Ненаписанная утопия

 

– Предпочитаешь виски или коньяк? – улыбаясь, спросила Линда Черчилль, профессор философии университета Беркли. Никакого, даже самого отдаленного, родственного отношения к сэру Уинстону, герцогу Марлборо, она не имела. Фамилия была ценным активом, доставшимся ей не то от третьего, не то от четвертого из ее шести браков.

– Портвейн, – ответил Генри Чарльтон, модный писатель-фантаст, публиковавшийся под псевдонимом Джордж Уимблдон. – И, желательно, вместе с бутылкой.

Линда сходила в дом и принесла на подносе наполовину пустую бутылку «Курвуазье» и неоткупоренную бутылку портвейна «Тони тейлорс» с аутентичными для этих благородных напитков бокалами Riedel и Zalto sweet wine.

Профессор, в отличие от своих американских коллег, мало разбирающихся в культуре потребления алкоголя и готовых к употреблению любых напитков в любой таре, включая «прямо из горлышка», была снобкой. Возможно, сказывалось аристократическое происхождение ее нынешней фамилии.

Философ и писатель уселись в шезлонги под жакарандой, уже осыпавшей свои сиреневые цветы на заднем дворе профессорского коттеджа. Всё теперь располагало к уютной интеллектуальной беседе двух популярных мыслителей, считавшихся в обществе друзьями.

– Генри, я слышала, твой последний роман имел большой успех.

– Коммерческий, Линда, исключительно коммерческий, – усмехнулся Генри.

– Что ж, скромность украшает писателя. Даже ложная. А коммерческий успех – это уже неплохо.

– Это даже очень хорошо.

Линда налила себе коньяк, Генри – портвейн.

– За твой успех, – она подняла бокал и пригубила коньяку. По лицу разлилось выражение блаженства. Видно было, что Линда знает в этом толк.

– Но, говорят, скоро твоему бизнесу будет нанесен удар. Этот искусственный интеллект вот-вот начнет штамповать романы не хуже, чем ты, – с нескрываемым ехидством сказала Линда.

– Обижаешь, – улыбнулся Генри. – Думаю, до этого еще далеко.

– Далеко – понятие философское. И растяжимое. Или сжимаемое, – пожала плечами Линда. – Для превращения Калифорнии в пустыню далеко – это пятьсот лет, для написания романа каким-нибудь «Джемини» – это «далеко» может быть совсем близко. Лет десять, а может, и раньше.

– Вот когда наступит это ужасное далеко, тогда и буду думать, что делать.

– Генри, между прочим, я для тебя придумала сюжет утопии.

– Утопии? Это замечательно, – Генри рассмеялся. – Утопии, по-моему, со времен Томаса Мора, Кампанеллы и Бэкона никто не пишет. Ах, да, еще коммунисты, говорят, в СССР писали про их светлое будущее. Сейчас всё больше антиутопии. Жизнь в пещерах после ядерной войны, оруэлловщина… Сплошной Безумный Макс. Какие-то зверские диктатуры, как будто нам гадостей не хватает в нашей жизни.

– Вот именно, Генри, вот именно. У нас, философов, сейчас обсуждают всякие страшные предсказания: что будет с человечеством, когда его во всех отношениях превзойдет искусственный интеллект. Тотальная безработица, роботы захватывают мир и уничтожают людей… Мне как представительнице человеческого рода это неприятно, хотя я и понимаю, что до этого не доживу.

– Согласен, это не вдохновляет.

– И вот до чего я додумалась, – Линда отхлебнула коньяку уже более обстоятельно. – Представь: хрен знает какой век. Хрен знает, где, но где-то на нашей планете. Точнее – повсюду на ней. Искусственный интеллект – всемогущ. Он уже не ИИ, он теперь ИСИ – искусственный супер-интеллект. Он решает любые задачи. Роботы в огромном количестве производят новых роботов, подобных себе, и каждое новое поколение совершеннее предыдущего. Через какое-то количество лет устаревшие роботы утилизируются более современными, то есть происходит смена поколений. ИСИ тщательно следит за популяцией роботов, не допуская их перепроизводства, чтобы всем хватило энергии для их жизнедеятельности.

– А что с людьми? – спросил Генри Чарльтон, он же Джордж Уимблдон.

– О, это самое интересное. Люди живут параллельно с роботами, как кошки и собаки жили рядом с людьми. Уступив роботам и ИСИ, – а ИСИ не один, их десятки разных, как сейчас существуют параллельно Gemini, ChatGPT и еще несколько ИИ, – первенство в разуме, люди живут, как жили, например, древнегреческие философы или русские помещики. Например, Евгений Онегин. Я недавно смотрела фильм с Рэйфом Файнсом. Онегин же не работал. В Древней Греции всё делали рабы, а философы возлежали, пили вино, как мы с тобой сейчас, и философствовали. Опять же, как мы с тобой. И не жаловались на безработицу. За Онегина тоже всё делали другие. Он только спал до обеда, гулял на балах до рассвета, читал Адама Смита и ходил в театр любоваться на ножки балерин. При этом вовсе не страдал оттого, что его лишают права на труд. Вот и в моем придуманном будущем люди будут жить в уютных домах, не заботясь о пропитании, создаваемом роботами, будут ходить в рестораны, управляемые роботами. Деликатесы будут готовить и подавать роботы. Люди будут объединяться в клубы по интересам, писать книги, ставить спектакли, снимать голографическое кино, если таковое будет, создавать картины и инсталляции. То есть, делать всё то же самое, что и сейчас, но с одним условием: они не смогут привлекать для создания всего этого роботов и искусственный интеллект. Потому что ИСИ многократно превосходит интеллект человека. С тех пор, как компьютер победил Каспарова, люди не соревнуются с шахматным суперкомпьютером. Такие шахматные программы сейчас играют только между собой. Вот и в этой утопии люди не будут иметь права читать книги, написанные ИСИ, потому что поэтический ИСИ по сравнению с Байроном – всё равно что лорд Байрон по сравнению с Уильямом Макгонаголлом. Знаешь такого?

– Не имею чести, – отреагировал Генри.

– И правильно. Он жил в девятнадцатом веке. Его имя стало нарицательным, как символ самого плохого поэта Британии.

– Так для кого пишут книги эти чудо-ИСИ?

– Для роботов и только для них. Их и распространяют только среди них.

– Ого, – рассмеялся Генри. – Я живо представил себе картину: самые просвещенные любопытные люди-читатели объединяются в тайные кружки, читают романы и стихи, написанные твоим блистательным ИСИ, передают их друг другу, а секретная служба роботов… или людей… или тех и других вместе… охотятся за этими диссидентами и сажает в тюрьмы. Какая же это утопия? Это чистой воды антиутопия.

– Ну, никакая утопия не может обойтись без ФБР или КГБ. Иначе порядок не соблюсти. Возможно, такие и будут. Что ж, это дополнительная краска для твоего будущего романа. Представляешь: никакого взаимопроникновения культур. Всё, что создают ИСИ, я имею в виду произведения искусства, – существует только для искусственного мира. Как в популярной формуле: всё, что происходит в Вегасе, остается в Вегасе. Людям запрещен вход в галереи и музеи, где выставляются произведения, созданные роботами с помощью ИСИ. Люди не могут посещать концерты, на которых роботы исполняют симфонии, написанные искусственным интеллектом.

– Потому что, услышав такую музыку, современные моцарты ощутят свое ничтожество и будут чувствовать себя бездарью? – рассмеялся Генри Чарльтон.

– И это тоже. Но, главным образом, для того чтобы никто не смог украсть божественную музыку ИСИ и принести ее людям, как Прометей украл огонь у богов.

– Ого. А если такое случится, робот-орел будет клевать печень композитора, уже загубленную алкоголем. То есть, в твоей утопии фактически будут параллельно две цивилизации: роботов и людей?

– Ну и что? Существовали же параллельно несколько цивилизаций в древнем мире и в средние века: у инков и майя была своя, а в Венеции и Париже – своя. Да и сейчас в лесах Амазонки есть цивилизации, а они пусть отсталые, но, как ни крути, цивилизации. И отличаются от цивилизации, слоняющейся по бульвару Круазет в Каннах.

– Милая Линда, – мягко сказал писатель. – Позволь, говоря по-научному, оппонировать тебе. Ты несколько передергиваешь, как карточный шулер. Эти цивилизации существовали в разных пространствах. А в твоей утопии они взаимопроникающие.

– Ровно настолько, насколько «взаимопроникающи», я использую твое слово, цивилизация человека и сообщество собак или кошек.

– Ты что же, людей к собакам приравниваешь?

– А что мы знаем о собаках? Об их мыслях, чувствах? Ничего. Кроме условного рефлекса Павлова. Звоночек, лампочка, миска с едой. И что плохого в их положении? Законы роботехники Азимова никто не отменял. Роботы заботятся о нуждах человека и не могут принести вреда человеку. Обеспечивают его кров, пропитание, сами создают и изобретают новые вещи, облегчающие быт людей. Собственно, слово «облегчающие» бессмысленно: быт и так уже облегчен. Фактически люди избавлены от быта в том негативном смысле, в каком иногда мы о нем говорим. Мол, быт заел. Теперь он никого не заедает. Людям предписано: живите и наслаждайтесь жизнью. Занимайтесь спортом, играйте в теннис, бильярд, или какие там еще виды спорта придумают в хрен знает каком веке. Путешествуйте по миру, может, уже будут летать на другие планеты, хотя что там делать? Пишите картины и стихи для своей цивилизации, занимайтесь любовью. Кстати, я думаю, в цивилизации ИСИ любовь и соответствующее слово будут запрещены, как гомосексуализм в Иране. Потому что любовь придумали люди и для людей. Роботам она неведома.

– Но зачем роботам-официантам или садовникам вообще ходить на концерты и читать книги?

– Многие из них и не будут ходить на выставки или слушать музыку. Как и многие люди. Но, несомненно, будут роботы, которые так же, как люди, будут стремиться к самосовершенствованию. Возможно, роботы в нерабочее время, например, по ночам, – ведь они не нуждаются во сне – будут играть между собой в теннис или го, или обсуждать строение Вселенной. То есть, люди будут жить своей жизнью, роботы и управляющие ими ИСИ – своей.

– Значит, люди в этом утопическом мире по-прежнему будут изменять женам, убивать друг друга без всякой видимой причины или по сомнительной причине? Полиция будет раскрывать преступления, а писатели – писать детективы? – Генри подлил портвейна в опустевший бокал.

– Я об этом еще не думала. Но вот сейчас мне в голову пришла мысль, что полиция тоже может быть из роботов. Во всяком случае, она не будет коррумпированной, как повсюду сейчас.

– Что ж, логично. Ведь это сервис для людей.

Писатель явно увлекся и начал развивать сюжет. Дело шло к соавторству Линды Черчилль и Джорджа Уимблдона, он же Генри Чарльтон.

– Роботы смогут мгновенно находить отпечатки пальцев и ДНК преступника. И даже, возможно, они сумеют находить в окружающем воздухе ничтожные следы феромонов убийцы. Ведь феромоны так же индивидуальны, как отпечатки пальцев.

– Вот видишь, ты уже развиваешь мир утопии. Честно говоря, меня занимает, в основном, творческая сторона жизни людей и искусственного мира. И философия творчества в этой придуманной реальности. Например, такой аспект: читаешь Лондона, Хемингуэя, да даже Чехова – и видишь в их произведениях следы их жизненного опыта: Лондон был моряком и золотоискателем, Чехов – врачом, Хемингуэй тоже кем только ни был. Где будут черпать сюжеты праздные люди?

– Ну, за это не беспокойся. Неужели ты думаешь, что, если бы Лев Толстой не ходил за плугом, он бы не написал «Анну Каренину», – усмехнулся писатель. – Ты посмотри, о чем и о ком сейчас большинство книг и фильмов. Пестрый мир модных домов, киностудий, театров. Герои – писатели, боксеры, содержанки, журналисты, блогеры, ненавижу блогеров, – давно ты видела фильм из жизни сантехников, если только не заходила на порносайты? «Пятьдесят оттенков серого» – явно не книга из жизни трудового народа. Но меня интересует другое: искусственный интеллект совершенствуется на основе обработки текстов, написанных людьми. Так что, как ни крути, взаимопроникновение есть.

– Пока есть, – теперь уже Линда Черчилль долила янтарную жидкость в хрустальный бокал. – Но это пока. Когда ИИ создаст огромный массив текстов, он будет развиваться за счет собственных сгенерированных материалов. Он придумает новые слова и понятия для новых созданных им же предметов и явлений. И кто знает, как всё это будет выглядеть в хрен знает каком веке?

– Я вот о чем подумал, – глаза писателя горели творческим азартом. В его мозгу крутились микрошестеренки и происходили сложные химические реакции, будоража фантазию и рождая спонтанные образы. – Я вдруг подумал, что в этом хрен знает каком веке людьми овладеет ностальгия, и они захотят принципиально отдалиться от мира роботов. А для этого нет ничего лучше, чем вернуться к бумажным книгам. Не все люди откажутся от электронных читалок, но печатные книги возродятся, конечно, на новом уровне полиграфии…

– О, да… Люди будут глубокомысленно рассуждать о волшебном шелесте переворачиваемых страниц и ни с чем не сравнимом волнующем запахе типографской краски, точь-в-точь, как они делают это сейчас, – рассмеялась Линда.

– А печатать бумажные книги будут роботы.

– А кто же еще?

Они снова выпили. Алкоголь распалил воображение. Мир утопии начинал обретать предметность, туман будущего медленно рассеивался. Писатель ощущал прилив вдохновения. Философ же размышляла о будущем в категориях Хайдеггера и Ясперса.

– Хорошо, – сказал писатель, глотнув портвейна, – с творческими личностями мы в общем разобрались. Они будут делать то, что делали, только освободившись от груза бытовых проблем. А что будут делать люди, которые не размышляли над судьбами человечества и не собираются делать это впредь? Что будут делать без привычной работы те же самые сантехники, маляры, могильщики, наконец?

– То же самое, что они делали в свободное от копания могил время. Пить пиво, смотреть футбол, играть в карты, изменять женам, да мало ли что можно делать? Может, у них тоже есть хобби. Например, кто-то коллекционирует марки, правда, вряд ли будет обычная почта в хрен знает каком веке. Ну, кто-то будет вырезать лобзиком, кто-то вышивать крестиком. Девицы из офисного планктона будут отращивать ногти, загорать на Лазурном берегу, да, господи, только дай людям побездельничать, и они найдут что делать. Кто-то будет изучать иностранные языки, хотя в этом не будет никакого смысла: у всех наверняка будут миниатюрные синхронные переводчики с любого языка на любой. Но вот у меня есть одна знакомая, пятидесятилетняя дама, жена мультимиллионера, так она, чтобы не скучать, получила дипломы ландшафтного дизайнера, компьютерного биолога, стала специалистом по Древнему Египту и русской иконописи. И ни одного дня не работала ни по одной из этих специальностей. Зато ей не скучно.

– Мы говорили о подпольных читателях книг, написанных искусственным интеллектом, – вдруг перебил Линду Генри. – А вообрази обратную ситуацию, совершенно обворожительную. Робот-уборщик тайком читает «Улисса». Его ловит на этом преступлении электронная полиция роботов.

– Ага. И на допросе у ИСИ на вопрос, почему вдруг он решил прочитать книгу человеческого писателя Джойса, он смущенно отвечает: «Просто хотелось почитать чего-то легонького».

– Ну ты загнула, – расхохотался писатель. – Легонького! И что же, беднягу утилизируют? Так, кажется, называется убийство у роботов?

– Зачем? Если его срок годности не истек, его просто перепрограммируют. Так, как это сделали с людьми Гитлер и Мао.

Бокал Линды был пуст. Она посмотрела на свет бутылку «Курвуазье». Бутылка тоже была пуста. Похоже, приятный светский разговор подходил к концу.

– Ну что, – сказала Линда, – как тебе сюжетик? Возьмешься написать?

– А ты готова пойти в соавторы? – рассмеялся Генри Чарльтон. Он тоже был изрядно пьян.

– Я за славой не гонюсь. И писать фикшн не умею. Так что дарю тебе сюжет. Такие подарки в мировой литературе были. Только, пожалуйста, не пиши этот роман так, как ты якобы написал твой коммерчески успешный.

– Что значит «якобы»? – насупился Генри.

– «Якобы» значит, что твой роман написан искусственным интеллектом, – неожиданно трезво и холодно сказала Линда.

– Что за чушь?.. Ты пьяна!

Линда пристально глядела на писателя-фантаста Джорджа Уимблдона. Его лицо, раскрасневшееся от портвейна, побелело. Он был в ярости. И в смятении.

– Успокойся, Генри, я тебя не сдам. Дело в том, что один мой дотошный студент проанализировал твой роман и нашел неопровержимые доказательства, что примерно на девяносто процентов автор твоего произведения – «Джемини». Ты просто добавил в текст немного сленга и шуточек. Увы, с чувством юмора у искусственного интеллекта пока плохо. Но он быстро учится. Так что скоро и шутки добавлять не придется. Не волнуйся, мой студент знает, что мы с тобой друзья… ведь верно? Друзья?

– Ну да, – выдавил растерянный писатель.

– Поэтому-то он и рассказал об этом мне, и спросил, стоит ли ему опубликовать его исследование. Или расследование. Я попросила его никому об этом не говорить. Он обещал ради меня. Но тебе стоит беспокоиться. Он не единственный дотошный читатель в мире.

– Это всё неправда. Да, я действительно немного обращался к искусственному интеллекту. Но про девяносто процентов – это чушь.

– Я тебя услышала, – улыбнулась Линда.

Генри Чарльтон, он же Джордж Уимблдон, тяжело поднялся с шезлонга. Его бутылка тоже была пуста, но в бокале еще оставался портвейн.

– Я, пожалуй, пойду.

– До свидания, – сказала она, не вставая с шезлонга. – Извини, я еще немного посижу. Поразмышляю над сюжетом. Так как, ты напишешь нашу утопию?

– Вряд ли, – пробурчал Генри. – Я как раз начал новый роман.

– Ну что ж, – пожала плечами Линда. – Желаю успеха. Во всяком случае, коммерческого.