Попутчица
Рассказам о дорожных призраках, о демонах шоссеек, о тех, кто ловит людей в пути, нет числа. Их столько, что впору всерьез поверить, что нечто подобное существует, не могут сотни лет просто так болтать на пустом месте. На нашей дороге, на той, по которой я езжу из поселения в город на работу каждый день, своего призрака нет. Официально нет. Но всегда можно его придумать, правда?
Первую заметку о ней в ЖЖ я увидела в 2006-м. Или в 2005-м? Нет, точно летом 2006-го, незадолго до Второй Ливанской. Запись была краткой и сумбурной. «Берегитесь высокой, стройной, бледной девушки в кисуе[1] с маками, которая пытается поймать машину в южную сторону на перекрестке Гуш-Эцион в ночные часы. Еще важная примета: у нее черные дыры вместо глаз! Это опасный призрак. Не останавливайтесь рядом с ней и ни в коем случае не открывайте окон и не заговаривайте с ней! Она вас точно подведет под лобовое столкновение!» Я пожала плечами, подумав, что страшилку можно было придумать и повеселее. Потом началась война, и о призраке с шестидесятой дороги я напрочь забыла.
Шестидесятое шоссе – дорога сугубо неполиткорректная, отвратительно забитая всяким транспортом с желтыми и зелеными номерами и с разнообразной наглядной агитацией на задних стеклах. Один прилепит каллиграфическую надпись «меч Аллаха», другой цитату из «Теилим»[2], третий ограничится кратким предупреждением «неопытный водитель» или «ребенок в машине». Мы с Моти договорились ничего на стекла не лепить, чтобы не провоцировать любителей кидаться камнями с обочины.
В общем-то, шестидесятая дорога – это более или менее путь праотцов, он начинается в Беэр-Шеве и тянется до Нацерета, в основном, за пределами пресловутой зеленой черты, мимо свежих поселений на месте древних городов. Иногда по этой дороге стреляют, иногда швыряют булыжники, и вечно бесстрастно взирают на происходящее могучие бело-желтые валуны и высокие, слегка кривоватые от порывов горного ветра сосны.
Дорогу на моей памяти расширяли и усовершенствовали дважды. Всякий раз арабские водилы из Хеврона, Дуры, Халхуля, Сеира и Банинаим твердили, что вот теперь мы разделимся. Евреи-де будут рулить по своей новой дороге, а нам оставят старую. И всякий раз не получалось, по разным причинам, то начнется война, то из-за серии терактов перекроют старое шоссе. В любом случае дорога всегда запружена. Но это неважно. Предположим, вы выехали из Кирьят-Арбы и направляетесь в Иерусалим. Промахнули поворот на тридцать пятую дорогу, которая спускается в центр к Кирьят-Гату, проехали мимо деревни Бейт-Омер, где проклятый «арабский пятак», вечный источник пробок, потому что там от заправки уходит по верхам, по холмам дорога в деревню Цуриф, куда я никому ездить не рекомендую; с левой стороны у вас остался древний лепрозорий, а сразу за лепрозорием – оживленный перекресток Гуш-Эцион, который все зовут просто цомет[3] Гуш. Туда со всего анклава съезжаются в супермаркет, в аптеку, в кафешки. Периодически случаются неприятности вроде одиночных терактов, место больно приметное. Вот там, согласно рассказчикам, которым я нисколько не доверяю, ловила попутки девушка-призрак с ямами вместо глаз.
О призраке я много лет не думала, а по шестидесятке ездила каждый день, и возвращалась обычно затемно, придумывая себе работу, даже если ее как таковой не было, потому что, во-первых, ненавижу пробки, а во-вторых, не очень торопилась домой. Впрочем, наши семейные склоки никого не касаются. И вот как-то раз я совсем припозднилась, увлекшись занимательной монографией о природе зла, которую мне хотелось увязать со своей новой статьей.
На перекрестке Гуш, на тремпиаде[4], стояла очень высокая, тонкая девушка в белом платье, ярком кисуе, расписанном маками, и в огромных солнцезащитных очках. Я притормозила, повинуясь неписаному закону: «Еврей еврея на тремпиаде не бросает», особенно по ночам. Подумалось еще: «Зачем ей темные очки, ночью-то?» Только когда я стала спускать окно, чтобы заговорить с девушкой, разглядела, что не темные очки это вовсе – а дыры вместо глаз.
Тут я уже стекло быстро подняла и нажала на газ. Ехала мимо Эль-Аруба и орала, как чокнутая. Страшно очень, когда глаз нет, а дыры явно на тебя смотрят, в упор. Около поворота на тридцать пятую я даже остановилась у обочины, глотнула кофе из термоса, перевела дыхание.
Рядом тут же притормозил армейский джип, оттуда высунулся парнюга и прокричал:
– Все нормально?!
– Нормально, – ответила я ему, – не волнуйся, камнеметателей у кладбища в Эль-Арубе нет, верно, спать пошли.
Недели через две мы с Моти «шабатили»[5] одни. Тихий дом в последнее время стал для нас с мужем триггером. Стоило не разойтись по разным углам, а попытаться устроить семейный ужин на двоих, трапеза моментально выливалась в семейный ужас. В этот раз ссора возникла из моего замечания о том, что я так и не видела Эльбруса, хотя мой муж вырос недалеко от тех мест. Моти выхватил из рагу ложку, швырнул ее через стол и прокричал, что суп традиционно недосолен, потом перешел к тому, что в углах грязь, что я на него вообще внимания не обращаю с тех пор, как дети выросли, и так далее, всё как обычно. Когда я предложила не орать и разойтись по своим комнатам, муж заявил, что я манипулирую и строю из себя жертву.
Не знаю, почему это случилось именно в тот вечер, но ослабевшая струна обиды у меня в душе вдруг натянулась вовсю – и лопнула. Я даже дверью не хлопнула, выходя из дома. Моти, услышав взрыкнувший мотор, недоуменно крикнул:
– А ты куда?
Я не ответила.
Шестидесятая дорога была пуста и пасторальна в свете фонарей. У фонарей кружилась мошка, изредка прямо перед носом машины промахивали совы и кажаны, в одном месте дорогу перебежала мелкая грязно-серая лиса, где-то подавала голос полосатая гиена. Дорога у обочины поблескивала темно-красными отсветами и слегка искрила. Ночами в этих местах мне всегда вспоминался Лермонтов – «сквозь туман кремнистый путь блестит». Доехав до Гуша, я немного успокоилась, развернулась на кругу и направилась домой.
На тремпиаде маячила высокая тонкая фигура девушки в кисуе и больших черных очках. Я вздрогнула и нажала на газ. Призрак остался позади. Вдруг в районе старого лепрозория у Эль-Аруба фары выхватили ту же фигуру, призывно размахивающую руками прямо посреди дороги. Я зажмурилась. В ушах у меня визжал Моти: «Если ты, тупая курица, сбила человека, я за тебя впрягаться не буду!!» И я остановилась. Белая, почти прозрачная рука постучала в окно машины. Я подумала, что всё равно уже, и разблокировала дверцу. В салон проник сладковатый тошнотворный запах гниения. Я решила вести себя с этим чудовищем так, будто это обычный человек.
– Куда вам? – спросила я, натягивая улыбку.
– Мне всё равно куда, – неожиданно ответила девушка, – до ближайшей заправки.
Я осторожно покосилась в зеркало: может, на ней темные очки все-таки? Да нет, точно дыры.
– Поехали, – сказала я, – музыка не помешает?
Призрачная попутчица не ответила.
Салон заполнил голос Армстронга, прославляющий простой и прекрасный мир.
– Меня зовут Эта, – неожиданно сказала пассажирка.
– Эти? – уточнила я.
– Да нет, именно Эта, – сухо хихикнула девушка. – Эти я была раньше. Мы с тобой похожи, знаешь? Я тоже любила ездить в одиночестве по шестидесятой дороге, чтобы развеять раздражение и разогнать обиду. А потом в окно прилетел случайный камень, именно здесь, в районе Эль-Аруба. Ты не бойся, я никого не трогаю. Ну, почти… Тебя точно не трону. Притормозишь у заправки. И осторожно на дорогах.
– Заправка закрыта, – глупо сказала я, – шабат.
Эта расхохоталась, и смех ее раскатился по машине холодными мелкими градинами.
– Осторожно, – повторила девушка-призрак, когда я остановилась у приглушенно мерцающего желтого знака заправки. – А чтобы помочь тебе с мужем не собачиться по пустякам, я подарочек оставлю.
Эта размотала яркий кисуй. Я зажмурилась, ожидая увидеть голый череп или гниющую плоть, но под кисуем был еще один платочек, скромненький, белый в красную точечку. Девушка-призрак ловко завязала на платке с маками четыре узла.
– Первый – напоминание. Второй – мелкая неприятность. Третий – серьезное предупреждение. О четвертом говорить не стану, думай сама.
– Отказаться можно? – спросила я.
– Не-а! – весело ответила Эта.
Когда я вошла в дом, Моти уже спал. Кисуй я спрятала в ящик трюмо и обещала себе две вещи: не думать о нем и не грызться с Моти.
Не думать получалось плохо. Всякий раз, когда мне хотелось накинуться на Моти с претензиями или отпустить колкое замечание в ответ на его неуместный наезд, перед глазами возникали пальцы Эты, полупрозрачные в мертвенном свете фонарей, и пальцы эти ловко вязали узлы на платке с маками. Моти, к чести его сказать, немного притих и орал в доме меньше. Правда, стал засиживаться в офисе, но мне его задержки были даже приятны. Не в том дело, что я окончательно разлюбила Моти, это давно уже была не любовь, а прочная, хорошая такая привычка. Но пока мужа не было, можно было нафантазировать себе, что у нас всё хорошо, что мигнет, качнется лампа на крыльце, зашарудит ключ, и в дом ввалится Моти с какой-нибудь коробкой мармеладок или с букетом лютиков.
Зима в тот год выдалась дождливая и ветреная. Возвращаясь домой в темноте в четверг, я смотрела, как осатанело работают «дворники», тщетно пытаясь смахнуть со стекла капли дождя, да какие там капли – быстрые, спорые ручейки. Фонари на шестидесятой проглядывали сквозь косые струи ливня, точно бледно-желтые глаза притаившихся в тумане чудищ. В голову мне пришла нелепая фраза: в вади и виноградниках у шоссейки появилась небольшая пока, но быстро увеличивающаяся популяция туманных драконов. Я сделала радио погромче, как раз передавали прогноз погоды. С завтрашнего дня ожидалось потепление, все выходные будет солнечно. Дикторша радостно говорила, что Негев цветет и самое время собираться на прогулку на юг, любоваться анемонами, лютиками, маками, тюльпанами, ирисами.
Моти в тот день вернулся домой раньше меня и пребывал в благостном настроении.
– Я хлебный суп с изюмом сварил на ужин, – сообщил он, – твой любимый.
– А я сейчас салат накрошу, с помидорками «тамар» и базиликом, – обрадовалась я.
Телевизор в салоне напоминал о прекрасной завтрашней погоде и фестивале «Даром адом»[6].
– Помнишь, как двадцать лет назад на этом самом фестивале мы заехали на страусиную ферму, и там смешной такой страусенок бегал за тобой вдоль всей изгороди, а на прощание клюнул, когда ты его кормила зернами?
– Мы еще там кофе заказали в фундаке[7], и нам никак не могли принести. Ты даже ругаться собрался, а я тебя отговаривала, – поддержала я, – смешнее всего, что и кофе оказался вполне невкусный.
Моти покрутил головой, заулыбался – и показался совсем прежним, забавным и добрым. Я набралась духу:
– А поехали завтра на юг цветы смотреть?
– А чего не поехать, – с готовностью согласился муж, – только условие: не будить меня раньше восьми утра.
Приключения начались почти сразу. На тридцать пятой дороге, за Бейт Джубрином, раскинулась огромная, красочная поляна анемонов или, как у нас их чаще называют, каланийот. Я подпрыгнула на сиденье, проглотила жвачку и возопила:
– Моти, Моти, смотри, какая прелесть! Я просто обязана их сфотографировать!
– И сфотографируешь, – благодушно согласился Моти, – сейчас повернем, запаркуемся где-нибудь…
Он уверенно свернул на проселок, проехал метров двести – и ухнул колесом в не замеченную им глубокую лужу. Машина крякнула, накренилась на левый бок и натужно заурчала. Муж активно заругался:
– Тебе лишь бы цветочки, а тут видишь, какое болото развезло! Вылезай теперь! Жди!!
Я поспешно выбралась из машины, окунув светлую кроссовку в коричневую жижу, скрипнула зубами, сдержалась, чтобы не разораться, и пошла по молодой траве к злополучной поляне. Тем временем к Моти подошли трое мужиков из припаркованных поблизости автомобилей и принялись давать советы.
– Сдай немного назад, выкрути руль вправо, и выедешь, – говорил один, с чубчиком, в темных очках.
– Ты что, дефективный! – оборвал его плотный бритоголовый тип. – Так он еще больше застрянет! Ему, наоборот, нужно вперед слегка просунуться…
– Слышь, дружище, ты стой смирно, ничего не делай пока, – посоветовал третий участник стихийного совещания.
Всё это я наблюдала с поляны. Вокруг меня бродили улыбающиеся люди, бегали дети, качали головками радостные каланийот. Я отвернулась от спорщиков и стала фотографировать цветы, в конце концов, мы за этим сюда приехали. Мужики пошумели, помахали руками и разошлись, ничего не решив. Моти закипал. Я напряглась: сейчас начнет звать меня на помощь, туманно объяснять, что именно нужно делать, и бранить за криворукость.
На мое счастье, со стороны военной базы припылил тяжелый джип. Из него вылез крепкий офицер, зацепил нашу злосчастную тачку на буксир, дернул хорошенько – и вызволил.
– Садись иди! – позвал меня муж.
Я умостилась на переднем сиденье и стала ждать продолжения скандала.
– На фестиваль не поедем, – заявил Моти, – поздно уже.
– Ну чего поздно, – заныла я, – половина десятого всего.
– А я сказал – никуда не поедем! Домой!!
– Хорошо, домой, – согласилась я, про себя решив, что дома тут же пересяду в свою машину и поеду куда-нибудь проветриться, а он пусть психует в одиночестве, если ему это доставляет удовольствие.
Дома муж погрузился в кресло и включил новости. Я выпила кофе и засобиралась на прогулку.
– Не нагулялась? – заворчал Моти. – Тебе бы только бензин жечь, а потом – ой, ай, у нас в банке минус, да доложи денег на мой счет…
– Иди на фиг! – не выдержала я. – Сколько можно на мне свое настроение срывать?
– А вот пойду! – завелся с пол-оборота Моти. – Ксюха вчера звонила, говорила, что скучает, в гости звала. Я вообще могу уехать к ней в Киев и там остаться.
– Ты мне этой Ксюхой уже пятнадцать лет мозги компостируешь! – заорала я. – Дело было за царя Панька, нормальные люди давно бы забыли.
– А вот она нет, она нет!! – распалялся муж. – Наверное, потому, что она меня и вправду любит, в отличие от тебя! Ты вообще новости слушаешь? Там вот-вот война начнется! Мне так жалко, что она в Киеве окажется, под бомбами, а ты здесь, в безопасности!
– Ненавижу… – прошипела я, – баб твоих и тебя, когда ты себя так ведешь…
Я заскочила на минутку в спальню, вытащить из ящика сигареты. Вообще-то я уже много лет не курю, но одну пачку всегда держу про запас, на случай, если кто-нибудь вот так взбесит и нужно будет срочно успокоиться. Проклятая пачка никак не находилась, я выдвигала один ящик за другим, понятия не имею, куда могла ее сунуть. Внезапно рука моя наткнулась на кисуй с маками – и тут же в палец вонзилась неведомо откуда взявшаяся пчела. «Предупрежжждение», – прожужжала она.
Я мысленно проворчала, что речь шла не о предупреждении, а о напоминании, всё же разные слова. Напоминание обычно меньше завязано на физических ощущениях.
Война в Украине началась в следующий четверг. Я старалась задерживаться на работе, копаться в бумажках и не нарываться на скверное настроение Моти. Бумажки меня успокаивают. Иногда мне кажется, что я обработанная, улучшенная до способности выжить в человеческом обществе реинкарнация Акакия Акакиевича.
Тем временем неотвратимо приближалась пасхальная уборка. Слева от двери вспыхнул куст белых роз, ароматных, торжественных, словно каравеллы, с едва заметными розоватыми прожилками на лепестках. Под бельевыми веревками в глубине двора притаился неумирающий каперс. Моти атаковал его с тяпкой раз по пять или семь за год, но всякую весну упрямый каперс раскидывал свои колючие отростки ровно в том же месте, словно издевался. У калитки вырос палестинский арум, любимец мой, черно-фиолетовый красавец с бутоном такой же формы, как бутон каллы.
В выходной я вышла проверить виноградник, посмотреть на завязи. Виноградник обещал обычный щедрый урожай к августу. За оградой, на ничейной земле, примостился куст фиолетовых роз. Я аккуратно срезала несколько цветов и поставила дома в вазу с отколотым ушком. Моти мне каждый год собирается подарить новую – и всё время как-то забывает. Муж нарисовался в дверях спальни, сложил газету, нахмурился.
– Цветы ты принесла, а об уборке, видно, забыла?
– Ничего не забыла, – сдержалась я, – сейчас как раз начинаю. Можешь помочь, если хочешь.
– Мне на работу надо бы, – попытался увильнуть Моти.
– Надо так надо. Только сперва посмотри, что там с бачком в маленьком туалете, вроде сломался.
Я пошла вытирать пыль и перетряхивать книги в библиотеке. Делаю это каждый год, не потому что испытываю суеверный страх перед хамецом[8] (квасным) накануне недели Песаха и пытаюсь избавиться от каждой крошки галеты или пряника, случайно застрявшей между страницами, – а скорее как медитацию. Перебираешь книги, проводишь пальцем по страницам, вытираешь переплеты, проходишься влажной тряпочкой по полкам – и успокаиваешься. Я стояла на стремянке, держа в руках «Безобразную герцогиню Маргариту Маульташ», когда из туалета донесся вопль:
– Потек! Этот проклятый бачок потек!! И именно в тот день, когда у меня горит важная сделка!!! Потому что у тебя всегда всё не вовремя, потому что ты элементарно не следишь за порядком… Всё! Маленьким туалетом пользоваться нельзя! Или я сейчас буду заниматься прокладками вместо того, чтобы ехать в мисрад[9]!! И не жалуйся потом, что денег недосчиталась!!!
Черт меня дернул заикнуться об этом бачке, потерпела бы несколько дней, и вправду есть большой туалет. Моти продолжал бушевать, я стоически молчала. Не было у меня никакого настроения с ним ссориться. Я вернула на полку Фейхтвангера и зацепила Генриха Манна – «Учителя Гнуса», который прикорнул рядом. И вспомнила, как я впервые читала эту повесть много лет назад, перед летними каникулами или в первые дни каникул. У мамы как раз сломалась стиральная машинка, и покупка новой угрожала деньгам, отложенным на отпуск в Грузии. Мама рыдала, а папа беспомощно ходил вокруг нее, поднося то кофе, то шоколадку, то просто доброе слово. Стиралку в итоге удалось починить и в отпуск поехали. Я навсегда запомнила, как трогательно папа жалел маму.
И тут меня снова кольнуло: давно уже Моти не гладил меня по голове, не называл маленькой, только «маленькой капризной девочкой», если не «истеричкой». Дело еще, наверное, в том, что мама всегда была красивая и трогательная, а я обычная, никак не дама, тетка. Муж тем временем продолжал пыхтеть, понемногу гася свое раздражение.
– Ладно, я поехал на работу, – заявил он наконец.
В этот момент мне бы сказать «Хорошего дня» или промолчать, но я умудрилась ляпнуть:
– Лети, кондор. Почувствуй себя свободным от постылого быта.
Моти, понятно, тут же завелся, разбил свой телефон в запале, орал, что разведется со мной завтра же. А у меня перед глазами стояла всё та же картина: папа сидит на корточках перед плачущей в кресле мамой, и мама подогнула под себя ноги, как девочка, и коленки у нее трогательно-острые, словно у подростка.
– Хоть сегодня разводись, – бросила я, – надоело.
Я поехала на Мицпе[10] Люцифер, есть такое место в Иудейских горах, перед спуском с перевала в Негев. На самом деле смотровых площадки две: одна названа по имени Авраама, другая – по имени Люцифера. Связаны обе с гибелью Содома. С того места, где стоял Авраам, по идее, видно Мертвое море, и, следовательно, он должен был наблюдать гибель Содома и Гоморры, но праведник не хотел видеть катастрофу, поэтому волшебным образом пятки его на какое-то время погрузились глубоко в камень, и не увидел Авраам адского пламени, пожирающего города. На том месте сохранился камень со следами ног Авраама. Он заботливо обнесен оградкой, вокруг камня этого в незапамятные времена арабы возвели мечеть, которая сейчас заброшена.
А смотровая площадка Люцифера – на краю леса, где сосны наклонены в сторону пустыни, потому что в ту сторону дуют ветры. С этого места за содомской катастрофой наблюдал шайтан. Но как же он наблюдал, если оттуда Мертвого моря не видно, его скрывают холмы? Рассказывают, что нечистый был в таком восторге от того, что заставил милосердного Бога прибегнуть к жестокому наказанию, что прыгал выше гор от радости.
Я уезжала так поспешно, что не захватила спрей от астмы. Приступы у меня бывают редко, семейный врач уверяет, что на нервной почве. Обычно я таскаю спрей в сумке, на всякий случай, но именно в этот раз забыла. Меня накрыло, слава богу, не в дороге, а на пустынной смотровой площадке. Там для удобства публики установили пару простых лавочек и беседку. Я уселась на одну из лавок и смотрела вниз на рыжеватые холмы, покрытые сизой папахой легкой дымки. За холмами притаилось нелюбимое мной Мертвое море, прекрасное, но нелюбимое. Я вспомнила, как заходила в его тягучую, всегда теплую воду, и как меня накрывал страх, когда я понимала, что не могу привычно, с легкостью оттолкнуться ногами от дна и поплыть. Страх зарождался колким комком в животе, разрастался и перекатывался под горло, перекрывая дыхание.
Так у меня случается: сидишь спокойно или гуляешь – и вдруг не можешь глубоко вздохнуть, начинаешь пыхтеть, как старый одышливый бульдог, а в самых тяжелых случаях слышишь, как сумасшедше бьется в уши пульс. В этот раз случай был не критичный, я надеялась быстро продышаться, главное – не думать о вязкой воде Мертвячки, об орущем на высоких нотах Моти, а представить себе: залив Акабы на рассвете, прохладная, всегда девятнадцать градусов, прозрачная вода, которая не выталкивает тебя с раздражением наружу, а мягко обнимает. Представить себе, как я вхожу в Красное море около семи утра, легко отталкиваюсь – и плыву до буйков по гладкой, покорной воде. Понемногу меня начало отпускать, ноздри щекотал успокаивающий аромат хвои. Тут за спиной зашуршал гравий.
– Кофе хочешь? – спросил без предисловий невысокий мужичок в кове тембель[11], так называют у нас простую панаму кибуцника без козырька. – Настоящий, бедуинский?
Я с подозрением оглядела незнакомца – на араба он не похож, наверняка кофе его бедуинским назван из щегольства, а так в лучшем случае обычный боц[12]. С другой стороны, кофе всегда кстати.
Кова тембель смотрел на меня, выжидательно подняв брови, термос и чашечку держал наготове.
– Буду кофе, конечно, спасибо, – решила я.
Кофе в пластиковой чашечке от термоса был обычный, без острого привкуса кардамона, свойственного настоящему бедуинскому кофе, а вот немного корицы туда, похоже, добавили, но это уже совсем другой рецепт.
– Красиво, правда? – заметил хозяин термоса, кивнув на гряду холмов.
– Еще как красиво, – согласилась я, – любимое мое место. Спасибо за кофе, очень вкусный.
Незнакомец усмехнулся, будто оценив мое вежливое лукавство, аккуратно прикрутил на место чашечку термоса, кивнул и пошел к дороге, где был запаркован его джип. Я поглядела ему вслед и вдруг заметила, что из-под подвернутых, не по сезону, брюк выглядывают не банальные волосатые лодыжки, а натуральные птичьи лапы, больше всего похожие на петушиные, как он только умудрился шпоры в кроссовки пристроить…
В глазах туман после приступа, вот и мерещится всякое, – решила я.
По дороге домой у меня разболелся живот, и в глазах замелькали противные мушки. Я, тем не менее, твердо решила доехать до дому и забиться в спальню, а потом уже, если не станет легче, потащусь в ночную клинику, она у нас близко. Я вцепилась в руль и ползла по обочине, ругательски ругая странного незнакомца и его чертов кофе. Не заметила, как проехала на красный на перекрестке у поселения. После этого я два дня еле волочила ноги, Моти отпаивал меня йогуртом и жидким бульончиком, ворча, что бабы все дуры. Когда пришел штраф за светофор, он даже не сильно ругался, только рукой махнул:
– Капарат авонот[13].
На платке осталась только два узла. «Быстро рассасываются», – горестно подумала я.
Лето выдалось жаркое и тихое. Нигде поблизости не стреляли. Розы, и лимонные, и фиолетовые, и белые, отцвели. Демоны зноя брали свое. В полдень поля пустели, и дорога сонно рокотала, пропуская грузовики на юг, к Негеву и на север, в Иерусалим. Приближался мой двухнедельный отпуск, если добавить к нему неиспользованные больничные, получалось три недели, последние две недели июля и неделя августа. Я радовалась, что в этом году «отхватила» самое козырное время. Рано радовалась, на самом деле, потому что билеты в Грецию или в Будапешт мы заранее не купили, гостиницу не заказали, очень долго «раскачивались», и когда проверили цены, выяснили, что ни о какой поездке в Европу этим летом речи идти не может.
– Ничего, – утешал меня Моти, – в Израиле тоже можно прекрасно отдохнуть. Не переживай, я завтра же проверю выгодные пакеты в Эйлате.
– Не хочу Эйлат, – заныла я, – там сейчас под пятьдесят градусов, давай лучше Галилею или Голаны. В Хайфу можем заехать, кстати.
– На север так на север, – легко согласился муж, – в ближайшие дни организую, у меня сейчас есть время, а ты работай спокойно, всё будет тип-топ.
И знала ведь я своего ненаглядного, но как-то закрутилась и не проверила, выполнил ли он обещанное.
В первый день отпуска я устроилась во дворе на качелях с кружкой кофе и наблюдала за шмелем, кружившим у зеленой беседки у входа в виноградник. Моти вышел из дома со своей кружкой и уселся рядом.
– Мы неделю хотели провести на севере, правда? – начал он.
– Ну… – замялась я.
– В общем, я был очень занят в последнее время и как-то забыл заказать циммеры[14]. И потом, кто мог подумать, что это так дорого…
– И что ты в итоге заказал? – не выдержала я.
– Ничего, – пожал плечами муж, – я подумал, лучше дома остаться, чем такие деньжищи платить. Смотри, как у нас во дворе хорошо. Виноград вот-вот поспеет. А в Хайфу можно и одним днем съездить.
– Вот почему у нас всегда так?! – не выдержала я. – Люди полетели в Будапешт или на Кипр, отдохнут, наберутся впечатлений… Я же тебя не просила о двух неделях в Таиланде или о круизе в Норвегию. Просили тебя организовать несчастный циммер где-нибудь в кибуце на Голанах, получается, и этого мне не полагается?!
– Ты можешь лидхот сипуким[15]?! – взорвался муж. – Ну, не получается сейчас, я тебе обещаю, на осенние праздники сделаю всё возможное…
– Я уже слетала в Прагу в прошлом году зимой, – огрызнулась я, – тоже шла речь о том, чтобы потерпеть до лета, а уж там…
– Раньше вообще только миллионеры путешествовали, а теперь все летают туда-сюда, но скоро жирные времена окончатся!.. – Моти понесло.
В таких случаях я обычно тоже завожусь и получается грандиозный скандал, но в этот раз я вдруг подумала об оставшихся двух узлах на кисуе с маками и сказала:
– Ну и ладно. Я что-нибудь придумаю.
Придумка была неоригинальная: найти в сарае старую палатку и спальник, загрузить всё это добро в багажник и снять место на каком-нибудь хане[16] на севере же. А Моти пусть остается дома и практикуется в дхият сипуким. Я направилась в сарай и стала шарудить там вещами, как можно громче: во-первых, чтобы спугнуть гадюку, если она случайно нас навестила, во-вторых, чтобы не слышать словесного поноса моего драгоценного мужа.
Не так легко, однако, отделаться от Моти, если уж он решил поссориться. Муж стал у дверей сарая, повысил голос и продолжил свои безумные речи об избалованных миллениалах, о неумении в чем-либо себе отказывать, о том, что, видимо, нам пора развестись.
– Еще как пора! – пропыхтела я, вытаскивая из-под груды хлама двухместную палатку. – Только отвянь от меня сейчас, дай спокий.
– Ну хорошо, хорошо! Будут тебе выходные на севере, уикэнд, прямо на этой неделе! – проорал Моти и погарцевал в дом.
– Стой! – прокричала я ему вслед. – Стой!! Не заказывай ничего впопыхах!..
В общем, получилось так, что раздраженный Моти зарезервировал места на одну ночь в какой-то дешевой гостиничке-ахсание[17] на ливанской границе, ворча, что большего мы себе при сегодняшнем положении дел позволить не можем. Я была не в восторге от его поспешности, но решила не нарываться, а вместо этого оплатила экскурсию по залам крестоносцев в Акко и по гротам Рош-а-Никра. Утром в пятницу мы отправились в путь, и всё было хорошо, пока не выяснилось, что при заказе номера Моти пропустил маленькие буковки и не заметил, что оплатил номер на одного.
– Какая разница, – пыталась я спорить с похожим на кролика клерком на регистрации, – там всё равно две кровати.
Клерк энергично замотал головой, забарабанил пальцами по стойке и стал еще больше напоминать кролика, очень нервного кролика, готового сорваться с места и ринуться в кусты.
– Порядок есть порядок, – упрямился Кролик.
– Но это же грабеж! – стукнул ладонью по стойке Моти.
– А ты тут, адони[18], не безобразничай! – взвизгнул Кролик и подпрыгнул в своем кресле.
– Да подавитесь вы… – процедила я, – сколько еще?
– Еще семьсот шекелей! – бодро провозгласил Кролик.
Всё бы хорошо, но семьсот шекелей эти были едва ли не последние, а до зарплаты оставалось еще четыре дня.
– Говорил я тебе, нельзя никуда никогда ехать на последние деньги, – пилил меня муж, когда мы наконец заселились в душный тесный номер.
Душный – ключевое слово, кондиционер не работал. Когда мы пожаловались Кролику, нам выдали один большой вентилятор и еще один, поменьше.
– Вы их установите в разных углах комнаты – и будет просто люкс! – посоветовал Кролик.
Люкса не получилось, образовался легкий сквознячок. Злобный Моти пыхтел и курил на балконе. В двенадцать ночи на смежный балкон вылез какой-то мужик, и началась муторная политическая дискуссия. Я накрыла голову подушкой и притворилась спящей под «бу-бу-бу правый лагерь, бу-бу-бу леваки, бу-бу-бу подводные лодки, бу-бу-бу ящик коньяка». Задремала я только часам к четырем, а в восемь меня разбудил Моти, заявивший, что его кусают какие-то насекомые, как бы не клопы, он всю ночь глаз не сомкнул, поэтому машину поведу я.
– Понимаешь, Тома… – горячился Моти, нарезая круги по крохотному номеру.
Зря горячился, потому что, когда я слышу «понимаешь, Тома», я включаю все фильтры и честно стараюсь не слышать, что до меня пытаются донести. Благодарение небесам, завтрак оказался вкусным и примирил нас с действительностью. Около десяти мы выехали из гостинички и отправились в Рош-а-Никра. День начинался хорошо. Гроты Рош-а-Никра встретили нас таинственным шорохом волн, зеленоватым сумраком и сыростью. Мы покатались на канатной дороге, сделали десяток стандартных снимков, проехались на электрокаре вдоль моря, полюбовались крупными оранжевыми бабочками с черной каймой на крыльях.
– Много в этом году бабочек, – заметила я.
– Много, – согласился Моти, и тут же добавил, – не пора ли нам отправляться в Акко?
Неприятности начались во второй половине дня, после сытного обеда, когда меня накрыла горячей периной усталость.
– Давай дальше ты поведешь? – предложила я мужу.
– Давай, если хочешь в аварию попасть, – ответил Моти, – у меня, кажется давление, голова болит невыносимо, просто раскалывается.
В центр мы ехали медленно, под зудение Моти об отвратительном женском эгоизме и мои ядовитые комментарии о готовности современных мужчин к подвигу, хотя бы маленькому. После тель-авивской развилки я поняла, что у меня кончаются силы, и предложила остановиться на фундаке, взбодриться.
– Ты не все деньги потратила, да? – заворчал Моти. – Обязательно просадить всё без остатка, до агоры[19]…
– Ладно, ладно, не ругайся. Как-нибудь дотянем. Только поедем потихоньку, герой ты мой.
Но Моти на то и Моти, чтобы по любому поводу устраивать скандал в духе «меня не уважают», «надо мной насмехаются…». В районе Кирьят-Гата машину уже потряхивало от наших криков.
– Завтра же пойду в рабанут[20]! – орал Моти.
– И слава богу! – поддерживала его я.
– Давно надо было развестись.
– Да пожалуйста! Непонятно только, зачем столько тянули. Еще пять лет назад, когда младшему восемнадцать исполнилось, нужно было разбегаться.
– Вот ты идиотка!
– Ну и отвяжись уже от меня, раз идиотка!
Я слегка хлопнула ладонью по рулю, совсем слегка, – и вдруг машина, потеряв контроль, вильнула носом на встречную полосу, по которой тоже шел автомобиль, и тоже с небольшой скоростью. У нас получилось почти лобовое столкновение. Спасло то, что я держала около шестидесяти километров в час, и встречный тоже. Приехавшие к месту происшествия полицейские высказались в духе «оба идиоты», то есть каждый из нас немного сошел со своей полосы. Через несколько часов сильно пострадавшие машины отправились на автопогрузчиках каждая в свою мастерскую, а участники аварии вызвали на подмогу друзей и отбыли восвояси.
Вечером притихший Моти пил в беседке пиво за чудесное спасение и каялся, что зря он так, но, с другой стороны, я и мертвого взбесить способна.
– А что мертвого? – сказала я. – Мертвецы вообще славятся дурным нравом.
– Вот видишь, – погрозил мне пальцем муж, – даже когда я с тобой мирюсь и признаю свою неправоту, ты язвишь.
– Да не язвлю я, шучу, – примирительно ответила я.
В тот вечер мы торжественно поклялись друг другу не ссориться по ерунде, поскольку даже Моти, который ничего не знал о четырех узлах на кисуе с маками, воспринял почти лобовое столкновение как серьезное предупреждение.
Мы и вправду прекратили ссориться, отчасти потому, что Моти осознал, что становится с возрастом невыносим, и пытался держать себя в руках, отчасти потому, что я вернулась к полузабытой привычке считать хотя бы до десяти, прежде чем озвучить вертящуюся на языке колкость.
В конце августа я выехала из офиса в сумерках, попала по дороге в пробку и к перекрестку Гуш подрулила в бархатной темноте, украшенной золотистыми пуговицами фонарей по обочинам. Я смотрела с горки на россыпь огней вдалеке, с определенной точки они напоминали раскинувшего крылья в полете журавля. У старого лепрозория из темноты внезапно вынырнула высокая фигура в белом и призывно замахала рукой.
– Шалишь, – подумала я, – второй раз не куплюсь.
Около проклятого пятака машина внезапно встала. Заглохла – и ни с места. Хорошо еще, что случилось это на освещенном месте. Тут же набежали добровольные помощники, и вместе мы дотолкали тачку несколько метров до арабской заправки. Там меня дожидалась Эта.
– Почему по-хорошему не остановилась? – обиженно спросила она.
– А чего мне от тебя хорошего ожидать? – огрызнулась я.
– Ладно, – захихикала Эта, – там видно будет, поехали.
– Не едется, – сказала я, – машина стала.
– А ты попробуй, заведи.
В этот раз демоница примостилась не на заднем сиденье, а рядом со мной.
Сидела и молчала, вся в белом, и тюрбан белый затейливо закручен.
– Ну что тебе надо? – спросила я ее после долгого молчания. – Чего ты ко мне привязалась?
– Сама не знаю, – передернула плечиком Эта, – нравишься ты мне почему-то.
– А если нравлюсь, просто отстань, дай жить.
– Вот я отстану, ты с мужем разведешься со зла, потом скучать за ним станешь, потом болеть начнешь, и он тоже. А всё от дурости…
– Ну и ладно, и разведемся, и разболеемся. Кто-то собирается жить вечно?
– Вот я точно так говорила, – покачала тюрбаном Эта, – у заправки тормозни. А дома подарок мой проверь.
Я посмотрела, как уходит в черный виноградник тонкая светлая фигура, потом осторожно тронулась с места, ворча:
– Век бы твоих подарочков не видать.
– Ты почему на звонки не отвечаешь? – накинулся на меня Моти, едва я вошла в дом. – Я волнуюсь все-таки, и ужин стынет.
– С молчалки снять забыла, извини, – ответила я, – а что у нас на ужин?
Уже ночью, когда Моти посапывал на своей половине кровати, сжав в руке пульт от телевизора, и был жутко похож на того кудрявого весельчака, с которым я познакомилась тридцать лет назад, я отважилась открыть ящик и вынуть оттуда кисуй с маками. На кисуе было семь узлов, ровно семь. Вот и пойми их, этих демонов дорог.
[1] Букв. «покрытие», сокращение от «кисуй рош» – головной убор. Головной убор замужней еврейской женщины. Обычно – завязанный объемный платок или тюрбан.
[2] Книга псалмов царя Давида.
[3] Перекресток.
[4] Место, обычно у въезда в город или около автобусной остановки, где ловят попутные машины – «тремпы».
[5] Отмечали приход шабата, субботы.
[6] Букв. «красный юг» – фестиваль, который обычно проходит на юге Израиля весной, когда цветут красные маки, анемоны и лютики.
[7] Маленькое кафе или гостиница, обычно у дороги.
[8] Квасное, любое мучное блюдо, в том числе хлеб, при приготовлении которого в тесте произошел процесс брожения. В неделю Песаха строго запрещено употреблять в пищу хамец.
[9] Офис, контора.
[10] Смотровая площадка.
[11] Букв. «дурацкая панама», панама без козырька, такую часто носили кибуцники.
[12] Кофе боц – залитый кипятком молотый черный кофе.
[13] Букв. «искупление прегрешений», жертва во искупление мелких прегрешений. Так говорят, когда происходят неприятности; примерно соответствует русскому «спасибо, что взял деньгами».
[14] Гостевой домик или пристройка для отдыха в деревенском стиле.
[15] «Лидхот сипуким, дхият сипуким» – проявить терпение, подождать с удовлетворением своих желаний, не требовать чего-либо немедленно.
[16] Организованная стоянка с ночевкой, типа турбазы.
[17] Дешевая гостиница, «приют».
[18] «Господин», обращение к мужчине.
[19] Самая мелкая израильская монета.
[20] Религиозный суд, рассматривающий семейные вопросы.