Быстрое питание

Девочка четырнадцати лет спрашивает меня, что такое апартеид. Это моя дочь. Я вдруг почувствовал, что жизнь сделалась очень долгой. Сам-то я уже родился старым внутри, поэтому лично у меня с этим нет проблемы, но вот дочку мне жаль.

Мы сидим в «Макдональдсе». Снаружи идет проливной дождь, да такой, что может краску содрать на автомобилях или пробить тебя до костей. Дочка возится в своем пакетике с палочками картофельных чипсов, складывает из них на тарелке что-то, похожее на домик. Потом спрашивает меня, закончил ли я есть, собирает неоткрытые пакетики с соусами и засовывает себе в сумку – скоро я их увижу на верхней полке дверцы ее холодильника. Я смотрю на наши с ней подносы с едой – каждый, как поле боя после сражения с «быстрой едой», – и во мне растет чувство глубокого сожаления, перехватывающее мне горло. Я же вообще не хотел есть, но сделал это ради нее.

…С тех пор, как я развелся с ее матерью, дочка постоянно заботится обо мне: я слишком тяжело работаю, я мало ем, у меня недостаточно денег, мне нужно одеваться теплее.

Я хочу, чтобы она перестала тревожиться об этом. Я смотрю в окно на детей, которые играют во дворе на синтетическом «травяном» ковре, и вспоминаю ее детство, если таковое у нее вообще было. Вспоминаю, какой я тогда был нервный, нетерпимый, раздраженный.

Дочка вытягивает руку и стряхивает крошки у меня с рубашки. В последнее время она перестала говорить мне о том, что я несовременно одеваюсь, указывать на состояние обуви, на то, как я стригусь и как часто бреюсь, будто поставила на этом крест. Мои шутки больше не смешат ее, а на людях она стесняется их.

Сейчас она переписывается с кем-то по своему мобильнику. Наполовину здесь, со мной, наполовину – там. Волосы выкрашены в красный, длинные ресницы дрожат, когда она набирает сообщение. Много лет назад она была почти маленькая, когда мы с ее матерью развелись и я перебрался с ней жить в свою квартиру. Когда она ночевала у матери, я спал в ее кроватке, согнувшись, проникаясь ее запахами…

Она поднимает на меня глаза и говорит:

– Я должна попросить тебя кое о чем.

Я смотрю на нее, ожидая.

– Мне нужно, чтобы ты записал меня к гинекологу и сходил со мной.

– Ладно, не проблема, – отвечаю ей, – но не будет ли тебе удобнее сделать это с мамой?

Она начинает закрывать картонные коробочки с оставшейся едой.

– Я не хочу, чтобы мама знала.

– Почему?

Она пожимает плечами, глаза скользят по залу. Она красивая, самая красивая в моих глазах.

– Не хочу, чтобы мама знала. Не хочу ее огорчать.

Я согласно киваю. Дождь снаружи стихает.

Дочь приближает челку к носу и нюхает.

– Фу, противно, – произносит она искренне. – Нужно помыть голову. Ну, поехали домой?

 

Дзюдока

Это было в то мое «британское» лето: с головы до пят я одевался во всё только черного цвета, носил ботинки «Доктор Мартенс» и слушал исключительно The Cure, The Clash и The Smiths[1]. Весь день я обдумывал планы осуществления революционных выступлений против злодеяний правящей власти, однако к вечеру напивался, и планы оставались планами у меня в голове.

Именно в то лето я влюбился в девушку, занимавшуюся спортивной борьбой. Ее звали Паула Каплински, и она была чемпионкой страны в тяжелом весе. Я познакомился с ней однажды вечером, когда проколол колесо в автомобиле и она остановилась помочь мне. При росте сто девяносто восемь сантиметров против моих ста шестидесяти с чем-то она возвышалась надо мной головы на три-четыре. С того мгновения, когда на меня упала ее обширная тень, я понял, что хочу эту девушку. После того, как мы поменяли колесо, я пригласил ее ко мне – выпить пивка, и к моему удивлению, она согласилась.

Мы начали встречаться в моей квартире после ее каторжных тренировок. Она приезжала в синем спортивном костюме «адидас», еще не остывшая, лицо и шея красные, бросала свою огромную сумку у двери. Я готовил ей яичницу из восемнадцати яиц и большущую тарелку макарон. Каждый раз, когда мы занимались любовью, я ощущал себя покорителем Эвереста.

Порой, перед тем как приступить к главному, ей нужно было чуть завестись, тогда она валила меня на пол, стаскивала с меня одежду и так прижимала к себе, что я должен был признаться, что сдаюсь. Иногда, когда я мыл посуду, она подходила ко мне сзади, захватывала в двойной нельсон и поднимала в воздух. Я ощущал спиной ее большие груди, и это меня здорово возбуждало. Когда мы занимались любовью, она частенько просила меня обхватить ее за шею и начать душить. А однажды, сотрясаясь от сильного оргазма, она непроизвольно так врезала мне кулаком, что я слетел с кровати и трахнулся головой о батарею.

Я приходил на работу с глубокими тенями под глазами, а как-то вообще заявился с таким фонарем под глазом, который потом не проходил две недели. Ребята на работе встревожились, а я был влюблен по уши и чувствовал себя на седьмом небе…

И тем не менее, по прошествии нескольких месяцев, когда новизна ощущений притупилась и страсть поутихла, то, что вначале круто заводило, стало надоедать. Теперь каждый раз, когда она входила в квартиру, я старался как-то держать «безопасную» дистанцию, отдалять тот момент, когда она прижмет меня к себе и потащит в постель, как победитель свой трофей. Вскоре я начал по-настоящему напрягаться и уже с неприязнью ждал звука ее шагов на лестничной площадке. Ее прикосновение, даже самое легкое и нежное, заставляло меня сжиматься. Я стал выискивать предлоги, чтобы допоздна задержаться на работе, надеясь, что, когда вернусь домой, она, уставшая, уже заснет. Я начал принимать болеутоляющие таблетки за десять минут до возвращения домой или напиваться до бесчувствия перед ее приходом…

Однако в то же время я боялся расставания с ней, боялся того мгновения, когда она поймет, что я больше не люблю ее, боялся, что от огорчения она меня может искалечить. Когда она засыпала подле меня, я тихонько вылезал из постели и слонялся по квартире, курил сигарету за сигаретой, охваченный страхом предстоящего. Я прокручивал в голове многочисленные сценарии нашего разрыва, и все они сводились к тому, что или она переломает мне кости, и я останусь весь в гипсе, или вообще прибьет меня. И вот, будучи на грани отчаяния, когда я уже был готов предложить ей пожениться, однажды вечером она вдруг звонит, взволнованная, и говорит, что у нее есть важные новости.

Всю дорогу домой я думал, что она беременна и что все ее разговоры о том, что главное – это как раз не забеременеть и не потерять из-за этого физическую форму, сейчас, когда она только в начале своей многообещающей спортивной карьеры, – всё это было чертовой болтовней.

Однако, приехав домой, я увидел, что она расстроена. И не успел я спросить о причине, как она сама рассказала мне, что получила спортивную стипендию для продолжения тренировок в Японии, и что уже на следующей неделе она летит туда со своим тренером. Она плакала и говорила, что несмотря на всю большую любовь ко мне, ее спортивная карьера важнее. Мы любили друг друга в последний раз, а меня наполнило чувство огромного облегчения.

…Иногда, когда я сегодня слышу по радио в автомобиле песни The Cure, The Clash или The Smiths, я вспоминаю ее и даже тот легкий запах пота, который исходил от ее синего спортивного костюма «адидас».

 

Словно на похоронах королевы Великобритании

 

– Я не смогла найти ее цепочку, – говорит мама мне в затылок.

Даже когда мы с ней едем в автомобиле вдвоем, она всегда упорно садится на заднее сиденье.

Я пытаюсь подстроить радио – когда мы съехали с шестого шоссе в Вади Ара, прием значительно ухудшился.

– Понимаешь, о чем я говорю? У нее была такая толстая длинная золотая цепь, очень дорогая.

– Твоя мать умерла, – как бы напоминаю я и пытаюсь поймать ее взгляд в зеркале заднего вида. «Неужели именно это так занимает ее сейчас – какая-то гребаная золотая цепь?»

В салоне воцаряется молчание, а единственная радиостанция, волну которой удается поймать, передает звуки разрывов «катюш», падающих в поселениях Галилеи.

Бабушка умерла на десятый день после начала боевых действий. Ей было девяносто три года, она болела, и во сне отправилась бродить по поселению, в котором прожила всю жизнь, – кибуц в Западной Галилее на границе с Ливаном.

Мама позвонила мне вчера и сказала: «Совершенно не представляю, сколько людей соберется на похороны, офицер безопасности кибуца сказал, что нужно пригласить только самых близких».

Я вспоминаю, что когда мы были маленькими, то по дороге туда всегда останавливались размять ноги на берегу в Ахзиве. Иногда в субботу ездили в Рош а-Никра и в вагончиках канатной дороги спускались вниз побродить в мокрых пещерах.

– Я оповестила всех, – нарушает мама молчание, – но предупредила, чтобы они не особенно рвались – из-за военной ситуации и всё такое.

А после паузы добавляет, вроде как себе самой:

– Вот же нашла себе время умереть…

Едем медленно – перед нами идет колонна военных трейлеров с танками на платформах. Я оглядываю арабские дома, спускающиеся с вершин холмов к шоссе.

– Что ты на них смотришь? – ворчит мама. – Эти… заняли у нас самые красивые места, да еще жалуются. Надеюсь, что никто тут еще не запустит нам камнем в автомобиль.

При виде арабских подростков, стоящих вдоль шоссе и продающих из корзин байгеле и финики, в животе дает о себе знать голод.

Мама никак не угомонится на заднем сиденье:

– Я уверена, что кто-то из обслуги в кибуце спер ее.

– Что – ее?

– Да цепь, что же еще… Я просто уверена, что кто-нибудь из персонала дома престарелых в кибуце прихватил эту цепочку, – говорит она и непроизвольно поглаживает себя по шее в том месте, где, наверное, должна бы была находиться эта вещь. – Говорю тебе, до последних дней она ежедневно выходила на работу на их предприятии и была в полном сознании, только в последние дни у нее начала болеть голова, она стала нести чепуху и не понимала, что и как. Я уже давно говорила Хилику, что не доверяю этим, этому арабскому медбрату, которого они приставили смотреть за ней. Да еще это: на прошлой неделе она одна вышла из домика, никто и не обратил внимания, и потерялась. Потом выяснилось, что она завалилась в кусты, не могла сама подняться, почти кончилась на жаре без воды, пока ее нашли.

Мама достает из сумки какую-то еду, и запах детства распространяется по салону автомобиля.

– Я захватила бутерброды, чтобы нигде не останавливаться. Бог знает, что эти кладут в свои байгеле… Посмотри на них – радуются, надеются, что Хизбалла прикончит нас.

– Может, она положила эту цепочку куда-нибудь и забыла, – говорю я, – в какой-нибудь ящик в квартире?

– Чего это вдруг? – охотно отзывается мама. В уголках рта у нее маргарин из бутерброда, тоненькая ниточка слюны повисает между губами, когда она говорит. – Хилик там везде посмотрел, а ты как думал? Хотя… Поди знай – может, он сам и взял ее. Для своей жены.

Однако, немного подумав, она всё же начинает защищать младшего брата: «Не-е-т, вряд ли, он такого никогда не делал».

Она говорит мне, что хочет, чтобы после ее смерти цепь стала моей. «Понимаешь, когда мы сидели шиву по Дворе…»

Двора, старшая мамина сестра, умерла от рака три года назад, и это подкосило бабушку.

– «…Мать ведь не должна хоронить дочь», подвывала она тогда у меня на плече, – продолжает мама, – слезы стояли в складках дряблой кожи ее щек, повисали на волосках, которые росли на подбородке…

После перекрестка Шломи нас начинает пугать грохот залпов нашей артиллерии: «бум», пауза, «бум», пауза, «бум». Я пытаюсь представить себе, что сейчас творится в обстреливаемых деревнях по ту сторону границы. Постепенно мы вроде привыкаем к ритму залпов, однако при каждом новом «бум» тело непроизвольно сжимается, сокращаются мышцы.

…В бабушкиной квартире Хилик встречает нас со своей обычной смешливой манерой разговаривать. Он приехал из Тель-Авива вчера и успел всё подготовить. Сейчас он погружен в разговор по телефону – выслушивает соболезнования. От его одежды исходит резкий запах пота, под глазами – глубокие тени. Трое его детей сидят на разложенном диване, на котором я спал, когда приезжал к бабушке на каникулы. Несколько лет я не был здесь, и ничего не изменилось, даже мама так же мечется по комнатам.

– Гершон и Циля не приедут, – объявляет нам Хилик и закрывает телефон. – Многие звонили и говорили, что хотят приехать, но я им сказал, чтобы не тревожились, поскольку сейчас здесь достаточно опасно, и это облегчило ситуацию.

На кладбище, на фоне красот природы окружающих холмов, вокруг гроба, завернутого в черную материю, собралось десять потных кибуцников. Когда гроб начали опускать в могилу, рядом с дедушкиной, вновь загрохотали пушки.

– Прямо как на похоронах королевы Великобритании – салют и чопорность, – изрекла мама и смахнула с носа то ли слезу, то ли каплю пота.

По дороге назад мы напряженно молчали до тех пор, пока не отъехали на безопасное расстояние от дальности действия «катюш». По радио объявили, что жители Хайфы могут покинуть укрытия и вернуться в свои дома.

– Взгляни-ка вот на это, – говорит мне мама с заднего сиденья и извлекает из лежащей у нее на коленях сумки золотую заколку и золотую цепочку с медальоном в форме сердца, в центре которого жемчужина.

– Это та цепь, которую ты искала?

– Нет, но я всё равно нашла кое-что. А ты что думал – твоя мама шляпа?

Она надевает цепочку на шею и спрашивает: «Ну как? Классно, да?»

На диване

Я помню, как перебрался спать в гостиную…

Папа говорил, что это происходит со всеми, и действительно, когда я задумался об этом, то вспомнил, что и родители, и дедушка с бабушкой – все в какой-то период времени начинали спать в разных комнатах. «Идиллия, – так сформулировал это папа, – не может продолжаться бесконечно».

Мы тогда были женаты уже несколько лет и не говорили о детях или вообще о каком-то будущем. Как-то незаметно угас интерес к сексу и более не толкал нас друг к другу, хотя мы были еще молодыми, чтобы признаться себе в этом, но уже и достаточно пожившими, чтобы отказаться от него. Мы уже не знали, что существует между нами – сексуальная привязанность, как раньше, или все-таки нечто гораздо большее. Мы думали, что так всегда происходит в жизни – всё становится обыденно и привычно.

Вначале я просто засыпал в гостиной на диване перед телевизором, прямо так, не раздеваясь. Говорил себе, что это раз-другой, не более. Однако потом это стало удобной привычкой, и я начал как бы обустраиваться – приносил себе туда одеяло, подушку, ставил ночник. И похоже, что это устраивало не только меня – жена не говорила ни слова об этом, могло показаться, что между нами происходит что-то новое и волнующее, как случившаяся беременность, то есть то, о чем раньше времени не говорят, пока это не станет явным.

Я начал чувствовать себя в гостиной хозяином, словно это была только моя территория. Допустим, когда жена садилась на диван рядом со мной, мне казалось, что она как бы нарушает правила.

Если мы хотели поговорить друг с другом – общались через Facebook или посылали друг другу сообщения в WhatsApp – какие-то повседневные бытовые вопросы, покупки, счета, но никогда ничего личного. Мы не жили, мы лишь проводили жизнь.

А по ночам я поднимал парус на своем корабле-диване и плыл по десяткам каналов, а то вспоминал, что когда-то она так хотела, чтобы я стал кем-то или чем-то, а я всегда хотел просто быть, и не обязательно кем-то или ничем. Может, это был первый признак того, что мы были обречены просто плыть по течению времени.

А по ночам, под небесами потолка в гостиной, я начал ощущать у себя где-то в горле некую грусть, не то чтобы очень глубокую, давящую или царапающую, нет, такую обычную, простую и теплую.

(Из сборника «Дела семейные», Тель-Авив, 2015 г.)

 

Перевел с иврита Александр Крюков

 

[1] Популярные британские рок-группы 80-х – 90-х гг. прошлого века.