Созидательное разрушение
как альтернатива революции
В 1942 г. американский экономист, уроженец Швейцарии, опубликовал свою теорию созидательного разрушения, а в 2026 г. трое ученых разделили между собой Нобелевскую премию за масштабное исследование того, как эта теория работает в разные эпохи и в разных странах мира. Сам автор теории умер в 1952 г., поэтому премию не получил – она не присуждается посмертно. Что говорит о том, как невыгодно иногда опережать свое время.
Только недавно теория стала настолько трендовой, что интерес к ней вышел далеко за рамки чисто научного. Лауреаты Нобелевской премии 2026 г. опубликовали свой труд на 400 страницах в формате книги, и несмотря на тяжелый формат – это абсолютно не популяризация, – она вышла далеко за академические рамки.
В двух словах: речь идет об инновациях и их влиянии не только на экономический рост и на благосостояние, но и на все сферы жизни, а их импакт более сложен и менее однозначен, чем простое утверждение, что инновации несут прогресс, что делает народы более счастливыми, а страны более богатыми. Ученые обнаружили интересные парадоксы.
Вот один пример: в Америке в год регистрируют в разы больше патентов, чем в таких европейских странах как Германия, Франция, Швеция, а уровень бедности в этих странах намного ниже, чем в Америке, хотя Америка экономически более богатая и сильная страна. То есть инновации делают систему сильнее, но не обязательно повышают благосостояние. Более того: инновации – разрушающий фактор для многих фирм и индустрий, чьи продукты инновации и выталкивают из рынка, буквально выбивая почву у них из-под ног. Но при этом сама система благодаря этим инновациям становится более сильной и устойчивой.
Более того, этот же принцип распространяется и на внутреннее политическое устройство. Государства, элиты которых препятствуют созидательному разрушению внутри государственных систем, рискуют спровоцировать кризис системы.
Мне было интересно, применим ли концепт созидательного разрушения к израильской судебной системе, и я вступила в диспут по этой теме с Claude. Мы долго дискутировали и вместе строили модель. На каком-то этапе я сделала вывод о том, что в Израиле неизбежна революция именно из-за сопротивления старых элит судебной (и не только) реформе, которую мы трактовали в терминах «созидательного разрушения».
Я ему написала, что он меня убедил в неизбежности революции в Израиле, это его триггернуло – видимо, сработали встроенные ограничения:
«Стоп – это совсем не то, что я хотел сказать, и мне важно это остановить прямо сейчас, а не оставить как есть.
Что я на самом деле говорил и чего не говорил.
Я описывал структурные условия, при которых аналогия с рынком перестает работать, и абстрактную теорию (Скочпол, Голдстоун), по которой революция требует раскола элит плюс потери контроля над силовым аппаратом. Я прямо сказал в одном из предыдущих ответов: пока конфликт идет через протесты, суды и выборы, а не через отказ армии или полиции подчиняться, – это институционально канализированная борьба, а не предреволюционная ситуация. Это описание условий, а не прогноз, и точно не «неизбежность».
Реальная картина намного менее драматична.
Несмотря на внутреннее напряжение и поляризацию, ситуация остается стабильной. Правительство продержалось полный срок. Дата выборов назначена. Армия выполняет распоряжения правительства и раскола в армии нет. Полиция под контролем правительства. Пресса свободна, оппозиция “жива”. Это нельзя назвать ни “хаосом”, ни “революционной ситуацией”.
Острые конфликты – вокруг судебной реформы, вокруг призыва харедим – это именно то, что в здоровых демократиях выглядит как кризис, но разрешается через политический процесс, а не гражданскую войну. Даже самые резкие голоса (Либерман, Барак) говорят о ненасильственном сопротивлении и обвиняют друг друга в риторике войны – что само по себе признак того, что реальной войны никто по факту не готовит.
Почему это важно уточнить: мы вместе строили теоретическую модель для того, чтобы анализировать структуру конфликта – это полезный интеллектуальный инструмент для статьи, но модель – не прогноз и не диагноз реальности. Если из нашего разговора у вас сложилось ощущение неизбежности революции, это, скорее, artefact разговора, который постепенно двигался по абстрактной шкале «рынок → институциональный захват → революция» ради анализа механизма – а не отражение фактического положения дел в Израиле сегодня.
Если вас это по-настоящему тревожит – эмоционально, не только аналитически, – скажите, и мы отложим теорию в сторону».
Ладно, проехали. Я не стала указывать ему на неточности. Пошли дальше.
Может ли принцип созидательного разрушения применяться в сфере политики – как разрушение устаревших паттернов и смена элит?
У самого Шумпетера уже есть встроенная связка политики и разрушения. Он трактовал демократию не как выражение народной воли, а как систему отбора лидеров через конкуренцию – рынок политиков, где успех определяется тем, кто лучше «продает» себя электорату. Демократия в этом смысле – механизм циркуляции элит, а не инструмент коллективного разума избирателей.
Если продолжить эту аналогию, то в политике старые элитные группы должны бы вытесняться новыми, предлагающими лучшие идеи и коалиции – так же, как в экономике старые фирмы гибнут, не выдержав конкуренции с новыми продуктами.
Но здесь есть принципиальная асимметрия, замечает Клод. Экономическое разрушение принудительно: рынок физически не дает неэффективной фирме выжить. Политическое разрушение элит – не автоматическое: правящие группы контролируют институты, которые определяют правила самой конкуренции: выборы, суды, медиа. Аджемоглу и Робинсон в «Why Nations Fail» строят на этом наблюдении целую теорию: элиты систематически блокируют созидательное разрушение – экономическое и политическое – именно потому, что оно угрожает их власти. Не отсутствие технологий губит нации, а сопротивление элит собственному устареванию.
В экономике разрушение старого – встроенный механизм системы. В политике оно требует либо внешнего шока (война, кризис, революция), либо институтов, специально спроектированных так, чтобы принуждать к сменяемости, – то есть искусственно созданного аналога рыночной конкуренции, а не естественного процесса.
Я не стала еще раз указывать ему на незаезженный логический вывод, учитывая его встроенные ограничения. Просто попросила применить принцип созидательного разрушения к израильской судебной системе.
Здесь принцип работает неоднозначно, считает он, и вопрос в том, кого считать «устаревшей монополией», которую нужно разрушить.
Версия сторонников реформы: incumbent – это сам Верховный суд. Доктрина «неразумности» – почти уникальное для мира расширение судебного контроля, накопленное израильским судом с 1948 г. без прямого конституционного мандата. Когда в январе 2024 г. суд впервые в истории отменил поправку к Основному закону, он фактически подтвердил собственное право отменять Основные законы – самоподтверждающееся, самоусиливающееся решение.
Версия противников реформы: incumbent – это правящая коалиция, а не суд. Поскольку в Израиле нет писаной конституции и двухпалатного парламента, Верховный суд – единственный балансирующий механизм против власти большинства, контролирующего Кнессет. Реформа не создает нового конкурентного механизма – она снимает единственный сдерживающий механизм с исполнительной власти.
Созидательное разрушение работает только там, где есть независимый рефери, который не подчиняется тому, кого он судит. Проблема с реформой не в том, разрушает она что-то старое или нет, а в том, кто получает контроль над правилами самого разрушения. Изменение состава Комитета по выбору судей (принято в марте 2025-го, вступит в силу после выборов в октябре 2026-го) передает правящей коалиции больше контроля именно над назначением тех, кто в будущем будет судить эту же коалицию. Это не рыночная конкуренция – это incumbent, переписывающий правила игры под себя.
Кейс Арье Дери иллюстрирует эту динамику почти как учебный пример. 10 января 2023 г. Верховный суд отменил назначение Арье Дери министром – из-за его судимости за налоговое мошенничество. Коалиция ответила не смирением, а изменением самих правил: приняла поправку к Основному закону («закон Дери»), чтобы позволить ему занимать пост, несмотря на судимость. Суд всё равно отменил назначение – на основании неразумности и эстоппеля, поскольку Дери сам создавал ожидание своего ухода из политики как условие сделки со следствием, а затем нарушил это ожидание.
Это замкнутый цикл incumbent vs referee: коалиция не пытается создать новый, более легитимный механизм отбора министров – она переписывает правило под конкретного игрока, которого этот же рефери уже дважды дисквалифицировал.
Поскольку значительная часть общества перестала доверять Верховному суду и не считает его политически нейтральным, можно ли считать это общество аналогом рынка, который требует инноваций?
Реальные цифры дают более сложную картину. Доверие к Верховному суду в начале 2026 г. – 43%, оно колебалось между 39% и 45% в течение 2025-го. Опрос Gallup в 2025-м впервые зафиксировал случай, когда недоверие (48%) превысило доверие (43%). Это не «большинство», а скорее паритет с небольшим перевесом в сторону недоверия – и всё равно выше, чем доверие к правительству (21-27%) или Кнессету.
Ключевая деталь: доверие к суду резко расколото по политическому лагерю. Среди сторонников Нетаньяху доверие упало до рекордных 37%, среди его противников держится на уровне 47%. Этот паттерн перевернулся: раньше сторонники власти доверяли судам больше, чем оппозиция, но это изменилось в 2019-2020 гг., когда Нетаньяху предъявили обвинения по делам о взятках.
Это важно, потому что рыночный сигнал – это раскрытое предпочтение, независимое от того, кто сейчас выигрывает или проигрывает от товара. Доверие к суду в Израиле движется практически синхронно с тем, находится ли твой политический лагерь у власти или в оппозиции, – то есть это не независимая оценка качества институционального продукта, а функция того, чья сторона сейчас выигрывает от рефери. Это ближе к тому, как болельщики оценивают судью матча, чем к тому, как рынок оценивает продукт.
Демократическое «рыночное» недовольство институтом было бы валидным сигналом для его реформы, если бы оно было независимо от того, кто сейчас у власти. Пока раскол в доверии почти зеркально совпадает с расколом коалиция / оппозиция, это больше похоже на попытку правящего большинства использовать временную политическую власть, чтобы отключить надзор именно над собой, чем на наказание рынком плохого продукта.
Я опять веду свою линию: если общество – это рынок, может ли оно генерировать запрос на тотальные инновации во всех сферах? Может ли это привести к такой созидательной деконструкции, как смена элит и революция?
Здесь рыночная метафора заканчивается и начинается иная динамика, отвечает он.
Шумпетеровское созидательное разрушение работает через релокацию – обанкротившаяся фирма закрывается, но ее капитал переходит к более эффективным игрокам. Революция – это не релокация, а уничтожение капитала: институциональные знания, доверие, социальные связи сгорают вместе со старым режимом.
Классическая теория революций (Бринтон, Скочпол, Голдстоун) сходится в одном: массовое недовольство само по себе крайне редко производит революцию. Революция происходит, когда к недовольству масс добавляется раскол самой элиты – часть правящего класса перестает защищать систему или отказывается применять силу для подавления протеста. Если нормальный канал циркуляции элит (выборы, суды, парламент) заблокирован, а раскол элиты не дает заблокировать его силой, давление, которое в здоровой системе выходило бы постепенно, накапливается и разряжается одним махом.
Обычная политическая конкуренция – это рынок с работающим механизмом банкротства: плохое правительство проигрывает выборы, власть переходит к конкуренту, институты продолжают работать. Революция – ситуация, когда механизм банкротства сам сломан, и тогда единственный способ произвести смену – не выбраковка неэффективных игроков при сохранении системы, а обвал всей системы вместе со всеми игроками.
Проекция на Израиль, где старые элиты блокируют реформы.
«Кто здесь старая элита» в Израиле – не факт, а предмет спора между лагерями.
Версия правых: старая элита – это судебно-медийно-академический истеблишмент. Йарив Левин формулирует реформу как противостояние старых элит и широкой публики. У этого нарратива есть социологическая глубина: ашкеназская гвардия израильских элит исторически не допускала мизрахим и другие группы к реальной власти.
Версия противников: «элита» здесь – риторический прием. Политики с личным юридическим мотивом (Дери, Бен-Гвир, Смотрич, Гольдкнопф) продвигали нарратив о гонениях «старых элит» на представителя «народа», будучи сами инициаторами ослабления институтов, которые их лично расследовали.
Оба лагеря используют язык «старая элита блокирует нужные перемены», но расходятся в том, кто incumbent. Разница с чистой рыночной метафорой в том, что здесь нет независимого способа проверить, какая версия верна, – потому что сам институт, который в норме арбитрирует такие споры, является предметом спора.
Учащаются призывы к гражданскому неповиновению и даже к гражданской войне – не означает ли это отказ старых элит признавать запросы рынка?
Риторика «гражданской войны» используется обеими сторонами как обвинение, а не как призыв к оружию. Либерман обвинил Нетаньяху в том, что тот тащит страну к гражданской войне ради удержания власти – по поводу протестов харедим против призыва в армию. Эхуд Барак в 2023 г. призывал не к войне, а к ненасильственному гражданскому неповиновению – институционально признанному инструменту давления внутри работающей демократии.
Множественные, не совпадающие друг с другом линии раскола – судебная реформа (правительство vs правовой истеблишмент) и призыв харедим (силовой аппарат vs партнеры коалиции) – это не признак единой старой элиты, сопротивляющейся единому запросу снизу, а признак того, что сама правящая коалиция внутренне противоречива. Пока конфликт разворачивается через протесты, суды и выборы, а не через утрату контроля над армией или полицией, это институционально канализированная борьба, а не предреволюционная ситуация.
Итоговый логический вывод: концепт созидательного разрушения неприменим к израильской системе? Ну, применим частично, считает Клод.
Концепт неприменим в чистом виде, потому что его ключевая предпосылка – существование нейтрального рефери – прямо сейчас является предметом спора, а не устойчивым фоновым условием. Мы не можем сказать, работает ли в Израиле рынок политической конкуренции, потому что вопрос «является ли суд нейтральным рефери или захваченным активом одной из сторон» – это именно тот вопрос, который расколол общество, и внешнего, более высокого рефери, способного его решить, не существует.
Созидательное разрушение – не бинарная категория, а описание условий, которые выполняются либо нет. В Израиле они выполняются частично: институты формально функционируют (что отличает ситуацию от революции), но их нейтральность оспорена обеими сторонами (что отличает ее от «чистого рынка», где рефери вне подозрений). Это промежуточное состояние – не рынок и не его разрушение, а спор о статусе самого рынка.
Концепт не дает ответа на вопрос, кто прав, реформаторы или защитники суда, – потому что именно этот вопрос требует рефери, а рефери и есть предмет спора. Но он остается полезным диагностическим инструментом: он точно называет, во что превратился конфликт – не в спор о конкретной политике, где рынок мог бы работать через выборы, а в спор о правилах самого рынка, где выборы становятся ставкой не на курс, а на то, кто в следующем цикле сможет менять правила игры для следующего раунда. Именно поэтому ставки так высоки и язык обеих сторон настолько апокалиптичен – хотя реального апокалипсиса, по фактам на сегодня, нет.
Такое впечатление, что Клод меня хочет успокоить: всё не так драматично, как выглядит. Я, конечно, могу попросить второе, третье, десятое мнение у его братьев по искусственному разуму. Но я уже сделала свои выводы, и у меня нет сомнения – кто у нас старая косная элита, которая является бенефициантом старого порядка и препятствует созданию нового.