Вспоминая Суоми-красавицу
Про «Суоми-красавицу» советские люди впервые услышали зимой 1939 г., когда из черных тарелок-репродукторов полились звуки новой красноармейской песни, наспех состряпанной тремя евреями – композиторами, братьями Покрасс, и поэтом Д’Акти́лем, он же Френкель, – специально к началу войны СССР с Финляндией.
Моей семьи эта сталинская авантюра коснулась самым непосредственным образом: весной того года Свердловский военкомат г. Ленинграда призвал папу в армию. Как высокообразованный (семь классов!), технически грамотный (удостоверение электрика 6-го разряда!) и меткий (значок «Ворошиловский стрелок»!) новобранец, папа был направлен в автотранспортный полк Ленинградского военного округа в Старом Петергофе. Только прошел он курс молодого бойца и ускоренный курс младших командиров, получив на петлицы сержантские треугольнички – а тут и в поход на освобождение братского народа Финляндии от буржуйского гнета.
Вопреки ожиданиям, финские рабочие и крестьяне упорно не желали освобождаться и устроили освободителям такую встречу снайперским огнем, лесными засадами и сорокаградусным морозом, что папа до конца жизни с содроганием вспоминал о «проклятой финской войне». А ему было с чем сравнивать: с немцами он воевал с 22 июня 1941 г. и аж до ликвидации Курляндского котла 12 мая 1945 года.
Неубогие чухонцы
Мое ленинградское детство было полно напоминаниями о финнах и Финляндии. Море для нас было Финским заливом. На дачу мы ездили с Финляндского вокзала, подходя к нему по Финскому переулку (не путать Финляндским переулком совсем в другой части города и с коротеньким Финляндским проспектом). Люди постарше носили зимние шапки-«финки», все мы катались на финских санях в ЦПКО и в загородных парках и слышали про воспетые Есениным ножи-«финки». На уроках литературы нам рассказывали о «приюте убогого чухонца».
И эти самые чухонцы вылезали из шикарных автобусов со смешными транспарантами «Matka Oy» – но вид у них был вовсе не убогий, и не только из-за светлой и яркой одежды и сверкающих фото- и кинокамер. Все они улыбались, громко разговаривали на непонятном языке и озирались по сторонам с доброжелательным любопытством.
Особенно удивительно выглядели пожилые финки, которых я невольно сравнивал со своей бабушкой. Не старая еще женщина, она ходила шаркающей старушечьей походкой, одевалась в какие-то черные и серые бесформенные платья, уже при покупке имевшие поношенный вид, а уход за своим лицом ограничивала пудрой «Красная Москва». Ее финские сверстницы выпархивали из своего автобуса в светло-голубых и розовых брючках, а их седые кудряшки, белозубые улыбки и румяные щечки излучали оптимизм и намерение еще много лет наслаждаться жизнью.
Туристы из Финляндии стали на выходные дни приезжать в Ленинград начиная с конца пятидесятых годов. Основным двигателем этого туризма были, увы, не архитектурные красоты и культурные сокровища бывшей столицы империи, а страшная дороговизна водки и другого спиртного в Финляндии – а суровый финн выпить вовсе не дурак, благо и климат располагает. Советские цены на водку и в особенности возможность выменять на нее поношенные рубашки и прочую одежду превращали лежащий всего в нескольких часах езды Ленинград в форменную туристскую Мекку для населения Хельсинки и юга Финляндии.
Была и еще одна причина для поездок финнов в Ленинград: ностальгия по местам, из которых они сами или их родители были изгнаны после Зимней войны 1939-40 гг. и «Войны-продолжения» 1941-1944 годов. Привязанность к земле и дому – одна из коренных черт финского национального характера, и вынужденные переселенцы в массе своей тяжело переживали невозможность вернуться к родным очагам или их развалинам или хотя бы навестить их. Кратковременная поездка в Ленинград давала возможность бывшим жителям Виипури, Териоки и других попутных мест хотя бы из окна автобуса посмотреть на малую родину.
В Выборге и Зеленогорске автобусы делали остановки на час-два, и некоторые финны даже пытались на такси съездить за это время к своим бывшим домам. Но местным таксистам было строго-настрого запрещено брать таких пассажиров, и они разочарованно топтались возле своих автобусов, а потом нехотя тянулись обедать в интуристовский ресторан.
Вот тут-то тепленьких, еще не разобравшихся в обстановке и конъюнктуре финнов и поджидали «бомбилы». Борис Гребенщиков в пьесе «В объятиях джинсни» обессмертил ленинградских фарцовщиков, бомбивших «турмалайские басы» – то есть скупавших всё подряд у пассажиров финских автобусов. В Зеленогорске возле автобусов крутились вперемежку с настоящими бомбилами местные мальчишки, клянчившие у туристов пачку жевательной резинки или шариковую ручку, для собственного употребления или для последующего натурального обмена. Каждый из них знал главное слово финского языка – «пурукуми», то есть жвачка. Лексикон более продвинутых и рисковых ребят включал дополнительные термины: «пайта» (рубашка), «кенки» (туфли) и др.
Выпрашивать даром считалось недостойным, да и наблюдавшим издали милиционерам и дружинникам это могло не понравиться. Поэтому туристам предлагался честный обмен на трехкопеечные открытки с видами Ленинграда или значки по десять копеек. По неписаному правилу запрещалось предлагать на обмен пионерские и комсомольские значки с изображением Ленина, а также звездочки с военных пилоток и фуражек – из боязни, что финские буржуины могут как-нибудь надругаться над святыми для советского человека символами.
Мне тоже хотелось поговорить с иностранцами, но заниматься попрошайничеством было противно, да и жвачка меня не привлекала. Попробовал пару раз и ничего хорошего в ней не нашел. Поэтому, увидев иногда финский автобус на площадке перед зданием школы, я стоял в сторонке и издали наблюдал за контактами между советской и западной цивилизациями. Как-то рядом со мной трое местных ребят обменивались добычей и заспорили о пачке жвачки – какого она вкуса и где изготовлена, от этого зависела ее цена при обмене. Я услышал слово «о-ран-ге», понял, что написано «Orange», и говорю им: апельсиновая.
Через пять минут мне притащили целую кучу жвачек, ручек и пакетиков с леденцами: давай переводи! Перевел что сумел – и был вознагражден ярко-синей шариковой ручкой с какой-то заковыристой финской надписью. Так я заработал свой первый в жизни гонорар за перевод с английского. Много их потом еще было…
Наш финский друг
Финнов я в детстве видел не только на улице, а и у нас дома. В числе близких приятелей моих родителей были Эйно и Варя Лехтимяки. Эйно с мамой до войны учились в одном классе школы на Фонтанке, и их выпускной вечер пришелся на 21 июня 1941 года. После войны они оказались в числе немногих уцелевших одноклассников, знакомство возобновилось и продолжалось еще четыре десятка лет.
Эйно можно было без преувеличения назвать ходячим интернационалом. По отцу он был финном, а по матери – швейцарцем немецкого происхождения. Родился Эйно в Китае, но с годовалого возраста и до двенадцати лет жил в США. Его родители, и в особенности отец Вернер, были поистине удивительными людьми.
Вернер Лехтимяки родился в деревне недалеко от Або (теперешнего Турку). В двадцатилетнем возрасте уехал в Америку, работал там ковбоем на ранчо и матросом на пароходах на Миссисипи. Во время Первой мировой войны он перебрался в Петроград и устроился в английскую автомобильную фирму «Уоксхолл». После Октябрьской революции ставший к тому времени большевиком Вернер вернулся в Финляндию, организовал в родном Турку отряд финской Красной армии и какое-то время даже был главнокомандующим Восточным фронтом. После поражения красных финнов Вернер выучился в Петрограде на летчика, воевал против Юденича и участвовал в подавлении Кронштадтского восстания.
Где-то в это время Вернер познакомился с очаровательной певицей Лили Лееманн, которая неведомо как из родной Швейцарии очутилась в военном Петрограде. Еще более загадочен ее отъезд оттуда сразу после окончания Гражданской войны в Шанхай, где Лили получила ангажемент на партии сопрано в местной опере. Скоро к ней перебирается – будто речь идет о поездке из Тулы в Калугу – соскучившийся Вернер, и в 1923 году в Шанхае появился на свет наш друг Эйно.
То ли ангажемент закончился, то ли – скорее всего – поступило новое задание из Центра, но уже в 1925 году семейство Лехтимяки оказалось в Сан-Франциско, а затем в Нью-Йорке. Вскоре Вернер уже был владельцем фирмы по только начавшим тогда развиваться авиационным перевозкам, причем среди его близких знакомых оказался не кто иной как будущий президент США Ф. Д. Рузвельт. Все пилоты и механики фирмы были финнами – и в 1935-м они в полном составе и со всеми своими двадцатью двумя самолетами отправились на зафрахтованном пароходе в Ленинград, а оттуда в Петрозаводск. Тысячи финских иммигрантов в Америке были в те годы увлечены так называемой карельской лихорадкой, организованной агентами Коминтерна во главе со сталинским соратником Куусиненом, и со всем своим имуществом и с приобретенной за океаном технической квалификацией ринулись строить социализм в советской Карелии. Очень скоро все они горько пожалели о своей наивности.
А пока что Эйно оказался в Ленинграде. По-русски он не знал ни слова: родители говорили между собой по-немецки и по-английски. Кроме того, Лили научила сына изъясняться по-французски, а Вернер – по-фински. Сначала мальчик учился в спецшколе Коминтерна, а в 1938 году его перевели в школу, где училась моя мама. Перевод этот совпал с внезапным отъездом папы Вернера в длительную командировку – так коминтерновские товарищи объяснили семье внезапное его исчезновение. Только в 1956-м Лили и Эйно узнали, что Вернер был арестован по 58-й статье и вскоре расстрелян. По какой-то причине это держалось в тайне, и никаких репрессивных мер против жены и сына не принималось. Они так и продолжали жить в хорошей квартире на Фонтанке, а соученикам Эйно, в том числе моей маме, было известно, что он сын летчика, который по линии Коминтерна то ли помогает китайским товарищам, то ли борется с финской белогвардейщиной…
Понятно, что симпатичный мальчик, говоривший с милым акцентом и знавший кучу языков, пользовался бешеной популярностью среди одноклассников и особенно одноклассниц. Его мама Лили периодически получала посылки с одеждой и валютные переводы от швейцарских родственников, и Эйно прогуливался по Невскому настоящим денди еще тогда, когда ни о каких стилягах слыхом не слыхивали. Значки БГТО и «Юного ворошиловского стрелка» весьма необычно смотрелись на заграничных куртках и рубашках.
А вдобавок Эйно еще пел, подыгрывая себе на банджо, американские народные песни! Когда они с Варей приходили к нам в гости, то после нескольких рюмок Эйно в хорошем темпе выдавал «Yes we have no bananas», «Puttin on the Ritz» и с десяток других довоенных хитов. Углядев у меня на столе английскую книжку, Эйно не упускал случая покритиковать мой жлобский, по его выражению, выговор и сам зачитывал вслух пару абзацев для демонстрации нужного прононса и интонации. Я в классе пытался их воспроизвести – и довольно успешно, судя по тому, что учительница принялась допытываться, не слушаю ли я уроки английского по «Голосу Америки» или другой какой вражеской радиостанции.
Вернувшись с фронта, Эйно окончил Ленинградский горный институт и стал геологом. В конце своей карьеры он был профессором кафедры инженерной геологии ЛИИЖТа, где пользовался большой популярностью как импозантный джентльмен и превосходный преподаватель.
Зеленогорские Териоки
Как все «приличные» ленинградские семьи, каждое лето мы выезжали на дачу. За неимением собственной – снимали комнату в Зеленогорске, в часе езды на электричке с Финляндского вокзала.
До войны он назывался Териоки и принадлежал Финляндии. Когда СССР напал на нее в 1939 году, Териоки оказался первым городом, занятым Красной армией. Финны успели организованно отвести единственный дислоцированный там егерский батальон и эвакуировать гражданское население. Впрочем, несколько семей русских эмигрантов решили остаться. Мой отец, попавший в Териоки через несколько дней после начала войны со своим автомобильным батальоном, с удивлением обнаружил там работающий магазинчик и даже купил в нем пачку финских сигарет, которые ему весьма не понравились.
Хозяин магазинчика оказался татарином, торговавшим в Териоках еще с дореволюционных времен. Он прекрасно говорил по-русски и тут же поинтересовался, нет ли среди папиных товарищей по оружию татар. А как раз их ротный политрук был татарином – только он папиному сообщению совсем не обрадовался, отчитал за политическую близорукость и велел никому не говорить, что общался с белоэмигрантом, а сигареты выкинуть подальше. Судя по всему, отказавшиеся от эвакуации вглубь Финляндии эмигранты потом сильно пожалели о своем решении.
Финское прошлое ощущалось в Зеленогорске повсеместно. Самым заметным зданием на центральном проспекте Ленина был кинотеатр «Победа», и только слепой не разглядел бы в нем бывшей лютеранской кирхи. Влияние стиля «северный модерн» было легко заметно в архитектуре многих домов, включая жемчужину местного общепита – двухэтажный ресторан «Жемчужина». Фундаменты многих домов были сложены из грубо отесанных, но аккуратно пригнанных каменных глыб, характерных примет финской постройки. Высаженные по линеечке еловые аллеи, ведущие от Приморского шоссе к берегу залива с его каменистым пляжем, также служили приметами процветавшего когда-то финского курорта, куда толпами съезжались на лето жители гораздо более северного и прохладного Хельсинки. Единственное типично русское старое здание Зеленогорска – высоченная православная церковь – стояло заброшенным и частично разрушенным.
За послевоенное советское время в городе прибавилось несколько крупных зданий, в первую очередь монументальная средняя школа, возвышавшаяся над перекрестком Приморского шоссе и проспекта Ленина, и большой для такого маленького городка железнодорожный вокзал с рестораном при нем.
Вся прибрежная полоса между пляжем и Приморским шоссе была занята санаториями и домами отдыха, из которых самым большим был военно-морской санаторий. С ним граничил парк культуры, по центральной аллее которого дачники и приезжавшие на выходной ленинградцы попадали на главное купально-загоральное место всего Финского залива – Золотой пляж, покрытый тонким песочком. Дно вдоль пляжа искусственно углублялось, и не нужно было тащиться метров двести по колено (или, по папиному выражению, «коту по яйца»), как на диких пляжах.
До революции Териоки и окрестные приморские поселки были популярным местом летнего отдыха у петербургской интеллигенции. Многие творческие люди нанимали или покупали тут дачи и даже целые поместья – как, например, И.Е. Репин, построивший по своему вкусу имение «Пенаты» в поселке Куоккала. Когда в 1918 г. Карельский перешеек оказался в независимой Финляндии, художник предпочел до конца жизни остаться по ту сторону границы, не поддаваясь на уговоры и щедрые посулы ленинградской Академии художеств и лично тов. Луначарского.
Финское значит отличное
В силу загадочных причуд советской внешней торговли в Ленинград иногда попадали кое-какие продукты из Финляндии. Предметом всеобщего вожделения была полукопченая колбаса «сервелат», которую, понятное дело, не в магазинах продавали кому попало, а включали в состав предпраздничных продуктовых наборов в компании майонеза, зеленого горошка и тому подобных деликатесов. Каждому ленинградцу знакомы были также финские плавленые сырки «Виола» в круглых коробках по шесть штук с красоткой-блондинкой на этикетке. Изредка торговля выбрасывала на прилавок финские ликеры – клюквенный и брусничный, а под конец советской эпохи удивляла народ баночным пивом «Кофф». Те, чья любознательность доходила до маленьких латинских буковок на жестяной банке, с удивлением узнавали о некоем господине Синебрюхове, аж в 1819-м открывшем в Гельсингфорсе пивоваренный завод.
Попадали в СССР и промышленные товары из Финляндии, хотя были всегда страшным дефицитом. Я щеголял одно время в сером финском плаще, добытом с переплатой десяти рублей в московском ЦУМе, а в Израиль приехал – о наивность! – в финском костюме-тройке и финской же нейлоновой рубашке. За ними пришлось ехать с запиской от маминого начальника в железнодорожный магазин на ст. Мельничный Ручей. Из более внушительных вещей отдельным состоятельным и влиятельным советским гражданам были доступны финские мебельные гарнитуры, холодильники «Розенлев» (прославленные в фильме «Кавказская пленница») и кое-какая сантехника.
Еврейские солдаты по обе стороны фронта
Практически во всех европейских войнах XIX и первой половины XX века солдатам-евреям приходилось сражаться со своими единоплеменниками в рядах армий противника. Так было в эпоху наполеоновских войн, во время франко-прусской войны, и в особенно широких масштабах в Первой мировой войне. Еврейские солдаты, офицеры и даже генералы были во всех армиях и Антанты, и Тройственного союза – за исключением Российской империи, где никакие доблести и воинские таланты не позволяли еврею достичь даже самого младшего офицерского чина. Всем известен яркий пример Йосефа Трумпельдора, а полный георгиевский кавалер, блестящий гусар Александр Виленкин стал прапорщиком только после Февральской революции.
Немногочисленные евреи Финляндии (к 1939 г. их насчитывалось около 2000 человек) сражались в рядах финской армии наравне с остальными гражданами страны. Ввиду своего высокого образовательного уровня и принадлежности к городскому – преимущественно столичному – населению, многие еврейские военнослужащие были офицерами, в том числе военными врачами и инженерами. Никакой «еврейской проблемы» ни в армии, ни в целом в финском обществе не существовало ни в мирное время, ни во время Зимней войны.
Ситуация изменилась в июне 1941 г. с началом «Войны продолжения», когда Финляндия оказалась по одну сторону фронта с нацистской Германией. С самого ее начала правительство во главе с маршалом Маннергеймом заявило немецким союзникам, что слышать не желает ни о каких евреях: все граждане Финляндии, независимо от этнической и религиозной принадлежности – честные патриоты своей страны, готовые проливать за нее кровь на фронте и трудиться в тылу, и благодарная финская родина давать их в обиду не намерена.
Не помог и специальный визит Гиммлера в ставку Маннергейма в июле 1942 года. «Только через мой труп!» – услышал рейхсфюрер от маршала в ответ на требование депортации финских евреев. Кстати, еще во время Первой мировой войны российский генерал Маннергейм категорически протестовал против затеянного русским командованием выселения евреев из прифронтовой полосы вглубь России.
Единственное, чего немцам удалось добиться вопреки протестам многих членов финского руководства, – это депортации в Эстонию восьмерых австрийских евреев, в 1938 г. нашедших приют в Финляндии. Семеро из них пали жертвами нацистов, и в 1971 г. в память этих восьмерых был основан поселок Яд ха-Шмона вблизи от Иерусалима.
В ходе войны в финском плену оказалось около 70 тысяч советских военнопленных, среди которых было 478 евреев. От болезней, голода и тяжелых условий в лагерях умерло 20 тысяч военнопленных, 93 из которых были евреями. Относительно низкая смертность среди евреев-военнопленных объясняется помощью, которую им оказывала еврейская община Финляндии. По просьбе ее лидеров евреи были переведены в два отдельных лагеря, где они получали продуктовые передачи от еврейских общин Финляндии, Швеции и международного Красного Креста, а также были избавлены от антисемитских издевательств со стороны прочих советских военнопленных.
Исключительным примером уважения финской армии к своим еврейским солдатам служит сооружение для них полевой синагоги во фронтовой полосе Карельского фронта – причем в близком соседстве с дислоцированным там соединением вермахта. По воспоминаниям солдат – прихожан этой уникальной синагоги, в нее из любопытства частенько заглядывали не только другие финские военнослужащие, но и «соседи» – немцы, причем вели себя вполне прилично.
Другой пример неожиданно корректного отношения немецких фронтовиков к еврейским солдатам финской армии стал мне известен из рассказа коллеги по работе, пожилого уже тогда репатрианта из США Эфраима Х. Его рассказ показался мне настолько удивительным, что я потратил немало времени и усилий для поиска его документальных подтверждений – но безрезультатно. Поэтому передаю его по принципу «за что купил – за то продал». При этом не могу себе представить, ради чего Эфраим – серьезный ученый-физик, доктор наук, до переезда в Израиль многолетний сотрудник НАСА – стал бы выдумывать подобное.
В конце марта 1945 г. капитан армии США Эфраим Х., второй пилот транспортного самолета «Дуглас Дакота», был вызван в штаб военных капелланов 3-й армии и препровожден к армейскому раввину – к немалому удивлению выходца из вполне светской семьи. Еще больше был Эфраим удивлен, узнав причину вызова: он вместе с другими офицерами-евреями потребовался для участия в пасхальном седере в лагере для военнопленных. «Как, для немцев?!» «Нет, для финнов!»
Выяснилось, что несколько офицеров-евреев из медицинской и инженерной служб финской армии в порядке «братства по оружию» с вермахтом были командированы для службы в Германии. Когда в 1944 г. Финляндия вышла из войны и в свою очередь объявила Германии войну, эти офицеры в числе прочих финских военнослужащих оказались в немецком лагере для военнопленных, только что освобожденном американцами. Таким образом Эфраим с ними познакомился и из их рассказов узнал, что сослуживцам-немцам было прекрасно известно, кто такие на самом деле их финские коллеги, и при этом они вели себя по отношению в ним вполне корректно – и даже подчеркнуто вытягивались «в струнку», козыряли и щелкали каблуками… Странно нам слышать такое, зная о массовых убийствах немцами советских военнопленных-евреев, но оно вполне коррелирует с неоспоримым фактом существования финской полевой синагоги прямо в ближнем немецком тылу…
Рассказ о евреях в финской армии не может обойтись без упоминания ставшего хрестоматийным и многократно пересказанного случая, когда троих из них за воинскую доблесть наградили германским Железным крестом. И все трое, независимо друг от друга, отказались принять награду из рук гитлеровского командования.
Майор медицинской службы Лео Скурник под огнем советских войск организовал эвакуацию полевого госпиталя и тем спас жизни 600 немецких солдат. После войны он до конца жизни работал врачом в финской провинции.
Командир пехотной роты капитан Соломон Класс, в 1930-х гг. участник еврейского подполья «Эцель», потерявший в бою глаз во время Зимней войны, со своими бойцами сумел вывести из окружения роту вермахта. В 1948 г. он принял участие в войне за независимость Израиля.
Фронтовая медсестра Дина Полякова (чей брат Эмануэль также служил в финской армии в чине капитана) под огнем оказывала помощь как финским, так и немецким солдатам. Прямо на церемонии награждения ее Железным крестом она демонстративно развернулась и ушла без немецкой награды. После войны Дина долгие годы жила в Петах-Тикве и работала стоматологом.
Вот где финны впереди планеты всей
На протяжении двадцати с лишним лет работы в израильском национальном информационном центре по безопасности труда я постоянно имел дело с коллегами из разных стран мира и с разными международными организациями.
Маленькая Финляндия и ее представители занимали в этой сфере непропорционально заметное место. В списке участников любой профессиональной конференции или конгресса то и дело встречались финские фамилии. Директором международного информационного центра по безопасности труда, которому мы отсылали ежегодные отчеты, многие годы был жизнерадостный здоровяк Юкка Такала, чья фамилия вызывала постоянные смешки у нас в институте – «такала» на иврите означает «отказ» или «неисправность».
В рамках многолетнего международного проекта я до сих пор общаюсь с финскими коллегами, встречая при этом их неизменную симпатию к нашей стране. А в перерывах профессиональных совещаний мы дружески вспоминаем хитросплетения финляндско-российской истории, напеваем «Ньет Молотофф, ньет Молотофф» и обсуждаем нюансы приготовления и употребления замечательной финской ржаной каши с брусникой.
Задаваясь вопросом, отчего именно финны стали мировыми лидерами в области техники безопасности и охраны труда, я приписываю это, не в последнюю очередь, особенностям их национального характера. Привыкнув постоянно жить настороже в окружении суровой северной природы и полагаться на собственный упорный и дисциплинированный труд, они выработали свое уникальное национальное свойство – «сису». Википедия определяет его как сочетание выдержки, воли, упорства, переходящего в упрямство, выносливости, стойкости, настойчивости, мужества, смелости и прямолинейности. Одной фразой сущность сису можно приблизительно описать так: «Что должно быть сделано – то будет сделано, несмотря ни на что». Когда финны пишут для своих рабочих и фермеров инструкции по безопасности труда, они уверены в том, что те не станут к ним относиться с пренебрежением и легкомыслием (что, к сожалению, мы нередко видим у нас в Израиле). Сису не позволит!
Финские евангелические сионисты
Как известно, сионистами бывают не только евреи. Есть миллионы христиан по всему миру, которые свято верят в то, что евреи должны жить в Земле Израиля, и нужно всеми силами помогать им переезжать туда. Во время Войны в Заливе 1991 г. собравшаяся в Иерусалиме группа христиан-евангелистов основала организацию «Эвен Эзер», поставившую своей целью содействие репатриации евреев из бывшего СССР. В числе прочего, они организовали и спонсировали теплоходные рейсы из Одессы в Хайфу, чартерные полеты в Израиль через Варшаву и Будапешт – и выезд евреев из Ленинграда через Финляндию.
Как рассказывала приехавшая этим путем наша родственница Рая Ф., получивших финскую транзитную визу репатриантов сажали в автобус на стрелке Васильевского острова и везли до пограничного пункта Торфяновка за Выборгом. После прощального таможенного шмона они оказались по ту сторону границы в поселке с приятным русскому уху названием Хуяккала и уселись уже в финский автобус, развезший их по близлежащим деревням и хуторам. Там наших евреев встретили гостеприимные и богопослушные финские семьи, кормили, поили, возили по окрестностям, а на третий день автобус доставил их в аэропорт к зафрахтованному активистами «Эвен Эзер» самолету Хельсинки – Тель-Авив.
Сионистские волонтеры из западных стран, особенно из Швеции, навещавшие в Москве и Ленинграде еврейских отказников, часто въезжали в СССР под видом туристов через Финляндию. Когда у нашей новорожденной дочки в 1986 г. возникли проблемы с едой, такие «орхим» привезли нам громадный пакет финского детского питания и вдобавок кучу подгузников, сосок и прочих младенческих прибамбасов.
Закрытие «финского гештальта»
Питая с детства фантастические тогда мечты о такой близкой, но такой недоступной Финляндии, летом 2010 г. я наконец-то сошел с московского поезда на великолепном хельсинкском вокзале. Отдав честь большому бронзовому Маннергейму перед вокзалом, мы отправились осматривать город.
И всё в нем нам понравилось – прохладная погода, напоминающая питерскую архитектура с элементами северного модерна, симпатичные зеленые трамваи и вовсе не суровые, а вполне дружелюбные и поголовно говорящие по-английски «чухонцы». На следующий день мы съездили на катере на остров Суоменлинна – бывшую русскую крепость Свеаборг, пообедали в припортовом ресторанчике вкуснейшими ухой на сливках и ржаной кашей и пошли в дом-музей Маннергейма, где оказались единственными посетителями.
Седовласый джентльмен – добровольный экскурсовод – поинтересовался, на каком языке желательно нам слушать пояснения: финском, шведском, английском, немецком или русском? Мой вопрос «А нельзя ли на иврите?» был встречен широкой улыбкой и возгласом «Шалом, брухим ха-баим!». Всё дальнейшее, правда, происходило на русском с вкраплениями английского. Джентльмен-полиглот оказался отставным каперангом финского флота, служившим когда-то военно-морским атташе в Москве и Вашингтоне и неоднократно бывавшим в Израиле. После пристального разглядывания витрины с многочисленными орденами маршала я поинтересовался, отчего это орден Св. Владимира 3-й степени выставлен без мечей? Должен быть с мечами! Каперанг взглянул на меня с некоторым уважением и обещал выяснить у главного хранителя. По вынужденном окончании экскурсии – в музей явилась группа местных школьников – нас напутствовали пожеланиями шалома и благополучия нам и в нашем лице всему Израилю.
Мы твердо обещали передать эти пожелания немедленно по возвращении домой. А сейчас приятно сделать это снова!