Всегда есть причина

 

Лето словно никуда и не собиралось уходить. Жара, сухая и пыльная, стояла весь сентябрь и октябрь, постепенно пожирая цвета окружающего мира. Газон во дворе поблек и поредел, между плитками пола на веранде высохла и начала выкрашиваться затирка, флаг, привязанный к балке у входа, сильно выцвел, стены приобрели грязноватый оттенок, оконные стекла потеряли прозрачность, и в конце концов маленькое прямоугольное строение с плоской крышей, бывшее два десятка лет гнездом и приютом семейству Фридманов, превратилось в черствую горбушку, позабытую где-то вдалеке от роскошного пира настоящей жизни.

 Юна чувствовала эту иссыхающую заброшенность с каждым днем всё сильнее, особенно когда приезжала с работы пораньше. После красок и звуков большого приморского города, после толп отдыхающих на пляже и набережной, после шума, гама, суеты и затянувшегося праздника купального сезона тишина и запустение деревенской окраины казались почти трагическими. Юна с тоской проезжала пустую деревеньку насквозь, добиралась до последней, тупиковой улицы, на которой и было-то с полдюжины таких же, как у нее, маленьких, опоясанных верандами домов, и парковалась у подъездной дорожки собственного жухлого газона.

Четверть века назад, когда они с мужем решили купить домик на земле, жить в тупике тихой улочки казалось Фридманам отличной идеей. Дети тогда были совсем маленькими, лужайка перед домом была вечно завалена игрушками, коляски и велосипеды можно было спокойно оставлять на веранде, а позади дома муж соорудил на ветвях старого платана шалаш и повесил качели. Дом, лужайка, веранда и качели – Фридманам казалось, что они нашли свой кусочек рая, пусть для этого и пришлось взять ипотеку и немало лет во всем себе отказывать.

Теперь их рай ссохся и растрескался. И был уже почти полгода как выставлен на продажу.

Юна хлопнула дверцей старенькой «хонды» посильнее, надеясь, что Петя узнает о ее прибытии еще до того, как она поднимется по ступенькам крыльца и приглушит звук телевизора, который супруг смотрел целыми днями с тех пор, как вышел на досрочную пенсию. Петя сидел уже с полгода дома, проводя всё свободное время перед мерцающим экраном патриотического канала, потреблял лошадиные дозы новостей и ток-шоу, время от времени впуская для просмотра риелтора, приводившего редких покупателей, интересовавшихся покупкой домика. В первые месяцы вынужденного безделья он еще как-то пытался занять себя ремонтом, но быстро забросил и ремонт, и дом, и общение с друзьями, которых за последние годы стало гораздо меньше. Петя стал невыносим в компании и без компании тоже сделался невыносим.

Телевизор орал так, что Юна слышала его, еще не ступив на пыльные ступеньки веранды. И к воплям невидимого диктора и гостей студии примешивался какой-то странный, неуместный звук, как будто внутри, за тонкой стеной, подвывала собака.

Когда из дома убрались санитары, следователи, фотограф, и отъехала, мигая сиреной, последняя из полицейских машин, Юна вышла из ступора, в который впала несколько часов назад, обнаружив на полу гостиной своего мужа, опухшего почти до неузнаваемости, залитого кровью из разбитого носа. Петя, до того, как его уложили на носилки и унесли в «скорую», не смог объяснить ей и приехавшим вслед за «скорой» полицейским, что произошло. Он продолжал всхлипывать, отводя от жены глаза, и в конце концов его забрали в больницу.

Юне поехать с супругом не позволили, сопровождать потерпевшего отправили одну из девушек-полицейских, а ее попросили осмотреть дом и сказать, не пропало ли что-нибудь из ценных вещей. Следователь, который об этом просил, и сам не верил, похоже, в версию об ограблении, растерянно оглядывая небогатую обстановку жилища четы Фридман. Но они вместе с бледной как полотно Юной обошли кухню и спальни, заглянув в кладовку и ванную, осмотрели пластиковый склад, где пылились коробки с инструментами, свернутый садовый шланг и стопка вставленных друг в друга пустых кашпо из-под давно увядших вазонов. Даже самый упоротый наркоман не нашел бы чем поживиться в таком месте, да и вряд ли грабитель стал бы соваться в единственный на улице дом, где, несомненно, был хозяин, включивший на полную громкость телевизор.

Петя попытался улечься поудобнее на больничной койке, но у него ничего не вышло. Ужасно болела голова, ныла распухшая скула, на которой наливался багрянцем здоровенный кровоподтек, пульсировал шов, наложенный на рассеченную бровь, саднила разбитая губа, и в носу, распухшем как картошка, булькало при каждом вздохе. А еще, похоже, было сломано ребро, потому что нападавший, надавав ему, застигнутому врасплох, по морде, основательно заехал ногой вбок, когда Петя уже упал на пол.

Пока в палате сидела, пристально глядя на мужа, Юна, и пока дотошная темнокожая девушка в полицейской форме задавала Пете всевозможные вопросы, касающиеся сегодняшнего происшествия, господин Фридман не имел возможности обдумать происшедшее. Он честно рассказал обеим, что всего лишь открыл дверь человеку, который постучался в его дом примерно в час дня.

Да, он был дома один с самого утра и не ждал гостей.

Нет, он не стал смотреть в глазок перед тем, как открыть.

Да, он спросил «Кто там?» перед тем, как открыть.

Нет, он не расслышал как следует, что ему ответили, потому что рядом грохотал телевизор.

Да, у них тихий район, и, кроме жителей соседних домов, на их улице месяцами нельзя встретить посторонних.

Нет, он не узнал нападавшего, потому что на том была балаклава, прикрывающая лицо.

Да, если бы это был кто-то из соседей, он бы, конечно, смог его узнать по походке или голосу, но это точно был кто-то чужой.

 Нет, нападавший не требовал денег, не спрашивал, где в доме хранятся ценности, он просто с порога накинулся на него с кулаками, избил его и сбежал.

Петя подробно описал рост и телосложение мужчины в балаклаве, его самые обыкновенные синие джинсы, черную футболку и серые кроссовки, но ни словом не обмолвился о самом главном – о том, что говорил напавший, пока метелил мирного пенсионера Петра Фридмана в его собственной гостиной.

– Сволочь, – шипел между ударами мужчина в балаклаве, разбивая ему кулаком нос, – скотина поганая, мерзавец, ты мне всю жизнь испоганил, ты всё испортил.

Проклятия, которые сипло выхаркивал нападавший, как и стоны потерпевшего, тогда заглушали вопли с телеэкрана, но сейчас, полусидя на больничной кровати, опухший и разукрашенный синяками Петя вспомнил, что перед тем, как врезать ему по ребрам и убежать, неизвестный отчетливо произнес:

– Ты думал, что я ничего не узнаю? Что не найду тебя? За свои поступки нужно отвечать, старый пердун.

И теперь в тихой, вымороженной кондиционером палате травматологии он стал думать о том, что же на самом деле с ним произошло и связано ли это с той неприятной парой, которая пришла смотреть дом неделю назад. Как сейчас казалось, эти люди слишком пристально смотрели на хозяина и несколько более настойчиво, чем требует простое любопытство, расспрашивали его, откуда он и где работал в старые времена. Должна же была быть причина всему происшедшему.

Новогодний вечер 1993 года Тамара впервые праздновала в незнакомой компании. За свои неполные девятнадцать лет она, так уж получилось, вообще не отмечала Новый год вне родного дома. С тех пор, как умерла мама, ей пришлось на целое десятилетие стать хозяйкой, пытаясь создавать, по мере своих детских сил, праздники для отца и брата. И вот, вот наконец-то ей привалила удача.

В нищем провинциальном городке некая фирма, которую возглавляли серьезные московские люди, выкупила заброшенный завод, выпускавший в советские времена лимонад, напиток «Ландыш» и кислый местный квас, сделала там ремонт и начала монтировать дорогое импортное оборудование для производства газированных напитков. В задрипанной городской гостинице уже две недели жили молодые московские инженеры, надзирающие за провинциальными Кулибиными, норовившими собирать заграничные чудеса техники по старинке, с помощью молотка, изоленты и такой-то матери.

Тамара, работавшая в этой самой гостинице горничной и ночной дежурной в одном лице, с удивлением и обожанием смотрела на молодых, румяных, практически не пьющих парней в невиданных дубленках, высоких меховых шапках, джинсах-пирамидах и свитерах с орнаментом, похожих то ли на сказочных принцев, то ли на звезд эстрады. Они были вежливы и приветливы с худенькой блондинкой в застиранной форменной белой блузке поверх черного платья, но никто никогда не звал ее на свидания.

Местные же невесты при полном параде рядами гуляли перед гостиничными дверями, оскальзываясь на мокром грязном снегу, и в обеденное время заполняли кафе «Зоря», где столовались завидные московские женихи. Некоторым удавалось завоевать внимание приезжих молодцев, а пара девчонок, например, Надя, дочка директора хлебозавода, у которой была каракулевая шуба, и Ира, тренер по плаванию, неоднократно были замечены под ручку со столичными кавалерами и в кино, и в ресторане, и на дискотеке клуба рабочей молодежи. Остальное женское население продолжало питать надежды. И только Тамара никаких надежд не питала.

Из всех постояльцев ей нравился один, самый тихий, самый вежливый, самый чернявый и кудрявый, но он в упор не замечал ее грустных голубых глаз, робкой улыбки и отчаянного алого румянца, заливавшего бледное тонкое личико Томы каждый раз, когда она дотрагивалась до руки своего обожаемого, отдавая ему ключ от номера с брелоком в виде малюсенькой деревянной кегли с номером комнаты. Он говорил ей «спасибо», улыбался и уходил, а она оставалась за стойкой, дрожа от непонятного ощущения счастья. Дома, в неуютной двухкомнатной хрущевке, переполненной вещами отца и брата так, что для ее собственного нехитрого имущества едва нашлось место на полке в шкафу, развешивая стирку или вертясь по крошечной кухоньке, готовя ужин, Тамара продолжала думать о своем прекрасном принце.

Ей казалось, что они родственные души, наконец-то встретившиеся после стольких лет одиночества. Он, как и сама Тома, любил читать, не разбрасывал по номеру носки и одежду и был немного робким, это было хорошо заметно на фоне его коллег, громогласных и самоуверенных, бесконечно флиртующих с девушками, рассказывающих пошлые анекдоты и гогочущих над несмешными шутками приезжающего время от времени владельца фабрики. Тамара пыталась представить себе, как однажды решится заговорить с ним, и улыбалась, воображая, какая у них может быть красивая любовь. И семья. Но заговорить с брюнетом своей мечты у нее не находилось ни слов, ни смелости.

За два дня до Нового года постояльцы гостиницы собирались вернуться в Москву на праздники, об этом Тамара узнала из записки дневного дежурного, сбежавшего со смены пораньше, не дождавшись ее. Но поздно вечером, когда ватага москвичей только-только вернулась с объекта, к гостинице подкатил огромный черный джип хозяина фабрики. Этого типа, здоровенного, краснолицего, скрипящего черной кожей огромной, как его иномарка, куртки, девушка боялась до обморока, и каждый раз, когда его острые как ножи серые глазки останавливались на ней, старалась сжаться и стать невидимой.

– Ну что, орлы, – прогремел краснолицый, оглядывая подчиненных, – домой собрались?

– Да, – ответил один из инженеров, тот, который крутил с Надей, дочкой директора хлебозавода, – завтра с утра думали ехать.

– Не, милые вы мои, – бизнесмен, скрипя курткой, приобнял ответившего, – никуда вы не поедете. У нас сроки, нам к февралю открываться надо, а если вы на неделю к мамке бухать уедете, аборигены и на работу не выйдут, и оборудование разворуют, без присмотра-то. Так что отбой, никто никуда не идет.

– Но как же праздник? – пискнул кто-то из-за кожаной спины босса.

– А праздник не проблема, бойцы, – бодро ответил тот и вытянул из внутреннего кармана толстую пачку купюр, – вот вам бабосики под елочку. В кабак сходите, девок позовете, тут есть девки красивые-то? – и зыркнул на Тамару своими глазами-ножичками.

– Вот ты! – он ткнул деньгами в бледного, расстроенного Томиного принца. – Пригласи хоть бы и эту, синеглазую.

Тамара сжалась в такой маленький комок, что даже для воздуха в легких не стало места, и отступила в тень, чтобы никто не увидел ее пунцовые от смущения щеки. Всё ее существо хотело одновременно двух взаимоисключающих вещей – чтобы всего этого не происходило, и чтобы всё обязательно вышло именно так, как говорит краснолицый громила, сердце лупило в ребра, как алкаш в запертую бакалею, и перед глазами летали искры.

– Ну так что, барышня, – услышала она сквозь шум крови в ушах, – возьмете нашего Петрушку с собой в ресторан? – и, ничего уже не понимая в происходящем, кивнула и увидела, как кивает ей в ответ тот, о ком она мечтала.

Паника пришла потом, когда схлынула первая волна счастья, когда черный джип, завывая, растаял в черноте ночи, когда все разбрелись по своим номерам звонить домой и объяснять, что не приедут на праздники, когда они с прекрасным Петей уже поговорили и назначили встретиться прямо в лобби в десятом часу, чтобы поехать в ресторан вместе. Паника накрыла Тамару, как только Петя ушел к себе.

Ей не в чем было завтра идти в ресторан! У нее, бедной провинциалки, не было ни платья, ни туфель – ничего. И с этим нужно было что-то делать.

Платье пришлось просить у соседки, которая недавно женила сына. Платье было глубокого синего цвета, из невиданного мерцающего материала, с подкладными плечами, короткое, в обтяжку, и село на стройную фигурку девушки как влитое. Тамара в жизни не надевала ничего роскошнее. В этом волшебном платье она выглядела как кинозвезда, не меньше. Соседка, правда, сначала попросила за прокат денег, но взглянув на нее, только махнула рукой.

– На свадьбу меня пригласи, да и будем квиты, доченька, – сказала она, вздыхая, – жаль, мамка твоя не дожила.

С туфлями дело обстояло сложнее. У Томы ножка была маленькая и узкая, соседкины туфли ей были велики, а подруг у сироты с рабочей окраины было всего ничего, и все они как одна были такими же бедными, и обуви, достойной похода в ресторан на новогодний банкет, у них отродясь не бывало. Наступила ночь, платье, висевшее на плечиках поверх двери шкафа, вспыхивало синими искрами, как елочная игрушка, и сулило чудеса. Но Тамара заснула в слезах, отлично понимая, что чудес не бывает и завтра никуда она с Петей не пойдет, а вернется с работы домой и проведет новогоднюю ночь в одиночестве, пока ее столичный принц будет отплясывать с нарядными богатыми девицами в ресторане.

Утро, которое, хоть и было ненамного светлее вечера, оказалось значительно его мудренее. Собираясь в потемках, чтобы не разбудить храпящего на диване брата, Тамара вдруг застыла как вкопанная – ведь можно сходить к в комиссионку на углу, вдруг повезет? Девушка заметалась по квартире, выгребая из карманов отцовского пальто и куртки брата наличные, потом вынула из сахарницы всё, что оставалось на продукты до конца месяца, и, наконец, поминутно оглядываясь, вытащила из шкафа коробку с ватой и тряпичными прокладками – единственное место, куда никогда в жизни бы не заглянули домашние, – там, завернутая в марлю, лежала ее личная заначка, накопленная за годы работы и удачно разменянная на доллары в обменнике у гостиницы. Денег должно было хватить.

Тамара сложила добычу в сумку и выбежала во вьюгу, на ходу надевая шапку и рукавицы. Комиссионка была закрыта. Кто бы потащился открывать магазин в последний день года, когда все готовятся к празднику? Незадачливая покупательница, потоптавшись некоторое время у запертой двери, уже практически побрела обратно домой, как вдруг из вьюги выплыла укутанная в огромный тулуп продавщица и направилась к двери с ключом в руках, бормоча проклятия какой-то Клавке, которая сама дома котлеты жарит да кудри крутит.

В полутемном холле гостиницы Петя Тамару особо не разглядывал, в такси, чувствуя себя неловко, оба смотрели в окошко, пока ехали, но когда в ярко освещенном гардеробе ресторана Петя помог своей даме выпутаться из зимнего пальто и шарфа, то ахнул. Перед ним стояла стройная красавица-блондинка, с распущенными по плечам локонами, с сияющими как звезды синими глазами, в шикарном платье и в блестящих лаковых сапожках на остром каблучке. Она была настолько хороша, что даже сквозь пудру, тени и румяна в ней можно было рассмотреть свежую юную красоту.

Тамара мало что помнила о той встрече Нового года. Как только они вошли в зал, началась сказка, в которой мужчины наперебой говорили ей комплименты, их спутницы в изумлении перешептывались за ее спиной, а Петя, ее Петя, смотрел на нее с обожанием, подкладывал еду, подливал шампанское, приглашал танцевать и рассказывал смешные истории. Они поцеловались под бой курантов. Они продолжили целоваться, забившись на диванчик в угол зала. Они целовались в такси, в холле гостиницы, в лифте, в его комнате, упав на кровать, и потом, когда всё уже произошло, засыпая и просыпаясь, и на следующий день, и в субботу, и в воскресенье, и весь январь, и февраль, и первую половину марта, пока Петя не сказал, что едет обратно в Москву, потому что проект закончен.

Петя пообещал поговорить с родителями и вернуться за Тамарой через неделю, ну самое большее – через десять дней.

Когда в палате погасили свет, и медсестра, помогавшая Петру улечься, наконец ушла, он закрыл глаза и стал вспоминать, как вернулся тогда домой, как рассказал родителям про Тамару, как заявил, что хочет на ней жениться. Как мама сначала орала на него благим матом:

– Через мой труп! Запрещаю! – а потом разрыдалась и ушла в спальню.

Как он хлопнул дверью и ушел в тот раз на всю ночь, бродил бесцельно по переулкам, меся талый черный снег, продолжая в голове убеждать родителей в том, что он взрослый мужчина и сам будет решать свою судьбу. Под утро, замерзший и усталый, подойдя к своему подъезду, Петя увидел, как санитары выводят к раскрытым дверям «скорой» бледную маму, а отец бежит за ней, пытаясь накинуть ей на плечи пальто.

– Доволен? – прошипел отец, глядя в лицо сыну. – Видишь, что ты натворил, кобелина?

Мама тогда пролежала в больнице почти месяц. Прихватило сердце, скакнуло давление, случился микроинсульт, и несчастный Петя сразу после работы мчался к матери, оплачивая дорогие капельницы и таблетки, рыночные мандарины и дефицитный коньяк для медсестер. Тамаре он несколько раз звонил, набирая номер гостиницы, и умолял ее подождать, пока мама выздоровеет. Потом перестал звонить, потому что нужно было очень много работать, потом маму выписали, и доктор сказал, что лучше Фридманам забрать свою больную куда-нибудь, где есть солнце и море, а главное, хорошая медицина, которая поставит маму на ноги. И родители начали готовиться к переезду в страну с хорошей медициной.

Петя лежал, зажмурившись, и перед ним как живая стояла, прислонившись к стене прихожей, его мама, держа телефонную трубку. Было воскресенье, майский веселый свет заливал квартиру, в кухне шипела на сковороде яичница, которую отец посыпал первым зеленым луком и что-то напевал, выстукивая ритм деревянной лопаткой о столешницу. Мама говорила в трубку злым визгливым голосом ужасные, необратимые слова а Петя стоял в дверях своей комнаты, отказываясь понять происходящее.

– Зачем вы сюда звоните, девушка? – говорила мама. – Вы же понимаете, что ничего не добьетесь. Вы, конечно, думали, что если соблазните приличного мальчика, то сможете и в столицу перебраться, и в квартире у него прописаться? Но не тут-то было. Нет, я своего сына к телефону не позову. Нет, его нет сейчас дома. Нет, он о вас ни словом не обмолвился. Мы уезжаем отсюда. Очень скоро и в другую страну. И не вздумайте к нам приехать, я милицию вызову, – и, выслушав сбивчивый ответ, добавила:

– Не надо так убиваться, найдете себе другого, вам же не впервой ноги раздвигать.

 Петр вспомнил, как заорал и бросился на мать, но она уже положила трубку, поймала орущего Петю в объятия, и они оба заплакали.

– Ты потом всё поймешь, сынок, потом сам поймешь, что так нужно было, – всхлипывала мама, гладя его по голове, и ее слезы смешивались с его. – Ты поймешь. Так надо. Так надо, детка. Так для всех будет лучше.

Петр попытался вытереть застрявшие в щетине слезы, пошмыгал разбитым носом – и вдруг задохнулся от внезапной догадки. Вдруг Тамара была беременна?

Мысль об этом вызвала в его душе бурю, сердце заныло, он принялся лихорадочно считать, сколько лет бы сейчас было его ребенку, их ребенку, которого он бросил. Двадцать девять, тридцать? Наверное, это его сын, его брошенный, преданный, никогда не видевший его сын отыскал его через три десятка лет, и, как положено настоящему мужчине, набил ему морду, старому подлецу. Вот и причина…

– Поделом, поделом же мне, – шептал Петя распухшими губами, вглядываясь в прозрачную, тревожную темноту больничной палаты, пытаясь разглядеть в мигающих огоньках приборов и тенях на шторах тонкое бледное девичье лицо с синими, сверкающими как звезды глазами, так успешно забытое им тридцать лет тому назад.

Юна заперла входную дверь, прошла через гостиную и кухню, уже убранные после дневного происшествия, погасила везде свет и отправилась в спальню. Она была измотана и напугана, ей очень хотелось знать, что сегодня произошло, но голова была пуста, и, забираясь под одеяло, Юна никак не могла собрать мысли в кучку. Засыпая, колышась на волнах дремы, она еще успела подумать, что всё это – недоразумение, что никто не может желать зла ее мужу.

Петя ведь не может сделать ничего плохого, его все любят, все уважают, старого придурка , как же он ее бесит своим упрямством, давно пора продать этот дом в тупике, если бы она знала, кто его избил, она сама бы прибила обидчика, своими руками, как можно нападать на Петю, он же такой прекрасный. Нет и не может быть никакой причины для всего этого.

Юна уснула, сжимая кулаки от злости на мужа и на того, кто посмел его обидеть, и на себя, потому что она виновата в том, что не дожала историю с переездом.

В маленьком приморском пабе черноволосая смуглая девушка ласково гладила по голове высокого мужчину лет тридцати, с отвращением разглядывающего свою правую кисть со сбитыми в кровь костяшками. Перед ними на столе стояли два стакана светлого пива, выпитых на две трети, две рюмки текилы, накрытых ломтиками лимона, и валялась скомканная черная балаклава.

– Зачем ты это сделал, Давид? – спрашивала девушка, стараясь заглянуть в глаза мужчине. – Зачем так ужасно себя повел?

– У меня была веская причина, ты же понимаешь! – отвечал мужчина сиплым шепотом. – Я не мог ему простить такую подлость. Он же знал, знал, старый говнюк, что без его рекомендации я никогда не смогу получить эту должность. Мы же с ним часами говорили об этом, о том, что у меня маленькие дети, что прибавка к зарплате мне нужна как воздух, что ты не сможешь выйти на учебу, пока мне не выдадут рабочую машину. Он знал, что всё зависит от него, и после всех наших разговоров, после стольких лет работы вместе он пишет мне в характеристике «не держит слова»! Он пишет, что я забываю важные вещи! Он пишет, что я саботирую неприятные задания! Высокомерный мерзавец, он всё испортил!

– Это еще не причина врываться к нему в дом и избивать, – сказала девушка и протянула мужчине его порцию текилы.

Они выпили.

– Я думаю, он получил по заслугам, – сказал мужчина, отхлебнув пива, и усмехнулся, – у таких, как он, всегда есть причины получить по морде.

– Главное, чтобы ты больше так не поступал, – девушка тоже отпила пива и пристально присмотрела в глаза Давиду, – иначе однажды придет день, и я, как и его бедная жена, буду сидеть и гадать, кто навалял тебе, потому что таким, как ты, всегда есть причина дать в морду. Да, дорогой?