Тревожный чемоданчик
***
в горячей точке и горючей
на самом краешке строки –
такой простор!
И тучи, тучи –
фаланги, стаи, косяки –
летят, плывут по тьме бессонной,
всё ниже, ниже и быстрей,
мне в этой точке раскаленной
никак согреться…
только в ней,
опасной, яркой, уязвимой,
живой, конечной,
узловой,
так нестерпимо жарки зимы,
так жжет подошвы шар земной,
и что ни ночь, горят тетрадки
с упрямым почерком моим,
а мне… мне холодно и зябко
в дыму и гари этих зим,
в большой и шумной одиночке,
вон там, в углу, меж трех морей,
в конце строки, в горячей точке,
горючей, крохотной, моей…
***
пахнет утренним морем, травой и живицей,
и…
аколь летова , что потом ни случится.
белый след в синеве, тишина под ногами –
всё ведь к лучшему, да? что бы ни было с нами.
но тревожный стоит с того самого года
чемоданчик – вон там, в уголке, за комодом.
в нем все страхи мои, все ночные тревоги,
все бессонницы, сны, переломы, ожоги,
все больные слова, все убитые строки,
все ветра, что летят на восток и с востока,
всё, что надо забыть, но забыть невозможно, –
в чемоданчике этом по кличке Тревожный.
а случится ли, нет? в октябре или мае?
ну стоит и стоит, никому не мешает,
есть не просит, молчит, он почти незаметен,
он прописан у нас в двадцать первом столетье.
что, тревожный дружок, запылился маленько?
что ты видишь во сне: вспышка, двери, ступеньки.
черно-белые сны – черно-белая память:
зыбкий свет за спиной, тишина под ногами…
***
Я учился траве…
А. Тарковский
Я училась – пустыне,
хамсину, жаре,
воспаленным ветрам,
обреченности рек,
я училась тоске
проливных январей,
золотистым глазам
неизвестных зверей,
незнакомой луне
на чужих небесах
и цветку на скале,
и песку на зубах.
Что ни день, что ни ночь –
за уроком урок,
за печалью печаль,
за ожогом ожог.
Чем сильней обожгло,
тем больней полюби
этот гибельный зной,
этот чахлый люпин,
этот шорох песков,
этот шепот дерев,
что куда-то летят,
от тоски одурев…
Значит, быть по сему,
значит, жребий такой:
в ученицах ходить
до доски гробовой.
***
На Острове Счастливых Мертвецов,
куда мы приплывем, в конце концов,
под небом, полным звезд и тишины, –
ни города, ни мира, ни войны,
а только дождь, и сад, и под окном
промокший куст в свеченье золотом,
и дверь – скрипит о чем-то: не поймешь,
пока плывешь.
А ты еще плывешь…
О, нет счастливей тех островитян!
Всё радость: и душица, и тимьян,
и каждый лист, от солнца золотой…
И каждый мертвый знает, что живой,
еще живей, чем прежде, может быть,
когда всё думал:
плыть или не плыть?,
когда, покинув стылое жилье,
один пустился в плаванье свое.
Давай, плыви! Всего-то ерунда,
совсем чуть-чуть до пункта «никогда»,
до тишины, где мята и чабрец,
где, кто ни есть: пловец или беглец –
увидит сад, колодец – и вздохнет,
и оживет,
а после заживет,
и станут незаметными почти
тот рваный шрам, та дырочка в груди…
***
проснуться нежным августовским утром
у моря Средиземного под боком:
в окно увидеть складчатые горы
с покатыми зелеными плечами
и небо галилейское над ними,
еще не раскаленное донельзя.
итак, проснуться августовским утром,
и вдруг под дых: опять бомбили Киев –
и перестать дышать, и задохнуться,
и превратиться в маленький комочек,
и так, не разжимаясь, день прожить,
в котором словно нет и не бывало
ни облаков растрепанных над морем,
ни гор в окне, ни самого окна,
а ночью, темень слушая, молиться
из вечности пришедшими словами,
чтоб защитил Он крепостью великой,
рукою сильной, мышцею простертой
аллеи в ботаническом, и школу,
и двор наш, райским яблоком пропахший,
и улицы, впадающие в Днепр,
и далее, и выше, и повсюду,
чтоб ни единый волос… ни единый!..
с каштановой прекрасной головы.
***
Ступеньки, крыши, балки, этажи
и душный темный запах нежилого…
Но голос вдруг промолвил:
– Напиши
о тех, кто вышел.
Более – ни слова.
Очнулась: полночь, зеркало, стена
и тень в углу, похожая на птицу.
Так, значит, мне… Так, значит, я должна…
Он – голос, он не может ошибиться.
Плыла и длилась зимняя звезда,
и небо становилось выше, выше.
О тех, кто вышел…
Господи, куда?
Что знаю я о них – о тех, кто вышел,
кто помнил, как молчали этажи
и ветер бил об стену тяжким ставнем,
кто думал: на минутку – не на жизнь,
и двери незакрытыми оставил
в свое жилье.
Теперь там сквозняки
скулят тихонько, дремлют древоточцы…
Нет! Не хочу! Пусть выйдет вопреки:
пусть выйдет так, что вышедший вернется!
Когда-нибудь, не быстро, не вот-вот –
звезда замрет и скатится по крыше,
и тот, кто вышел, все-таки придет
туда, где ждут того, кто взял – и вышел.
Но если нет, что дальше?
Чья вина
цепочки слов сплетала в цепь событий?
А было – мне, и я была должна,
но не смогла, не справилась. Простите.