Про сирень под окном

 

Они были очень красивой парой: Борис Палыч – статный, крупный, седой, и Ольга Николаевна – жгучая брюнетка, яркая, нарядная, улыбчивая, какая-то вся сочная, теплая и солнечная. И сыновья у них были смуглые красавцы – оба в южанку Ольгу Николаевну.

Мама рассказывала, что во время войны Ольга Николаевна, семнадцатилетняя армянская девочка, потерявшая всех родных, попала в конный партизанский отряд, воевавший на Северном Кавказе. Там и встретила Бориса Палыча. В партизанах он потерял ногу. И там же они потеряли первого ребенка.

Жили они в соседнем доме, и гараж Бориса Палыча был рядом с нашим – тут же, во дворе. Летние вечера и выходные Борис Палыч проводил в гараже. Шел он туда неизменно мимо наших окон – основательный, надежный, с высоко поднятой головой.

На майские праздники зацветала и одуряюще пахла сирень. В мае Борис Палыч надевал пиджак с орденскими планками и выглядел совсем уже героем. И, несмотря на костыли, язык не поворачивался назвать его инвалидом.

Я помню застолья в их гостеприимном доме, помню совместные поездки на рыбалку с ночевкой. Летом, по субботам, мы с папой ходили на базар Хале (у нас в доме говорили «на Подгалю»), а по пути обратно, с полными авоськами овощей-фруктов, заходили поздороваться с Ольгой Николаевной к ней на работу – в магазин бытовой химии, что был на узкой улочке за синагогой. Ольга Николаевна стояла за прилавком, как всегда, нарядная, и улыбалась. Мне казалось – она всегда улыбалась. И как-то вся светилась изнутри. Особенно когда рядом был Борис Палыч. Ни у кого больше я не видела такой белозубой, искренней и радостной улыбки.

Бориса Палыча не стало в конце восьмидесятых.

Ольга Николаевна на какое-то время пропала. Потом появилась – очень постаревшая, совершенно седая, не накрашенная. Она сидела целыми днями на лавочке возле дома – в ботинках Бориса Палыча и в его пиджаке с орденскими планками, накинутом на плечи поверх платья. И отрешенно смотрела куда-то в одну точку.

Была весна, цвела и одуряюще пахла сирень. Желтели одуванчики, прибившиеся к ножкам лавочки. Мимо шли соседи, рядом с лавочкой играли и шумели соседские дети. С Ольгой Николаевной здоровались. Она улыбалась в ответ жалкой, не своей улыбкой, всё так же отрешенно глядя мимо людей куда-то, как казалось, в свои воспоминания.

А потом она и вовсе перестала появляться.

Шло время, росли соседские дети, старые соседи переселялись в новые районы, исчезли лавочки рядом с домом – на их месте новые соседи стали ставить свои новенькие машины. Сменились власти и порядки, наступило новое столетие, и даже тысячелетие.

Только сирень в мае всё так же цветет и одуряюще пахнет под окнами нашего дома. И будит воспоминания…

Про десятый наш десантный

Классная собрала наш 10-й «А» в октябре. С нами она не церемонилась.

– Сволочи, – сказала она. – Я работаю в школе тридцать лет. Всякое видела. Но чтобы весь класс пил запоями – такого у меня еще не было.

Затем она сухо и по-деловому перечислила, сколько неприятностей мы ей доставили за два месяца нового учебного года: разборки с детской комнатой милиции, выговор от директора школы, нагоняи от завучей и учителей-предметников, которым мы срывали уроки (особенно по понедельникам, после коллективно отмечаемых дней рождений). А потом перешла к главному: через неделю в школе конкурс инсценированной патриотической песни. После всех наших подвигов ей просто позарез необходимо, чтобы мы хоть в чем-то проявили себя с положительной стороны.

– Знать вас не знаю, видеть не хочу, – отчеканила она. – Но через неделю вы выступаете. Что и как – мне всё равно. Ответственный – Лепёхин. Если провалите мероприятие и в очередной раз опозорите меня на всю школу, Сергей Лепёхин школу не закончит и аттестата не получит. Всё. Свободны.

Нам всем как-то не по-детски взгрустнулось. Классная-таки умудрилась задеть нас за самую чувствительную струну – за Тяпу.

Параллельный класс готовился к конкурсу под руководством актера Щуцкого из Русского драмтеатра – тот вел в школе драмкружок. А мы должны были выступать сами.

К счастью, наш класс всегда отличался самоуправлением и удивительной организованностью. Неважно, что мы устраивали: то ли побег с урока, то ли мороженое на весь класс, чтобы есть его прямо на уроке, за партами, то ли стихийные поздравления любимым учителям – хватало одного взгляда и пары слов, и дело делалось. Так было и на этот раз.

Не помню всех других выступлений, но параллельный класс выступил зачетно: сцена была уставлена театральным реквизитом, выступающие были в театральных костюмах и разыгрывали профессионально поставленную мини-пьесу о революции. Типа, сначала они были беспризорными и пели «Цыпленок жареный», а потом по ходу перековывались в юных ленинцев и пели что-то идеологически выдержанное. Чувствовалась руководящая рука мастера, прослеживалась идейная направленность и целостность замысла, радовали глаз театральные костюмы. Зал улюлюкал и рукоплескал.

А потом на сцену вышли мы – всем классом, в обычных школьных формах. Только Тяпа с гитарой.

Из декораций на сцене была лишь фанерная пирамидка высотой в полтора метра, накрытая брезентом, с красной звездой. Импровизированный обелиск. Мы встали полукругом за обелиском. К рампе вышел Димка Данилов и, побледнев, чуть вибрирующим от волнения голосом, начал бросать в умолкший зал рубленые фразы:

– На Земле

безжалостно маленькой

жил да был человек маленький.

У него была служба маленькая.

И маленький очень портфель[1]…

Когда он закончил и встал в общий строй, Тяпа взял первый аккорд, и мы запели: «Шел в атаку яростный сорок первый год, у деревни Крюково погибает взвод…»[2]

Что нас еще всегда отличало – это абсолютная искренность. Наши родители и наши учителя были детьми войны. Кто-то постарше – воевал. Мы выросли на их рассказах. От событий, о которых мы пели, нас отделяло тогда столько же лет, сколько отделяет нас, теперешних, от нашего тогдашнего выступления. Как мы теперь понимаем – не так уж и много. Мы не «педалировали» эмоции, не старались произвести впечатление – мы просто пели так, как чувствовали. От души.

И вдруг в зале, среди какого-то просто звенящего молчания, заплакали наши учителя…

Мы пели.

А потом к рампе снова шагнул Димка Данилов. И тихо, проникновенно сказал:

– Его зарыли в шар земной,

А был он лишь солдат,

Всего, друзья, солдат простой,

Без званий и наград[3]…

И тогда мы снова запели: «Соловьи, не пойте больше песен, соловьи. В минуту скорби пусть звучит орган. Поет о тех, кого сегодня нет, скорбит о том, кого сегодня нет. С нами нет…»[4]

Мы заняли первое место в этом конкурсе. И получили приглашение выступить в подшефной воинской части, что была рядом с цветочным базарчиком на Конарского.

Классная не сказала нам ни слова – не поблагодарила, не простила и не полюбила. А те учителя, которые плакали навзрыд в зале, – они любили нас и до того. А уж после того – тем более.

И до сих пор, когда я слышу «На земле безжалостно маленькой», – перед глазами встает актовый зал, бледный Димка Данилов у рампы, Тяпа с гитарой и весь наш десятый «А» за фанерным обелиском.

И я улыбаюсь. И вытираю слезы.

Видимо, не я одна.

 

[1] Начало стихотворения Роберта Рождественского.

[2] Песня, написанная поэтом Сергеем Островым и композитором Марком Фрадкиным в 1974 году.

[3] Начало стихотворения Сергея Орлова.

[4] Песня «Тишина», написанная в 1971 году. Автор музыки и текста – Лев Гуров.