Пророк

 

Кашель мучает меня ночами. Как солнце начинает клониться к горизонту и всё живое радуется, предвкушая вечернюю прохладу, я предчувствую, что усталая спина захочет распрямиться, и я прикажу служанке убрать мешок с шерстью, на который опираюсь днем, сидя на своей постели. Ненадолго – за это время и десяти коз не подоишь – сон приносит мне покой и отдых. Потом меня будит хрип и бульканье, исторгаемое из моей груди, и следом неистовая попытка откашляться и вдохнуть. Я вскакиваю, младшая жена, которая спит на низенькой лежанке подле моего ложа, помогает сесть поудобнее, служанка готовит теплое питье – ради него очаг не тушат всю ночь, так что подогреть козье молоко мои женщины могут быстро. В него добавляют теплого вина, или настой трав, или масло, сбитое из коровьих сливок.

Давясь, я пью миску за миской эти снадобья, и они успокаивают мое дыхание. Теперь до утра я буду полусидеть в постели, кашляя, задремывая и взывая временами к моему Господу: отпусти меня, владыка, я устал. Обыкновенно Он молчит. Но один раз ответил: «Допиши свою книгу, и будешь свободен».

Утром я завтракаю – свежие лепешки с оливковым маслом, немного маринованного в уксусе лука, горсть маслин. Старшая жена уверена, что мне помогает горячее питье с шалфеем. Вкус противный, но я пью безропотно. Кажется, он действительно помогает от моей сонной одури и немного очищает дыхание.

После завтрака я встаю ненадолго и даже иногда выхожу в сад. В саду, если не жарко, или дома сажусь за свой труд: вначале перечитываю дощечки, написанные в последние дни, а потом беру стилос и пишу дальше, процарапывая на воске историю моей жизни. Осталось совсем немного – свобода уже близка. Я уже просил почтенных людей из колена Завулонова засвидетельствовать, что из моего имущества я оставляю младшим сыновьям, и какую долю молодой жене. Остальное получит старший сын, и мать его будет жить в богатстве и почете, может быть, омраченных ее тоской по мне. Не нам решать, когда прервется жизнь любимых людей, а когда наша – Бог играл мной как кошка мышкой, и, если он говорил: «Иди направо!», а я шел налево, то загонял меня куда следует железным бичом и ласковой улыбкой.

Я боялся и не хотел идти в Ниневию, обличать язычников за нечестие, но уклониться не сумел. И я пришел в тот жаркий густонаселенный богатый город и бродил по улицам и площадям. Сотни детей и взрослых, одетых в богатые одежды, толпились на рынках и в храмах их нечестивых богов. Что мог я сказать им на моем корявом невразумительном аккадском языке? Но я кричал день и ночь, что они грешат, и Господь по нечестию их погубит Ниневию через сорок дней после моего прибытия. Они не убили меня и даже приносили мне еду и позволяли брать воду из их колодцев. Но я отупел и ослаб от своих пророчеств и не мог ответить улыбкой или благодарностью на их дары. Через тридцать девять дней вся Ниневия постилась и каялась, а я вышел из их проклятых стен, поставил палатку под палящим солнцем и принялся ждать, когда падет огонь небесный и спалит их, как сжег прежде Содом и Гоморру.

Однако дни проходили, а они жили, и пророчество мое оказалось пустой болтовней. Тогда, в гневе, я воззвал к Господу, который привел меня из дома моего через тысячу мучений только затем, чтобы сделать посмешищем в глазах язычников. И Господь, сжалившись, явил мне чудо. Из земли явился росток, он стал подниматься, ветвиться, листики раскрывались из почек, птицы слетелись в сень ветвей, – и вот – моя палатка стояла в тени огромной смоковницы, и сладкие плоды ее падали мне прямо в руки. Я сидел в прохладной тени, ел спелые фиги и слушал пение птиц. Мир и спокойствие сошли на меня от этой благодати Божьей. Но когда утром я проснулся, дерево стало опадать, листья засохли, плоды скукожились, ветки обломались и весь ствол сгнил и распался на моих глазах. В отчаянии, какого не знал прежде, я воззвал к Богу, и сказал: «Дай мне умереть! Я не могу жить дальше в твоем ужасном мире!»

Бог ответил мне простыми словами на моем родном языке. «Пророк мой, Иона, ты сожалеешь о растении, над которым не трудился и которого не растил, которое в одну ночь выросло и в одну же ночь пропало. Мне ли не пожалеть Ниневии, города великого, в котором более ста двадцати тысяч человек, не умеющих отличить правой руки от левой?»

И я вернулся домой.

Теперь я закончил то, что Ты мне завещал сделать, и по слову Твоему окончил дни свои. Так что еще одной мучительной ночи не жду. Слава тебе, Господи!

Диагноз

 

– Никаких больше попыток, – сказала она вслух и швырнула чайную ложечку обратно в мойку. Мытье посуды – еще один способ, который использует пассивная часть ее личности, чтобы не выйти из дома. Не уклоняться!

Нина непреклонно сняла фартук, прошла в прихожую, сунула ноги в кроссовки, не заморачиваясь развязыванием шнурков, кинула ключ в карман домашних штанов и, избегая взглядом зеркала, вышла из дому.

– Для того, чтобы сделать положенные восемь тысяч шагов в день, нет никакой необходимости надевать приличные брюки, – сообщила она Аристократке. – Никому не интересно, как я выгляжу. Движение способствует укреплению сердечно-сосудистой системы. Солнечный свет синтезирует витамин D. Зрительные и тактильные впечатления поднимают настроение и благоприятны для душевного здоровья.

На улице было прохладно и солнечно. Небольшая птичка с желтым клювом слетела с ветки в двух шагах от Нины, попила из крошечной лужицы, деловито поклевала что-то невидимое и запрыгала вдаль, игнорируя не только пешеходов и автомобили, но даже ворону и кошку.

Птичка была сосредоточена и излучала целеустремленность.

– А я куда и зачем иду? – спросила Нина.

– Если чего-нибудь нужного купить по дороге, то можно объяснить, отчего не домыта посуда, – предложила Домохозяйка. Нина мысленно пнула ее ногой.

Улица была оживленная, веселая, торговая. Мебельный магазин (мне только нового шкафа не хватало), спортивный инвентарь (не гирю же покупать), кондитерский (сахар в анализах и так немного повышен), цветочный (два горшка герани уже засохли на подоконнике), хозяйственный (слава Богу – хозяйство у меня крепкое), книжный (всех книжек не перечтешь), электротовары (вот прямо сейчас куплю холодильник), овощной (серьезно?), игрушки (это можно купить, да ведь их уже некуда складывать), ювелирный… Ой, какое изумрудное колечко! Всегда хотелось такое. Под цвет глаз. И денег довольно, просто зайти и купить. Да ведь оно мне и даром не нужно. И глаза уже не такие зеленые, как-то противно поблекли. И колец с десяток: мамины, бабушкины и несколько своих. Я их надеваю, что ли?

– Всё ясно, – подумала Нина. – Ангедония.

– А что, – вмешалась Скептик, – кроме покупок, никаких других радостей и измыслить нельзя?

– Идет! – сказала Главная. – Что, например? Путешествовать? Или концерт симфонической музыки?

– Боже упаси, – отозвалась Аристократка. – Ради всего святого – никаких местных музеев и концертов.

– Значит, ни музеев, ни путешествий, ни книг, ни покупок, ничего такого не хочется. И как мы это сформулируем, избегая слова «депрессия»?

– Чего это сразу такая банальность, – возмутилась Рациональная. – Сон не нарушен. Вес за год не изменился. Еда, конечно, невкусная, но ведь регулярно и в тех же количествах. Таких депрессий не бывает. И что за охота самой себе ставить диагноз.

– Особого профессионализма не требуется, – сказала Главная. – Как дважды два. Ну, не клиническая депрессия, а ситуативная.

– Давно занимаешься психиатрией? – ухмыльнулась Скептик. – Тогда, может, обдумаешь, с кем это мы тут беседуем. Замахнемся на шизофрению?

Пока ругались, полгорода прошла. Слава богу, есть восемь тысяч. Нина зашла в подъезд, поднялась в квартиру, покосилась на горку недомытой посуды в раковине, и стоя, не снимая кроссовок, открыла новый вордовский файл.

«Никаких больше попыток, – написала она. – И бросила в мойку тарелку».

Нет, как можно тарелку? Она разобьется. Не тарелку, а ложку. Даже не ложку, а чайную ложечку бросила… или не бросала вообще ничего?

– Какая разница, чего она бросила, – попыталась вякнуть Скептик. – Это всего лишь слова.

– Молчи, дура, – сказала Главная. – Это правильные слова.

Ждать, когда появятся правильные слова. Только для этого и стоит делать каждый день по восемь тысяч шагов. И мыть посуду.

Символ

Позвонила Наташа. Кузнецов симпатизировал ей – она была хорошим, грамотным редактором и для своего возраста прекрасно образована. Нынешние тридцатилетние мало что знают за пределами университетской программы, а она легко узнавала небанальные цитаты, ориентировалась в истории и отличалась приятным тихим чувством юмора.

Предыдущие редакторы – иные умерли, иные ушли на пенсию, а один – Сергей Типин – удалился в глубокий Альцгеймер. Даже вспоминать о нем было жутко.

– Семен Ильич, – сказала Наташа.

И он автоматически поправил:

– Сема! Десять раз просил называть меня по имени.

– Я не могу, – сказала Наташа, – я просто не могу!

– Не серди меня, – ответил Кузнецов. – А то заставлю говорить мне «ты».

Наташа тихонько ахнула, потом собралась и твердо сказала:

– Сема, у вас есть место, в котором сеньор Толедано обсуждает с женой важный вопрос, в своем патио, сидя в тени бугенвиллеи.

– Да, – ответил довольный Кузнецов. – Это замечательное дерево. Очень красивое.

– Видите ли, Сема, – оно родом из Нового света. А у вас события происходят еще до открытия Америки. Так что в Кадисе такого растения не могло быть.

– Вот как? – удивился Кузнецов. – Ну, ты молодец! Умница! Как тебе в голову пришло? Ладно, пусть будет магнолия. На один слог меньше, но тоже звучно. И цветы у нее красивые. К тому же прекрасно пахнут.

– Спасибо, Семен Ил… Сема. Я заменю. Магнолия тоже очень красиво. До свидания, хорошего вам дня!

Через час Кузнецов получил от Наташи письмо. Оказалось, магнолию привезли из Китая в восемнадцатом веке.

– Черт их побери! Что же они сажали в своих патио? Ну, пусть будет араукария. Звучит неплохо, но проверю сам. Хватит уже срамиться.

Википедия равнодушно сообщила, что араукария родом из Австралии – вообще никуда не годится! Во времена сеньора Толедано Австралии на картах не было.

Кузнецов почувствовал одновременно злость и беспомощность. Ну не может же богатый купец разговаривать с женой прямо под палящим солнцем?! Не под елкой же их посадить! Юг Испании, субтропики, должно быть звучное название красивого дерева с яркими цветами. Он подумал и вспомнил хорошее слово «жакаранда». Просто роскошное дерево – все усыпано лиловыми цветами и пахнет чудесно. Семен Ильич, волнуясь, залез в поисковик – Бразилия! Черт бы побрал всех ботаников и географов вместе с учеными редакторами!

Он поспешно набрал телефон Наташи. Рабочий день давно кончился – не следовало бы в ее свободное время теребить девушку своими заботами. Но нетерпеливое раздражение снедало его.

– Добрый вечер, – сказала трубка.

– Наташа, извини, что поздно, но мне это дерево покоя не дает.

– Ничего, Сема, – с запинкой ответила она, – я и сама всё время думаю. Сижу сейчас, смотрю картинки. Павлония красивая, но она в Европе появилась недавно. Лет двести назад. Олеандры хороши и пахнут – и знаете что? Вот! Олеандры! Они из Европы! Ура!

– Олеандры, – задумался Кузнецов. – Слово чудесное. Да ведь это не дерево. Кусты… как же под ними скамеечку поставить?

Они замолчали.

– Ну, ладно, – вяло сказал писатель, – я еще подумаю… спокойной ночи.

Через пару дней Наташа прислала свои пометки по рукописи – началась рутинная работа: мелкие стилистические огрехи, тавтологии, варианты синтаксиса… Они обошли главный эпизод в саду. Текст отправился на верстку. Кузнецов чувствовал себя обманутым. Важнейшая сцена начиналась так: «День был солнечный и безветренный, они уселись на любимую скамеечку под цветущим деревом». Ничего особенного – кто не знает, и не заметит.

Сменялись недели, работа издательства над книгой Кузнецова подходила к концу. Художник, оформлявший обложку, позвонил автору.

– Доброе утро, Семен Ильич! Вы не против, если на обложке будет сцена в Кадисе, где ваш герой (не читал, подлец, – подумал писатель, – просмотрел, и даже имен не запомнил!) беседует с женой в тени цветущего дерева? Я нарисовал гранатовое. Очень люблю эти деревья. Алые цветы позволяют эффектно подать название и фамилию автора на два тона темнее. То есть брусничного цвета. Очень красиво на фоне темно-зеленой листвы. Сейчас пришлю эскиз.

– Наташенька! – кричал Кузнецов в трубку. – Это гранатовое дерево! Как же я сразу не догадался! Гранаты там тысячи лет растут. И цветы замечательные. И слово рокочущее. В точности то, что нам надо! «День был солнечный и безветренный, они уселись на любимую скамеечку в тени цветущего гранатового дерева».

Критикам новый роман понравился. Один написал, что гранатовое дерево, под которым решается драматический вопрос, выбрано не случайно. В христианстве гранат – символ Богородицы. То есть надежды и спасения. А у евреев гранат – знак плодородия, продолжения жизни и, в конечном итоге, надежды и спасения. Что придает всему роману оптимистическое звучание.