Фильмы смотрят нас
Страсти по «Оскару» отгорели. Все-таки вдогонку и я брошу свои двадцать копеек. На тему, не затронутую в битвах оппонентов. А битвы были.
Мало кто с ходу, да и потом принимал «Грешников» режиссера Райана Куглера, получивших беспрецедентное число номинаций – 16! Такого не было за всю историю «Оскара». Каюсь, лично я тоже не понимала, почему – этот отчасти зомби-хоррор (чего я на дух не переношу), отчасти мюзикл, отчасти драма братьев-близнецов, еще вчера гангстеров, приехавших из бандитского Чикаго на юг Америки, чтобы зажить мирной жизнью. Для начала в ангаре старой лесопилки они открывают паб для черного сообщества, и понеслось!
В момент острых дискуссий о номинантах кто-то из знатоков очень кстати посоветовал: если вы не тащитесь от блюза, вам не надо смотреть «Грешников». Тогда я подумала, что меломаны смотрят какое-то другое кино, и оно мне недоступно. Так что впору пожалеть об этом, а не предъявлять «хороший вкус», как делают некоторые. Да, это далекая от нас/от вас культура, но она много древнее, к примеру, славянской или скандинавской и навсегда укоренена во всех поколениях афроамериканцев.
Ну, и кстати, именно «черная» культура – предтеча многих модерных явлений масскульта на разных языках, хотим мы того или нет.
Одним глотком не проглотить и «Битву за битвой» Пола Т. Андерсона, получившую приз как «Лучший фильм года» и еще несколько значимых наград. Картина очень американская, построенная на сугубо американских реалиях, политических в том числе, что предполагает в зрителе хотя бы знакомство с азами истории Соединенных Штатов, с ролью и местом левой идеи в американском обществе.
Академики обошли протагониста картины, левого активиста в молодости, а потом трогательного отца дочери-тинейджера, в исполнении Лео ди Каприо. Оскар «За лучшую мужскую роль» достался главному актеру «Грешников» – Майклу Б. Джордану.
Но я не об актерах и даже не совсем про кино. Я о другом – о культуре, каковая формирует много чего в человеке и человечестве, и прежде всего ментальность.
Тут в самый раз объяснить название моей колонки. Это не произвольная комбинация из трех слов – фильмы смотрят нас, это социологическая формула, однажды услышанная мной на тусовке культурологов. Она стала моим рабочим инструментом. С тех пор я знаю: если мне непонятен фильм, если я не могу в него погрузиться, чаще всего причина в том, что я не владею кодом той культуры, какую он представляет. Тем не менее, моим фаворитом среди оскаровских номинантов стал фильм Клинта Бентли «Сны поездов», не снискавший ни единой статуэтки.
Это история лесоруба из Айдахо в эпической раме авторского стиля. Двадцатые годы прошлого века, дремучие леса северо-западной Америки, строительство первых железных дорог, лесоповал, где тяжело трудится герой фильма Роберт в первобытных, по сути, условиях, – никакой автоматики, только топор и пила. В случае гибели на этом сверхопасном производстве памятником ему станут его же ботинки, прибитые к стволу дерева.
Однако режиссер супротив ожиданий развертывает на экране не социальную, но экзистенциальную драму. Роберт (Джоэл Эдгертон) теряет семью, погибшую в лесном пожаре, уходит от мира, живет на пепелище сгоревшего дома, становится едва ли не бомжом. Проходят десятки лет, и однажды отшельник попадает в город, будто на другую планету. В огромных витринах на экранах цветных телевизоров экспонируются портреты астронавтов. Зазывалы предлагают прокатиться на биплане всего за три бакса. И он соглашается! С высоты полета он видит родной штат. Подобно притоку, Айдахо вливается в реку необъятного земного простора. Роберт, первопроходец этих мест, всего лишь частица бэкграунда, на котором держится культурный слой нового мира.
Вольно же было академикам «Оскара» не заметить работу такой глубины. Судьба лесоруба Роберта и многих других, чьи ботинки прибиты на стволы деревьев, – вот цена американской мечты.
В пересказе я невольно социологизирую «Сны поездов», хотя картина легла мне на душу именно своей стилистикой, очень близкой русскому медитативному кино и русскому нарративу, не знающему ни берегов, ни правил жанра. Сюжет про лесоруба времен американской индустриализации столь же принадлежит истории Америки, сколь всему культурному миру.
Бывают, однако, парадоксальные кейсы, когда культурный код не работает. Самым спорным «Оскаром» среди русскоязычного ФБ-сообщества оказался документальный фильм датско-чешского производства «Мистер Никто против Путина», смонтированный из актуального российского материала, снятого учителем-организатором и видеографом Павлом Таланкиным в одной из школ Карабаша – уральского городка, печально знаменитого токсичным медеплавильным производством. Русскоязычных хейтеров этого опуса, видимо, больших эстетов, особенно раздражает отсутствие в нем «художества». Мол, фильм не тянет на художественное произведение. Американские киноакадемики купились на его актуальную повестку, да и вообще он спекулятивно ориентирован на западного зрителя. Таков вердикт плюс глухое раздражение против самого «мистера Нободи», как зашифровал себя Таланкин. У меня есть версия о скрытых причинах «глухого раздражения», но я обойду их стороной, дабы не увязнуть в околичностях.
В картине, фиксирующей учебный процесс, в том числе «разговоры о важном», ставшие с некоторых пор едва ли не главной его составляющей, нет жирно прописанных деталей, педалированных акцентов, восклицательных знаков, – иными словами, нет манипулятивных приемов, безотказно действующих на зрителя. Критики упускают из вида, что смотрят те же кадры, что и чиновники городского отдела просвещения, по чьему заказу они снимаются – как отчет о проделанной работе по промыванию детских мозгов. Авторы фильма (сорежиссеры Дэвид Боренштейн и Павел Таланкин) делают ставку на то, что «уроки о важном», попав в иной контекст, в зону восприятия зрелых ответственных людей, прозвучат как сигнал бедствия, которому подвергнуто нынешнее поколение, пока еще сидящее за партой.
Есть зрители, адекватно прочитавшие месседж фильма и его поддержавшие. Но немало и тех, кто не понимает общественной значимости проекта, зато находит повод уличить фильм в постановочных эпизодах, в использовании съемок в корыстных целях, в небрежении правами детей и пр. То есть главное – содержание фильма – самодеятельными критиками не считывается.
Лично меня такого рода «многомыслие» не радует, а пугает. Это не тот случай, который объясняется банальностью типа «о вкусах не спорят». Тут ставки другого масштаба: речь идет о воспитании «нового человека», о формировании мировоззрения школьников в духе «традиционных ценностей» и патриотизма в его пропагандистском толковании. Речь – о новом поколении, то есть о будущем России. Очевидное отсутствие консенсуса по этому поводу проявилось в словесных баталиях вокруг конкретного «Оскара» для конкретного фильма.
Тут дело не в культурном коде, а в отсутствии эмпатии, в неумении отделять зерна от плевел, в бессознательном желании увидеть эффектное зрелище. Наконец, в невнятности базовых ценностей, осознанное присутствие которых спонтанно вырабатывает чувствительность к любой попытке покушения на них.
На зрительскую оптику влияет – и сильно – массовая культура в разных ее ипостасях, чье засилье заметно сказалось на кинематографе, на зрительских предпочтениях.
В каждой культуре есть артефакты, которые не одолеть с ходу, кавалерийским наскоком – без гуманитарных знаний ни понять, ни оценить. Буквально на днях в Москве прошла церемония «Ники» – первой национальной кинопремии, учрежденной в 80-х гг. прошлого века. Академики «Ники» отдали Приз за лучший фильм (и еще три значимых приза) мифопоэтическому блокбастеру «Ветер». Режиссер Сергей Члиянц снял его по сценарию покойных Петра Луцика и Алексея Саморядова, датированному концом 90-х. Тандем был знаменит, за их скриптами стояла очередь режиссеров. Рефлексия национальных архетипов, погружение в хтонические глубины русской жизни, мощные персонажи, крутые фактуры, – родная сценарная литература ничего похожего не знала или прочно забыла.
«Ветер» аккумулирует фирменную поэтику авторов. Режиссер строит фантастическую по красоте и по смыслам образную структуру в черно-белом изображении, от которого не оторваться. Я не берусь прогнозировать реакции зрителей, далеких от русского культурного ареала. Непонятки неизбежны. Да и отечественный зритель, подсаженный на сказки и фэнтези, на киношку попроще, будет сильно озадачен таким фильмом. «Ветер» ворвался в условно-сказочный мир нашего декоративного кинематографа, как Тунгусский метеорит. Весомо, грубо, зримо.
Другой фаворит «Ники» – «Лермонтов» Бакура Бакурадзе, удостоенный престижного приза «За режиссуру», работает в его излюбленном стиле поэтического минимализма. Он хронометрирует последний день поэта накануне дуэли. День будничный, серый, неуютный. Фатум ведет поэта к роковому часу и чуда спасения не случается.
Те, кто учился в русскоязычной школе, знают этот биографический сюжет, но далеко не все из них оценят виртуозную режиссуру, в которой, кстати, нет ни единого зрительского манка. И, напротив, можно не знать, что Лермонтов – великий русский поэт, но очароваться стилем автора-рассказчика. Однако международные дистрибьюторы вряд ли рискнут выпускать этот артхаус на широкий экран. Такое кино требует квалифицированного зрителя и специализированных кинотеатров.
Я не в курсе прокатной судьбы фильмов Надава Лапида – израильского режиссера, снискавшего славу на европейских фестивалях. Его «Синонимы» получили «Золотого медведя» на Берлинале-21, но в актуальном репертуаре израильских кинотеатров я не нашла его фильмов. Скорей всего, их надо искать в синематеках, где самое место артхаусу.
К слову сказать, советская идеология не признавала существование масскульта в наших Палестинах. Масскульт считался побочным продуктом загнивающего капитализма. В реальности же попса процветала, но называлась народным искусством. Такого рода лукавство сильно путало карты и обедняло понятийный словарь критики. На исходе оттепели пробилось сквозь цензуру понятие «авторское кино», зато «артхаус» вплоть до перестройки довольствовался эвфемизмом «трудный фильм». Ширнармассы никогда не жаловали «трудные фильмы», предпочитая масскульт, дурновкусный в том числе. Универсальный ответ находим у Бертольда Брехта: «“Дурной вкус” масс коренится в реальности гораздо глубже, чем “хороший вкус” интеллектуалов».
.