Ах, Одесса…
Из книги воспоминаний «Записки пресс-секретаря Сохнута»
В 1987 году я уезжал из Одессы в Израиль не просто с чувством «глубокого удовлетворения», как принято было тогда говорить в Союзе, а с ощущением победы. Многие годы одесский КГБ преследовал нашу сионистскую группу – сажали в тюрьму, проводили обыски, тягали на «беседы». Нам запрещали учить и преподавать иврит, который гебисты называли антисоветским языком. Нам запрещали петь в субботу традиционные шаббатние песни – это были антисоветские песни. И нам при каждом случае напоминали: вы никуда отсюда не уедете, забудьте про Израиль – с ударением на последнем слоге. Мы пропускали эти угрозы мимо ушей и продолжали делать свое дело.
И вот настала весна 1987 года, когда вдруг посыпались разрешения. Моей семье его выдали без родителей жены, поэтому мы с женой отказались ехать. Мой куратор из КГБ словил моего тестя на улице и сказал: «Передай Давиду, что перед ним два пути. Или он уедет в Израиль, или загремит в зону годика на три. Пусть выбирает». Этот куратор годами твердил мне, что я сгнию в СССР, и вот теперь он силой выталкивал меня в Израиль – с ударением на последнем слоге.
Из нашей группы я уезжал последним. В еврейском смысле за мной оставалась пустыня: несколько стариков в синагоге. И всё. Я уезжал навсегда, не испытывая к этой стране ничего, кроме ненависти. Встав на трап самолета в Шереметьево, я плюнул на землю и сказал: «Прощай, империя зла». Советскую власть я ненавижу до сих пор. А вот к Одессе отношение изменилось.
Когда-то я очень любил ее и знал, как мало кто в моем поколении. Но натиск одесской гебухи: обыски, 15-суточная экскурсия в тюрьму, которая должна была закончиться длительным сроком, но, к счастью для меня, ограничилась только этими 15 сутками после развернутой «Нативом» на Западе кампании протеста, отбили у меня любовь к Одессе. И я уезжал без малейшего намерения когда-либо вернуться. Не только потому, что это было невозможно для «изменника социалистической Родины», но и потому, что мне нечего было делать и нечего было искать в Одессе. Кроме родных могил на еврейском кладбище.
Кто мог тогда, в декабре 1987 года предположить, что империя зла распадется, возникнет новое, демократическое государство Украина, в котором евреи получат все права и свободы? И разве мог я представить себе даже в самых розовых снах, что через 30 лет, в апреле 2017 года я вернусь в Одессу пресс-секретарем Еврейского агентства Сохнут, читать лекции на семинаре «Израиль изнутри», организованном Сохнутом и «Офек Исраэли»?
– Нам был нужен бывший одессит, давно живущий в Израиле, – сказала мне опытная и мудрая Марина Бен Арье, руководитель представительства Еврейского агентства в Одессе, – его судьбу участники семинара легко смогут примерить на себя.
По словам Марины, еврейская жизнь в Одессе бурлила: «литовская» синагога и Бейт ХАБАД, две общины реформистов, которые чего-то между собой никак не могли поделить, община прогрессивного иудаизма, смысл которого Марина так и не поняла. Активно работали общества «Мигдаль», «Гилель», Израильский культурный центр. И, понятное дело, Сохнут с его ульпанами иврита, летними детскими лагерями и другой разнообразной деятельностью. Еврейская жизнь действительно била тогда в Одессе ключом. Чего я, покидая Одессу, не мог предположить.
Но била как-то странно. Все, с кем я говорил в Одессе, на разные лады и с разными интонациями, повторяли одну и ту же мысль – еврейской общины в городе не существует. Образно, но точно, это сформулировала Марина Бен Арье: «Да, еврейская жизнь в Одессе кипит. Но кипит не в одном большом котле, а во многих маленьких котелках. Которые между собой почти не перемешиваются. Мы, как Сохнут, являющийся в мировом масштабе общим для всех еврейских организаций столом, и в Одессе сотрудничаем со всеми. Что является, к сожалению, почти исключением».
Анна Мисюк, сотрудник Литературного музея Одессы, самый крупный эксперт и знаток истории еврейской Одессы, поделилась со мной интересным наблюдением. Все ожидали – когда советские запреты на еврейскую деятельность будут сняты, евреи будут участвовать главным образом в светских организациях. Почти 70-летний антирелигиозный гнет сделал свое дело, и абсолютное большинство жителей еврейской Одессы были людьми почти полностью ассимилированными. Но выяснилось, что как раз они-то в светские еврейские организации почти не ходят. Всерьез заинтересовавшиеся еврейской культурой начали посещать синагоги, возвращаться к вере отцов. И уезжать.
– Когда человек становится религиозным и соблюдающим заповеди, то ему прямая дорожка в Израиль, в Эрец Исраэль, на Святую землю, – сказала мне Анна. – Поэтому синагоги полны. Но состав прихожан постоянно меняется – они уезжают. А в светских еврейских организациях, хотя состав и стабильный, нет глубокого погружения в еврейскую культуру. Вот и получается, что в Одессе остаются те, у кого глубокого интереса к еврейской духовной жизни нет. Что сказывается на всей еврейской деятельности. Скажем, есть такая у нас организация «Мигдаль». Выпускает ежемесячный, очень хороший журнал. Но его почти никуда не берут. Почему? А потому, что это журнал другой организации. То есть, в Одессе общины единой нет. А что есть? Есть разные еврейские организации, которые не очень хорошо ладят друг с другом.
Анна рассказала о показательной тенденции. В Одессе оставались те, кто знал, что не сможет себя реализовать в Израиле. А это люди в основном 50+, редко за сорок. Поэтому и подход их специфический. Они понимали, что их шансы нормально устроиться в Израиле или Америке – невелики. Но они понимали также, что и в Одессе резкое изменение жизни им не под силу.
Анна преподавала на курсах гидов по еврейской Одессе. Евреев среди ее слушателей не было! Евреи Одессы все в таком возрасте, что о новой карьере экскурсовода им думать не имело смысла. Надо дожить свою жизнь с тем, что есть, что привычно и наработано. Хотя потенциал еврейского туризма в Одессе очень велик – в первую очередь для израильтян, но гидов еврейских нет и не будет. Этот пример – знаковый, точно описывающий общую ситуацию…
Велвл Верховский, глава одесской «Хевра кадиша» («Похоронное братство»): «Таких возможностей, которые сейчас есть у евреев Одессы, никогда раньше, даже до революции, не существовало. Тогда была большая община, но и очень антисемитская власть, ставившая палки в колеса, где только могла. Сегодня власть не антисемитская, поэтому у евреев есть все возможности – и духовные, и материальные. Существуют самые разнообразные еврейские учреждения – хейдер, религиозная и нерелигиозная школы, ешивы, еврейский университет. Есть кошерная еда, два ресторана высокого уровня. Даже деликатесы всякие кошерные появились – конфеты, печенка на Песах. На религиозные мероприятия приходят сотни людей. Да, действительно, как единое целое община не существует. Ну и что в этом плохого? Пусть расцветают все цветы, все направления и все организации! Если они умеют в самом главном находить общий язык, а это зачастую происходит, – ну, так и дай Бог всем здоровьичка…»
Оптимизм Велвла сменился пессимизмом, когда он заговорил о будущем. Молодежи мало, и она уезжает, остаются старики, да и их становится всё меньше. Когда 25 лет назад он начал заниматься «Хевра кадиша», в Одессе было по пять еврейских похорон в день. Сегодня – пять в месяц. И не потому, что стали дольше жить или меньше болеть – община резко сократилась. Часто называют цифру в 30 тысяч человек. По мнению Велвла, на самом деле она намного меньше.
Уровень антисемитизма одесских властей, о котором писал Бабель в начале прошлого века, а я прочувствовал на собственной шкуре в его конце, я проверил, зайдя в штаб-квартиру СБУ Одесской области на улице Еврейской. В свое время здесь располагался областной КГБ, а улица носила, конечно, другое название – социалиста Августа Бебеля. Флаг и вывеска на здании изменились, но внутри всё осталось таким же. Вот она – лестница, по которой меня таскали на «беседы», окна, лепнина на потолке, лампы – те же. Но атмосфера – другая.
В СБУ меня привел мой одесский друг, ультраортодоксальный еврей. У него есть связи в этой конторе, чего раньше в принципе быть у евреев не могло. Мы позвонили в архив, и, выслушав мою просьбу получить свое дело, сотрудница архива любезно согласилась проверить его наличие. Через полчаса она перезвонила мне на мобильный телефон и сказала, что дела нет. Я был готов к такому повороту событий – другой мой одесский приятель, также имеющий связи в СБУ, за несколько часов этого свел меня с другой дамой. И та объяснила, что в начале 90-х годов большая часть так называемых «поднадзорных дел», то есть дел тех, за кем КГБ следил, но не довел до их осуждения, были уничтожены. В моем случае вероятность уничтожения была почти стопроцентной – уехал в Израиль, зачем хранить? Принцип знакомый – нет человека, нет и дела…
С еще одним – то ли принципом, то ли его отрыжкой, я столкнулся в Литературном музее. В его прекрасной экспозиции были представлены литераторы, имевшие даже самое малое отношение к Одессе. Как знаменитые, так и забытые. Но вот двух имен я не увидел – Жаботинского и Бялика. Как в одесском Литмузее не нашлось места Жаботинскому – единственному, кто написал поэму в прозе о Дерибасовской? Как не нашлось места «еврейскому Пушкину» – Хаиму Бялику? На домах, где они жили, горсовет Одессы установил мемориальные доски. А в музее для них места не оказалось. Не потому ли, что именно Жаботинский и Бялик были самыми ненавидимыми советской властью еврейскими писателями? И эта инерция все еще властвует в залах Литмузея Одессы?
Меня все старались уверить, что это не так, что тут речь идет не об антисемитизме, а о лености, недосмотре и пр., и пр. Но это – комментарии. Факт оставался фактом: в Литературном музее Одессы – нынешней, не советской Одессы – о двух гигантах еврейской литературы не было никакого упоминания. Не то, что личного стенда – маленькой фотографии. Не было даже групповой фотографии с их участием. Кстати, здание Литмузея и многие его залы описаны в книге Жаботинского «Пятеро»…
Я не пропадал всё время на семинаре, в музее и СБУ. Два с половиной часа на прогулку по городу выкроить всё же удалось. Я ходил по улицам и переулочкам и вспоминал великие строки: «Печаль моя светла». Вот по этим плиткам из лавы Везувия, которыми когда-то была замощена вся Одесса, я ходил со своим детским садиком гулять к памятнику графу Воронцову («полукупец-полумилорд»). Памятник по-прежнему возвышается на Соборной площади. Вот на этой остановке трамвая мы с трехлетним братом-близнецом решили прокатиться самостоятельно, и влезли в вагон, оставив нашу мать на мостовой. А вот в этом дворе-колодце, известном теперь всем по фильму «Ликвидация», мы с отцом, задрав головы, звали – «Рива, Рива». Я и сейчас постоял, покричал… Эхо подхватило мои крики, вспугнув голубей. Но окно на пятом этаже не отворилось, и бабушка не махнула рукой – «поднимайся, я дома»…
В Щепном переулке ко мне подошел какой-то мужик и, улыбнувшись, спросил: «Ностальгия?» Увидев мой недоуменный взгляд, объяснил: «У меня уже на туристов глаз наметанный, ходят, фотографируют».
Логика была безупречной: снимать покосившиеся, ничем не примечательные домишки может только тот, кому они дороги как память о прошедшей молодости. Тут он меня просчитал точно. Но вот насчет ностальгии мужик ошибся. Я никогда, ни одну секунду не испытывал ее в Израиле. Когда я гулял в Одессе по местам, где родился и вырос, мне было грустно и легко. Но во мне ни на секунду не шевельнулось сожаление, что лучшие тридцать лет жизни я, одессит в третьем поколении, провел не в Одессе, а в других приморских городах – Ришон ле-Ционе, Тель-Авиве. Я несказанно рад тому, что живу в Израиле, что в нем живут мои дети и внуки. И не готов променять его ни на одно другое место в мире. Даже на родную Одессу. В которой, даже несмотря на войну, с точки зрения еврейской общины ничего не изменилось. Разве что она стала намного, намного меньше.