сильно затошнило, и всё внутри закружилось, а снаружи не видно. Под теменем коротко громыхнуло танго и стихло. Попробовал сесть. Но огромная, необъятная тяжесть придавила левую ногу и не пускала двигаться. Левая рука наткнулась на холодную, неровную, шершавую поверхность, а чуть дальше на толстый металлический прут. Арматура? Бетонная плита? Да, похоже… И нога под ней? Как давно? Почему не болит? И такое ощущение, что там вообще ноги нет… Но конечность на месте. Вот четырехглавая мышца. Вот боковые группы. Кожа вроде бы не повреждена… Но чувствительности нет. От паха и ниже, в верхней трети бедра. А дальше уже не проберешься, там плита. Хорошие дела…

Так… Надо вспоминать. Последняя операция закончилась около пяти вечера. Пока размылся, пока добрался домой (разве это дом теперь? – просто пространство, ограниченное параллельными и перпендикулярными плоскостями), пока сжевал какую-то еду… Прогулялся с Робом… Пожалуй, было часов девять. Еще час тупо сидел перед ноутом, читал новости, слушал блогеров. Собирался спать. Включилась тревога. Но это не повод не спать, – решил он. Роб тащил его в коридор. И, кажется, почти сразу бабахнуло. Потом вспышка – и тьма…

Знать бы, который час. Впрочем, это уже не столь важно, раз в ноге нет чувствительности. Синдром длительного сдавления всё равно разовьется, как только ногу освободят. Если вообще освободят. Турникета под рукой нет. Хотя так высоко на ноге вряд ли удастся затянуть турникетом эффективно, чтобы остановить приток токсинов в кровь. Рева тяжелой техники не слышно. Значит, разбирают завал вручную. Это надолго. Интересно, сейчас еще ночь или уже утро?

В правую руку ткнулся влажный нос. Роб! Робик, ты живой? Собака моя дорогая! Прости меня, идиота! Надо было идти в коридор, как ты просил. Хотя при прямом попадании это не помогло бы. Но тем не менее… Роб, ты цел, дружище? Ну, не скули… Да, понимаю. Мне тоже всё это не нравится. Мы попали в капкан. Да, и люди, и звери могут попадать в западню. Но ты скорее человек, чем зверь. Разве такой чудный пес может быть зверем? А те, кто в наш дом ракету воткнули, как нож в грудную клетку, – вот они не люди. Так, нечто человекоподобное… Упыри… Фекальная субстанция… Роб, я не могу тебя вывести, делай свои дела здесь. Ну, вот такие обстоятельства. Не скули, пёсель… Я бы и сам прогулялся с дорогой душой! Надо попробовать вытащить свою заднюю лапу. И-и-и – раз!

…Ох, я, кажется, опять отключился… Дернулся, а в позвоночник как будто раскаленный шомпол вбили. Я от боли сразу поплыл… Значит, еще и там проблема.

Пить хочется жутко. Я как раз собирался в кухню пойти за бутылкой минералки, а тут оно шарахнуло. По идее, кухня слева от меня. Но, там, похоже, завал. И вода там. Была.

Так… Кажется, начинаются галлюцинации. В темноте справа от меня слышу плач Панасика. Он так всегда кричит, когда голодный. Всегда кричал… Стоп. Панасику уже два с половиной года. Было. Он уже словами есть просил. У Леси. Всегда у нее. А ко мне лез на руки, чтобы я его носил «высоко-высоко». Но сейчас я ведь слышу именно плач – вот, опять… Это младенец. Реальный.

Справа стена соседской квартиры. Это уже другой подъезд. Я даже не знаю, кто там живет. Я вообще с соседями мало знаком. Прихожу поздно. С Робом гуляю тоже поздно вечером. Или очень рано. А с Панасиком, в основном, Леся… гуляла… Мне же некогда было. Плач… И так ясно слышится, как будто из комнаты рядом. Может, там дыра в стене? Почему никто не успокаивает ребенка? Или некому? Проклятая нога! Не выберешься…

Роб, послушай меня! Там ребенок. Понимаешь? Щенок такой человеческий! Ну вот, как Панасик… Был… Как Панасик… Понимаешь? Роб, принеси младенца! Сюда его принеси! Там дыра должна быть! Роб! Принеси! Только осторожно!

Пошел мой пёсель… Я не знаю, что там, за дырой. И кто там… Но младенец плачет. Живой. А больше никаких звуков. Но взрослый-то должен быть рядом. Детей такого возраста одних не оставляют. Значит, тот, кто был вместе с ним… Да… Или неживой, или без сознания. А я все-таки живой, и руки двигаются. Это уже кое-что.

Принес. Робочка, ты же просто чудо! Давай его сюда! Давай, мой хороший! Малышик, не плачь… Смотри, я же теплый! Иди ко мне под джемпер! Как здорово, что я не успел перед сном джемпер стянуть! Тише, маленький, всё хорошо! Да, я понимаю, ты голодный… Но сиси у меня нет. И даже водички нет. Так… На ощупь вроде косточки целы, кровотечения тоже как будто бы не наблюдается… Был бы хоть фонарик. Что можно в темноте понять… Крошечка, ну, что же мне с тобой делать, а?

Вот, вспомнил… Я был маленький, и мне бабушка песенку колыбельную пела…

«Котику-котику,

Де ти бував?

У млині, у млині…

Що ти там видав?

Два мішки горішків…

Чом ти їх не взяв?»

Да, певец из меня еще тот. Дитя удивилось и замолкло на какое-то время.

Стон из дыры… Оттуда, из-за соседской стены. Вот, опять… И хриплый женский вопль: «Мирооооосик! Миросиииик!»

Откликаюсь немедленно: «Ребенок здесь, живой, не волнуйтесь! Он у меня на руках. Но у меня нога стеной придавлена, я не могу его вам принести. А вы можете двигаться?»

Молчание. Стон. Шорох из дыры. Стон.

«Да, я попробую ползти. Но у меня из ноги кровь течет, а перетянуть нечем».

«У вас фонарика нету рядом? И воды?»

«Фонарик… сейчас… да… вот… нашла… а воды нету… Тут всё камнями засыпано… Кирпичами…»

Слышу, что ползет. Видно, раненую ногу за собой волочит. «Сюда… На голос мой ползите… Фонарик пока не включайте, надо экономить».

«Да, я стараюсь, но быстро не получается. Нога сильно болит, и кровь льется. Осколки стекла летели. И кусок бетона по голове меня стукнул, я и отключилась… Ох… Сейчас… Вы где?»

«Вот я! Вы молодец! Добрались! Дайте мне фонарик на минутку!»

«А Миросик? Где Миросик?»

«У меня под джемпером. Я ему колыбельную спел, и он, наверное, уснул».

«Так это вы пели? А я решила, что у меня глюки!»

«Нет, не глюки! Давайте фонарик, я рану посмотрю. Я хирург. Детский».

Ага… Ничего страшного… Мягкие ткани… Глубокая рана в икроножной мышце, кровит довольно интенсивно. Прямо фонтанчик пульсирует. Похоже, артерия задета. Неплохо бы турникет наложить. Ага! У меня на тумбочке возле дивана должен быть пакет первой помощи, там бинт, турникет, антисептик и анальгетик. О, вижу!

«Вам придется доползти до тумбочки. Видите красный пакет? Тащите сюда. Фонарик я пока выключу, ползите в темноте, тут всего два метра».

«Отлично! Вы просто молодчина! Держите-ка вашего Миросика, а я вам рану обработаю и обезболивающее вколю. Меня Павел зовут. А вас? Соля? Соломия, то есть? Ну, вот, будем знакомы! Миросик, тихо! Иди к маме!»

«Миросичек, маленький! Иди ко мне! Ты же голодный, да? А можно, я его покормлю, пока вы мне ногу перевяжете? А то он губами чмокает, есть хочет! А укол – это ничего? Если в молоко лекарство попадет? Это не вредно маленькому? Нет? Ну, тогда колите!»

«Ох, сразу полегчало, стало меньше болеть! Спасибо вам, доктор! Вот если бы еще водички! Может, тут в комнате где-то есть бутылка? Я бы доползла и принесла! Нет? Всё в кухне под завалом? Вот горюшко…»

Я не хочу туда смотреть. Не хочу. Я знаю, я уверен, что там всё плохо. Но надо. Пока светит фонарик. Да. Всё, как я и подозревал. На ноге лежит здоровенная бетонная плита. На ней и вокруг нее еще какие-то груды: куски перегородок, арматура, еще что-то серое… Плиту можно сдвинуть только с помощью техники. Это совершенно очевидно.

«Павел, а нас откопают? Точно? А почему здесь так тихо? Должны же какие-то звуки доноситься, если спасатели работают? Мы, наверное, глубоко под завалом? И поэтому ничего не слышим? Они же не бросят нас, правда? Да, я тоже так думаю… Вытащат… Главное, чтобы с Миросиком всё было нормально! Конечно, хорошо, что он наелся… Будем ждать… Что же эти гады за наш дом взялись? В прошлом месяце по детской площадке ракетой долбанули! А сирена уже потом включилась… Вы же, наверное, знаете, да? Там женщину и мальчика сразу… Из пятьдесят четвертой квартиры… И еще пятерых деток ранило… И двух мам… А нам с Миросиком так повезло, мы как раз домой пошли, его пора было кормить. Только мы ушли – а туда и прилетело… А мы уже дома были, представляете? У нас только стекло на кухне треснуло и на пол упало. Но нам окно потом фанерой закрыли, так что всё нормально. Было нормально. А теперь всё развалено. А мы с Миросиком целые остались, мы как раз в спальне были, а в гостиную и прилетело. Везучие мы, да, Мирик? А теперь сюда перебрались через дырку… А у вас какая квартира? Господи… Пятьдесят четвертая… Значит, это вы… Папа Панасика… Мы с Лесей сдружились немножко, вместе на детской площадке гуляли, там зелень, цветы… Были… Значит, это вы… Простите, простите меня… Сразу не сообразила… Я болтаю всё время, потому что очень боюсь… Простите…»

«Соля… Всё в порядке… Не переживайте… Вы же не знали. Я из клиники поздно вечером возвращаюсь, детей раненых всё время везут, надо оперировать… Не было времени с Панасиком гулять… Вот… Леся с ним гуляла. Я в тот день собирался выходной взять, с ними побыть, но у коллеги жена под обстрел попала, он помчался в ту больницу, куда ее отвезли, а я вместо него вышел на дежурство, много работы было. А лучше бы с ними гулял. Тогда бы всех нас сразу… А так… Они там где-то… Наверху. А я тут. Зачем-то… Так нельзя».

«А у нас папа был спасатель. Сообщили, что произошло попадание баллистики в многоэтажку… Они и помчались. Только начали работать – а тут второй прилет. В то же место. Вы же знаете, как эти гады делают… Специально… А Мирослав потом еще сутки в реанимации был. И всё… Ранения, несовместимые с жизнью. Мне до родов две недели оставалось. Вот теперь Миросик у меня есть… Мне его надо как-то спасти, понимаете, Павел? Давайте кричать, что ли? А то они даже не знают, что мы тут».

«Соля… Вот так вот… Вон оно как… Вы молодчина, Соля… И Миросик молодец! В папу пошел! А кричать сейчас нет смысла. Если мы ничего не слышим, значит, спасатели еще далеко от нас. Мы только силы потеряем. Да и с сухим горлом громко не покричишь. Разве что чем-то металлическим бить по бетонной плите… Но у меня в комнате ничего подходящего нет. Побережем энергию. Кто знает, сколько это еще продлится, пока нас откопают. Мы на третьем этаже. Над нами еще шесть этажей. Если они все обвалились, то нам тут долго находиться придется. Но, может, пострадал только наш этаж. Тогда будет быстрее».

«Да, может быть… А как вы Миросика к себе перетащили? Вы же с места сдвинуться не можете».

«А у меня друг есть… Он и перетащил, по моей просьбе! Роб! Робик, иди сюда, мой хороший! Ты замечательный мальчик… Чудный пес!»

«Ой, так у нас тут еще вот кто есть! Роб, спасибо тебе, что Миросика перетащил! Да, да, ты замечательный! Я в темноте не вижу, он большой, да?»

«Да, это ризеншнауцер. Будет большой. Но он пока еще не взрослый, всего полтора годика… Да, Робушка? Он любит баловаться, играть…»

«Имя какое занятное… Роб… А почему вы решили его так назвать?»

«Мы с Лесей его в здоровенной, глубокой луже нашли. Он был совсем крошечный, может, несколько недель от роду… Какая-то сволочь оставила ребенка посреди дороги под проливным дождем. Просто в лужу бросили. А он каким-то чудом забрался на каменюку посреди лужи, сидел и плакал. Я штаны подвернул, полез в воду, там мне выше щиколотки было, а малыш бы точно утонул. Ну, вот, я подхватил его на руки, он трясется, скулит… Ясное дело, мы его себе оставили. А Леся его Робинзоном назвала, он ведь был один на том камне, как Крузо на необитаемом острове. Роб, если сокращенно… Они с Панасиком такую кутерьму устраивали, когда оба подросли… Да, Робик?»

«Я вот не знаю, как быть… Мне грудь сцедить надо. Никакой посудинки тут нету? Нет? Извините, тогда прямо на пол придется… В ладошку? И выпить? Ой, какой вы молодец, доктор! Конечно! Как же я не додумалась…»

«Павел, я уже три ладошки выпила… Может, и вы у меня с ладошки попьете? Молока-то много… Пока много… Я здоровая, никаких инфекций. Я сцежу, включу фонарик, а вы попейте. Только на меня не смотрите, а то я стесняюсь. Хоть вы и доктор, но всё равно как-то неудобно… Вот, давайте пейте… Я еще нацежу. Пейте…»

Она подносит ладошку ковшиком к моему рту и осторожно переливает в него молоко. Ее ладонь кажется золотой в фонарном свете. Аккуратные ноготки под розовым лаком. А женщина остается в темноте. Я ни вижу ни лица, ни фигуры. Через пару минут снова появляется подсвеченная кисть, сложенная лодочкой и полная теплого молочка. Художники, где вы? Остановите это мгновение! Не было таких сюжетов в мировой живописи.

Соля смущенно извиняется: «Кажется, пока всё, больше нету… Робочка, маленький, и ты хочешь? Ах ты, золотой мой… Вот, пей, я еще немножко нацедила…»

«Павел, надо что-то делать… Мой смартфон в спальне остался, под грудой кирпичей… А ваш?»

«Был в зарядном устройстве возле ноута. Там теперь завал. Минутку… Слышите? Слышите?! Там, наверху… Похоже, разбор завала приближается к нам… Вот теперь надо бы сигналить! Где же взять железяку? Голос пока не будет слышен, а железом можно было бы дать о себе знать!»

«Обождите… Я вспомнила. Я хотела в металлический термос чаю налить. Чтобы было что-нибудь горячее, если свет отключат. Но не успела, как раз прилетело. Я поползу через дырку, с фонариком, а вы держите Миросика, пока я вернусь. Может, найду – и будет нам железяка!»

«Миросик, тихо… Давай лезь ко мне под джемпер… Во-о-т… Так же теплее, правда? Тихо, мама сейчас придет! Соля, вы там только осторожно! Стекло, проволока, камни – не пораньтесь снова! Светите фонариком!»

«Я нашла! Нашла! И чайная ложечка на полу, я Миросику яблочное пюре давала. Серебряная… Уффф… Вот, держите термос! Миросик спит, что ли? Как он у вас сразу пригрелся… Но придется стучать, что же делать… Давайте вы, доктор! У вас руки сильные, и бетонная плита рядом!»

И я начал стучать. Почему-то каждый удар больно отдавался в черепе. Как танго во сне… Леся сказала: «Нам оторвут ноги…» Одну ногу мне попросту отрежут, если выживу после токсического шока. Ткани под тяжестью плиты омертвевают, и ядовитые вещества попадают в кровоток. Сколько часов я здесь? Чем дольше, тем летальный исход ближе. Вот такой казус…

Наверху стало тихо. Они нас слышат? Прислушиваются? Я изо всех сил бил по бетону термосом. Он сплющился и стал менее гулким. Мы с Солей стали орать. Панасик проснулся и громко заревел. Роб подключился и гавкал от всей души! Не говорите мне, что у собак нет души! Вот у упырей она отсутствует!

Мы кричали вчетвером как могли, а я к тому же лупил железякой, пока рука не занемела. Тогда я скомандовал: «Всё! Перерыв! Мы молодцы! Чисто бременские музыканты!» Внешние звуки стали отчетливее и громче. Слышались рычание машин и собачий лай. Кажется, нас ищут…

Вдруг я увидел свет. Очень далеко, как мне показалось. Белый, с голубоватым оттенком. Как звезда Сириус на ночном небе. Мы с Лесей всегда ее отыскивали и смотрели, смотрели… Вместе со светом влетели мужские голоса, тарахтение какой-то техники. Мы снова отчаянно завопили. Из сияния откликнулись: «Мы слышим вас. Расширяем отверстие в завале. Идем к вам». Слышались глухие удары: может, пробивали перегородку…

Я посветил фонариком: слева от меня завал, бетонная плита лежит на левой ноге, в метре от стоп видна устоявшая, но расколотая в нескольких местах стена. Потолок провис под острым углом к ней, между ними зияет широкая щель. А свет сиял справа впереди. В конце черного узкого тоннеля.

И тут в уши ударили скрежет и грохот. Махина потолка треснула и рухнула вниз. Соля успела упасть на меня сверху, накрыв собой Миросика, хныкавшего под джемпером. Нас засыпало кусками бетона, но у меня остались свободными верхняя часть грудной клетки и правая рука. На малыша давили тело Соли (она молчала, не отзывалась и не шевелилась) и лежащая на ней груда камней. Мне стало трудно дышать, а мальчику и подавно. Я просунул правую руку за пазуху и осторожно стал тащить задыхающегося малыша вверх через вырез джемпера. Через несколько минут мне удалось высвободить детеныша, и он хрипло закричал. В любую минуту могли произойти дальнейшие обвалы.

Роб скулил рядом и тыкался носом мне в щеку. И тогда я скомандовал: «Роб! Неси! Неси!» Он осторожно ухватил зубами Миросика за одежки. Я повторил: «Неси! Туда!» – и махнул опустевшей рукой в сторону света! – «Неси-и-и-и!» Пес сорвался с места, пронес плачущего малыша через тоннель и исчез вместе с ним в сиянии.

Темное облако обволокло меня, несло вверх и кружило. Вдалеке стояла Леся и укоризненно качала головой: «Почему ты танцуешь без меня? Тебе отрежут ногу!» А в черепе снова больно металось и бряцало танго, и тяжелая университетская люстра басовито гудела: «Дуууммм…»

Сначала откопали женщину, всю залитую кровью. Под ней лежал мужчина в джемпере. Плиту с его ноги пришлось поднимать с помощью техники, предварительно наложив турникет почти на уровне паха. Обоих вытащили на поверхность. Они были без сознания, на сонных артериях прощупывался слабый пульс. Кудлатый грязный ризеншнауцер кинулся к лежащим на носилках, но его отогнали в сторону, и пострадавших повезли в больницы.

Никто не сообразил, что это та самая собака, которая полтора часа назад вынесла живого младенца из тьмы руин. Те спасатели, в чьи руки пес передал ребенка, уже окончили смену и уехали. Заступившая на дежурство бригада не обратила на пса внимания и продолжала разбор завалов. В голубоватом свете прожекторов среди камней и грязи тускло поблескивала серебряная чайная ложечка.