Четыре пачки в день

 

Морис Питуси выкуривает четыре пачки в день. Он даже посреди ночи встает, чтобы выкурить две сигареты подряд, а потом снова ложится спать. И так дважды за ночь. А еще он всё время ругается: «Сукин сын, мать твою…» – даже в разговоре с близкими. Под сигарету он любит выпить черного кофе, но вдруг обнаруживает, что у него кончился сахарный песок, и он колотит в дверь к соседям, повторяя: «Эй, мать вашу, нет немного сахарку взаймы?» Соседи к нему привыкли, поэтому не обижаются.

В 1975 году Морис перестал разговаривать со своим братом Узи. Я не помню, из-за чего. Это было уже после войны, поэтому с ней не связано. Прошло много времени и после боя Мухаммеда Али с Форменом в Заире, значит, и это не причина, хотя я знаю, что братья заключили пари на большую сумму денег, и один из них проспорил. Насколько я помню, это и не из-за девушки, потому что Узи тогда уже был женат или почти женат. И это не было связано с семейными проблемами, поскольку в семье Питуси не было таких проблем. Так или иначе, но с 1975 года братья друг с другом не разговаривали.

Во время войны в Ливане оба были ранены в один день, и ранения они получили одинаковые, хотя служили в разных подразделениях и участвовали в разных боях. Их привезли в один госпиталь и положили в соседние палаты. Родители их тогда уже умерли.

И вот однажды Узи выходит прогуляться по отделению – и вдруг слышит из соседней палаты знакомый голос: «Скажи, сестра, мать твою, ты можешь подать стакан воды, пожалуйста». Узи входит в эту палату, а в руке держит стакан воды, который только что налил для себя из-под крана в коридоре, подходит к кровати Мориса и ставит стакан на его тумбочку. Морис посмотрел на брата и говорит: «Ну что, сукин сын, осколки в плече и грудной клетке?»

Узи ему отвечает: «Осколки в плече и грудной клетке. Сигарета есть?»

Морис, не отрывая глаз от брата, достает из пачки две сигареты. Продолжая смотреть на Узи, он протягивает одну ему, а вторую вставляет себе в рот и зажигает спичку, от которой оба прикуривают.

«Чтоб ты был здоров», – говорит он Узи.

Спустя две недели после того, как братья выписались из госпиталя, они вновь перестали разговаривать друг с другом.

Катарсис

Я сильный. Я здоровый. Я худой. Три раза в неделю хожу в тренажерный зал и в бассейн. Кроме того, в пятницу после обеда играю в баскетбол, в футбол – в субботу утром, а еще в теннис, когда выдается время. По правде говоря, получается нечасто, обычно раз в месяц в пятницу утром. Слежу за своим питанием: греческий салат и всё такое.

И вот началось это воспаление на коже пальцев ног, потом на пальцах рук. Дерматолог дает мне разные мази и таблетки, но ничего не проходит. Потом начались боли в животе и пропал аппетит. Я почти перестал есть. Сначала вообще ничего не ел, потом заставил себя, нужно ведь есть. Иду к врачу и делаю анализы. Моча, кал, кровь.

Спустя несколько дней она звонит: «Приходите». Прихожу. Она говорит, что у меня рак кожи. Говорит: «Ваша жизнь изменится».

Ложусь в больницу для обследования, на несколько дней. Возвращаюсь домой, в пятницу иду на спортплощадку, но состояние – живот и пальцы – не улучшается. Эти воспаления уже на стопах обеих ног и на ладонях. Нет сил что-нибудь съесть. В конце концов, я должен вернуться в больницу. И вот по прошествии нескольких недель я понимаю, что моя жизнь меняется. Давайте скажем по-другому: моя жизнь должна закончиться. И вот тогда-то начинается сумасшествие.

Первые звонки не были тяжелыми. Я позвонил Орит, которая была моей девушкой четыре года, и рассказал, что один раз изменил ей с Даной, моей бывшей. Прошло нормально, ну, может, чуть кольнуло сердце, но это старая история, что она сейчас может изменить? Признаваться легко, если перед этим ты рассказал, что у тебя рак. Так это проходит гораздо легче.

Алгоритм прост: расскажи о болезни, выслушай соболезнования, про печаль и любовь, и тогда уж давай свой бум! Ну, а в случае с Орит, как я уже сказал, этот «бум!» не был таким уж большим, поскольку история-то старая.

Разбираю большущий пакет с письмами, это просто кошмар. Наверняка после моей смерти в нем начнут рыться, а почти всё, что в этих письмах написано, не предназначено для чужих глаз. Я смотрю на этот пакет и думаю, что с ним сделать? Выбросить в мусорный бак – не очень хорошая идея, поскольку письма могут как-то сохраниться. Сжечь? Да, но не сейчас.

И вот я сижу над этим пакетом, размышляю о своей жизни, историях, которые в этих письмах и которые я уже не помню. В конце концов, решаю: хватит ностальгировать, я уже никогда более не стану их читать, поэтому надо сжечь. Иду с пакетом на площадку на заднем дворе, где мы играли в футбол и дурачились, первый в жизни поцелуй (с Далит), тут, за трактором. Я сжигаю пакет с письмами и вдруг чувствую, что с ними сгорает часть меня самого, начинаю плакать.

Теперь видеокассеты. Порнофильмы – на выброс. Съемки Даны, моей бывшей, и нынешней девушки – Айи. Они не знают, что я их снимал.

Теперь подарки и сувениры, что я привозил Айе из-за границы. Не хочу, чтобы кто-нибудь нашел их, когда меня не будет. Я собираю всё в пакет, звоню ей и договариваюсь о встрече вечером.

Вечером я сделал всё плохо, неудачно. Передаю ей пакет, она смотрит в него, потом удивленно – на меня: «Что это?»

– Пусть будут у тебя.

– Почему? Ты меня бросаешь?

– Я был у врача, есть результаты анализов…

Она смотрит на меня, молчит. Глаза улыбаются.

– Моя жизнь изменится.

– Что такое с тобой?

– Рак кожи, мне осталось жить не так много.

Я улыбаюсь, это смешит меня. Айя начинает плакать. Мне нужно уходить, но я не могу не рассказать ей о том, что встречался с Даной в последнее время, что переспал с Шарон две недели назад – в тот день, когда убили Рабина, ведь она, Айя, не пришла, чтобы быть со мной.

Я не могу умереть, не закончив эти дела, поскольку, если всё обнаружится потом, каков я буду? Не могу оставить такие воспоминания о себе. Мне нужно, чтобы обо мне знали всё, когда будут вспоминать.

Я решил покончить с собой, когда завершу все эти дела, так как врач поведала, что меня ждет в ближайшие месяцы…

Решаю отдохнуть. Смотрю по видео детектив, у главного героя – тяжелое заболевание кожи. Я снова обдумываю самоубийство.

Звонит плачущая Айя и спрашивает, хочу ли я, чтобы она была со мной. Я говорю «Да», но сейчас мне нужно привести мысли в порядок. Говорю ей, что люблю ее. Она говорит, что просмотрела видеокассету, и что это за сцена, когда я трахаюсь с Даной?

Проклятье! В пакете с вещами Айи я забыл кассету, которую отснял с Даной…

Я молчу, потом говорю ей: «Я всё объясню тебе завтра, куколка. Пока!»

Перед сном я решаю закрыть одно дело, из самых проблемных, чтобы завтра день у меня был полегче. Звоню Хези, моему самому лучшему другу, какой только был у меня в жизни, и рассказываю ему о себе. Он говорит, что немедленно закроет свое кафе, проводит всех клиентов и приедет ко мне.

Выглядит он плохо, печален. Мы немного поговорили, я его подбадриваю. Я уже заметил, что это стало одной из моих постоянных задач – подбадривать тех, кому я рассказываю о своей ситуации.

Хези чуть приободрился, тогда я рассказываю ему, что трахал Орли, когда он был в милуим. Орли обещала мне, что унесет этот секрет с собой в могилу, но как я могу знать, что будет, когда я умру, кто гарантирует, что она не проговорится, и что тогда будет думать обо мне Хези.

Хези смотрит на меня и спрашивает: «Какой милуим?»

Я отвечаю, что не помню, только помню, что он там был.

Он спрашивает: «До того, как мы с ней начали жить, или после того?»

Я отвечаю, что не помню. Тогда он хватает меня и снова: «До того или после?»

– После, – бормочу я, – мне так кажется.

Он несколько раз бьет меня и уходит. Мне не больно, так как я решил всё открыть и умереть. Не могу допустить, чтобы это раскрылось потом, и все возненавидели меня.

На следующий день звонит плачущая Орли и спрашивает, зачем нужно было всё рассказывать и правда ли, что я должен умереть?

Я встречаюсь с Айей, но пока не в состоянии всё рассказать ей. Бормочу, что были всякие дела, что расскажу ей, обещаю, в другой раз. Завтра. Она говорит, что будет со мной, спрашивает, когда я умру? Я смотрю на свои ладони, разъедаемые болезнью. Врачиха сказала, несколько месяцев, но я думаю, несколько дней, этот зуд сводит меня с ума.

На следующий день я решил поменять план и не спешить с самоубийством. Члены семьи после первого шока и слез предложили мне попутешествовать, посмотреть места, где я не был, и эта идея мне вдруг понравилась. Мне позвонил дядя и перевел кучу денег. Он был печален, сказал: «Поезжай, куда хочешь, когда хочешь, и не думай о деньгах. Если закончатся, позвони».

Я решил поехать в аэропорт и там, на месте купить билет в Нью-Йорк. И с Айей. Нет, вообще-то без Айи. Зачем мне весь этот балаган, дайте хоть раз насладиться жизнью для себя.

Стоп! Мало того, что я должен умереть, я еще куда-то поеду один? Да это полный облом. Решаю не ехать. Лучше окончу жизнь здесь, в стране, как человек. Деньги не помогут, а что мне дадут поездки в экзотические края?

Я иду на площадку за домом, чтобы посмотреть, не осталось ли чего после сожжения писем. Захотелось что-нибудь почитать, вспомнить что-то из своей жизни. Но там ничего, кроме пепла.

Возвращаюсь домой и начинаю перебирать пластинки. Нахожу компакт-диск Ника Кершоу от 1984 года «Не позволю солнцу зайти»[1]. Что это значит? Что ты имел в виду, Ник? Ставлю диск в проигрыватель, пытаюсь петь вместе с Кершоу, но слезы душат меня. Реву как сумасшедший. Вспоминаю поездку в Англию с Хези, когда я купил этот диск.

Звоню Хези в его кафе, но там шумно и он не может говорить со мной.

Решаю поехать в аэропорт.

Два дня брожу по Лондону, не зная, что делать с самим собой. Скитаюсь, плачу, сижу в кафе, курю, наконец, решаю вернуться в Израиль. Только вернулся, даже дяде не позвонил, сразу взял такси и поехал в Иерусалим, в кафе к Хези. Я вспомнил, что есть еще кое-что, что я должен ему рассказать.

Когда я вошел, он спросил: «Куда ты пропал?» Я рассказал, что был в Лондоне.

– Ты нормальный? Ведь никому не сказал, что уезжаешь. Полиция начала искать тебя.

– Я ненормальный, и это меня вполне устраивает. Думаю, мне это позволено.

Он ничего не сказал, только покачал головой, будто разговаривал с психом. Я говорю: «Есть еще кое-что, что я забыл рассказать тебе. Помнишь магазин, который ты хотел арендовать, чтобы открыть еще одно кафе? Помнишь, что в последний момент хозяин помещения отказался, потому что как-то узнал, что ты хочешь устроить круглосуточное заведение. Помнишь, как ты разозлился, потому что не понимал, откуда он узнал об этом?»

После каждого моего вопроса Хези медленно кивал головой, глядя на меня своими зелеными глазами. Я понял, что с самого начала он знал ответ.

– Я убью тебя, – процедил он тихо.

– Нет необходимости, – ответил я, – этим занимается мать-природа.

Он еще раз кивнул, потом закрыл лицо руками и закричал:

– Ну почему, почему?

– За это я получил много денег, а как ты думаешь, на что я смог купить «судзуки»?

– Не могу поверить, – прошептал он.

Я ушел оттуда в плохом настроении, однако считал, что будет лучше, если он узнает это от меня, чем через несколько лет, ну, вы знаете, как это бывает, эта история разойдется между адвокатами и бизнесменами, и как Хези вспомнит меня.

Из центра города я позвонил Айе. Пригласил ее встретиться в кафе. Когда она вошла, сразу спросила:

– Скажи, ты с ума сошел? Мы все так тревожились.

– Послушай, – ответил я ей. – Есть еще кое-что, что я забыл рассказать тебе. Помнишь то кольцо, которое я однажды привез тебе из-за границы? Которое тебе очень понравилось, и однажды оно вдруг исчезло.

После каждого вопроса она медленно кивала головой, глядя на меня своими зелеными глазами. Медленно-медленно, не знаю почему, они начали наполняться слезами, которые вдруг потекли по щекам.

– Ты оставила его на маленьком столике возле кровати, и я отдал его Дане. Она страшно обрадовалась.

– Дане? Она бывала в нашей комнате?

«Черт! Я думал, что говорил ей раньше».

– А когда ты снял это видео с Даной? – спросила она, словно читала мои мысли.

Я посмотрел ей прямо в глаза. Не было смысла лгать. Я ведь во всем признаюсь в последние дни, скажу правду и сейчас: «На этих днях…»

Она заплакала.

Я хотел прикоснуться к ее руке, но она не позволила. Я быстро вышел из кафе. Какое-то сумасшествие… Однако я говорил себе: лучше, чтобы она узнала это сейчас, от меня, чем позднее услышала об этом от Даны – поди знай, что будет здесь после моего ухода.

На улице Айя догнала меня. Она спросила, были ли еще, другие?

Ее волосы были так красивы в свете этого иерусалимского утра. От нее исходило такое тепло, глубокий и приятный запах. Я почувствовал вдруг, что так ее люблю. Начал плакать. Однако решил – нет, не буду жалеть себя.

– Ну, была еще Орли, – ответил я, – когда Хези ходил в милуим. А две недели назад, вечером, когда застрелили Рабина, была еще одна, Шарон, ты ее не знаешь. Я сердился на тебя, потому что ты не пришла разделить со мной ту ночь, когда убили Рабина.

«Дерьмо! – подумал я. – Мне нужно еще поговорить с этой Шарон, а где, к чертям, ее сейчас искать?»

 – Но я же не могла, – плачет Айя. – Я же говорила тебе, что мне нужно было всю ночь работать на станции.

Стопы ног страшно чешутся. И лопатки. Я вспомнил, что пропустил сеанс терапии, пока был в Лондоне. Я сказал Айе, что мне нужно мчаться в больницу на лечение, поговорим позже.

А вернулся я домой и снова поставил диск Ника Кершоу. Почему я всё время его слушаю? Немного поразмышляв об этом, я пришел к выводу, что тогда, в ту поездку в Англию в 84-м, я в последний раз был честным человеком. А сейчас, в эту поездку, когда я воровал компакт-диски в музыкальном магазине, деньги у родного дяди, я превратился в кого-то иного. Я смотрю на этот компакт Кершоу и почти уверен, что он последний, за который я заплатил. Я опять заплакал.

Мне становится хуже. Начинаю задыхаться. Подошвы зудят так, что с ума сойти можно. Наношу мазь и стенаю, выпиваю два стакана «Джек Дэниелс» со льдом.

Трезвонящие телефоны выносят мне мозг. Беру один из них – это Таль, Таль и Алекс, мои друзья, и их сынок Регев. Таль спрашивает, как дела и есть ли что-нибудь, чем они могут помочь, и хочу ли я, чтобы они с Регевом пришли навестить меня завтра, и что она помнит, как чудесно я общаюсь с Регевом. А я уже не выношу этих сочувствий, притворных лиц, и почти кричу ей: «Нет, нет! Только не приводите это маленькое чудовище».

– Что-о? – оторопела Таль.

– Таль, – говорю я, – есть кое-что, что я должен рассказать тебе. Помнишь, однажды в шабат вы пошли в кино, а я остался посидеть с Регевом, и с тех пор у него некоторые проблемы? Смотри, этот ребенок бесил меня весь вечер, просто достал.

Голос Таль сделался холодным как лед.

– Ты трогал моего ребенка?

В трубку слышно, как Алекс спрашивает: «Что происходит? Кто трогал? Дай телефон». Таль уже кричит:

– Ты трогал моего ребенка? Извращенец несчастный, ты…

– Таль, – отвечаю я, – успокойся, я не трогал его, чего это вдруг? Ты что обо мне думаешь? Ты в порядке? Трогать его… Чего вдруг? Я рассказал ему историю, самую страшную, какую только мог придумать. Я сам ее испугался. О чудовищах, которые сдирают с детей кожу и пьют их кровь, о всяких злодеях и всё такое… Послушай, я только хочу сказать, что сожалею о его проблемах и этих его сеансах у психиатра. Однако лучше, чтобы я рассказал вам это сейчас, а не он сам, когда вырастет, иначе как вы будете меня вспоминать?

Она отключилась.

Я иду к родителям.

Рассказываю, куда пропали деньги с их счета, когда они были за границей, а банковскую карту оставили мне. Признаюсь, что на самом деле карту у меня не украли, и завещание дедушка изменил из-за меня. Прошу у них прощения и пытаюсь убедить себя, что было бы гораздо хуже, если бы они обнаружили всё это после моей смерти и что бы думали тогда обо мне.

– Я не могу больше выносить это, – плачет мама.

Отец молчит. Он вдруг выглядит каким-то серым и старым.

Я говорю им, что иду в туалет, но захожу в их спальню. Подхожу к этажерке, что с папиной стороны кровати. Мне известно, что у него где-то здесь есть маленький пистолет. Я нахожу его, беру обойму и выхожу из дома через заднюю дверь в их спальне. По дороге на старую площадку за моим домом, где мы в детстве играли в футбол, и сейчас еще рассыпан пепел от моих писем, от моей жизни, я вставляю обойму в пистолет, передергиваю затвор, снимаю с предохранителя. Вот я и дошел, тишина, слезы заливают лицо, и когда я нажимаю на курок[2]

Безразличная и равнодушный

Она ему понравилась, но он решил не показывать ей этого и изобразить равнодушие. Спустя некоторое время она заметила, что он не обращает на нее внимания, и завелась. Она тоже решила казаться безразличной и вести себя по отношению к нему равнодушно. Когда она видела его, то улыбалась другим мужчинам. Она думала, что это его разозлит. Это действительно разозлило его. Он почувствовал, что влюбляется в нее.

Он поговорил со своей теткой, которая очень хорошо разбиралась в женщинах, и та посоветовала ему как бы нечаянно прикасаться к безразличной, когда они разговаривают, но не крутиться возле нее уж слишком. Ему даже нужно чуть отдалиться от нее. Чем труднее будет тебя достать, так говорила ему тетка, тем больше ее будет тянуть к тебе. Уж поверь своей старой тете.

И она оказалась права, тетка. Безразличная запала на него. Она рассказывала всем подругам, что влюбилась в него и что он даже не представляет, насколько эти его легкие непроизвольные прикосновения к ней сводят ее с ума.

Одна из подруг безразличной посоветовала ей притвориться, будто она влюблена в приятеля равнодушного, держаться к нему поближе, улыбаться ему. И, разумеется, всё это нужно делать, когда оба приятеля вместе. Это окончательно добьет равнодушного, так говорила подруга.

Подруга оказалась права – равнодушный сломался. Он видел, какие взгляды безразличная бросает на его друга, и сердце бухало у него в груди как колокол. Жутко подавленный, он приходил домой, валился на кровать и лежал на спине, уставившись в потолок. Он даже плакал – так сильно влюбился в безразличную.

Теперь они едва разговаривали, но были достойны друг друга. Ему нравилась ее выдержка.

Равнодушный решил начать встречаться с другой девушкой – может, так у него появится шанс привлечь внимание безразличной. Он позвонил своей бывшей и назначил назавтра встречу в месте, где их обязательно должна была увидеть та. Бывшая сразу согласилась, так как всё еще сохла по нему, и всё прошло по плану. Равнодушный постарался, чтобы они с бывшей держались за руки, когда безразличная проходила рядом. Он даже улыбнулся ей такой мимолетной, ничего не значащей улыбкой, как кому-то из бывших знакомых, кого смутно припоминает теперь, идя с новой подругой. Безразличная от этого просто обмерла и сразу помчалась к его другу.

Она попросила у него разрешения остаться на ночь. Разумеется, тот согласился. Нет, она с ним, конечно, не спала, поскольку не он ей нравился.

На завтрак друг приготовил блинчики. Безразличная сидела и думала, как ей выяснить, что же происходит с равнодушным и кто та девушка, с которой он держался за руки вчера вечером, и как бы сделать так, чтобы он узнал, что она, безразличная, ночевала у его лучшего друга.

Ей повезло: утром равнодушный позвонил своему лучшему другу, который не знал, что тот влюблен в безразличную. И вот равнодушный спрашивает по телефону своего друга, не хочет ли тот пойти на море. Безразличная слышит, как лучший друг переспрашивает: «На море?» и при этом вопросительно смотрит на нее. Она улыбается и утвердительно кивает. «Минутку, – говорит он в трубку и спрашивает девушку, – ты хочешь пойти на море?» (При этом в трубку всё слышно.) «Конечно!» – громко и весело отвечает безразличная (и всё это слышно в трубку).

Лучший друг снова подносит трубку к уху. Безразличная понимает, что равнодушный сейчас спрашивает лучшего – кто это та, что отвечала? А тот и говорит: «Я не уверен, что ты ее знаешь. Это безразличная. Мы сейчас как раз завтракаем».

Теперь лучший друг слушает. Безразличная понимает, что равнодушный сейчас оторопело переспрашивает что-нибудь вроде того: «Завтракаете? То есть… То есть она оставалась у тебя на ночь?»

Лучший смущенно улыбается девушке, и она улыбается ему в ответ, тогда лучший продолжает в трубку: «Э-э-э, ну да, вроде того… Поговорим об этом позже».

Равнодушный просто убит. Он не может поверить в то, что говорит ему его лучший друг. После того, как они договариваются, когда встретятся на море, равнодушный звонит бывшей. Вчера вечером он не удосужился сказать ей что-нибудь о следующем свидании, ведь она уже выполнила свою функцию – заставила безразличную ревновать. Теперь же он спрашивает бывшую, не хочет ли она пойти на море, на что та громко и весело отвечает: «Конечно!» Она приходит к нему, и он первым делом трахает ее, так, для самоуверенности, чтобы доказать безразличной, да и самому себе, что он не какой-нибудь фраер.

Когда он встречает безразличную и своего лучшего друга на море, его сердце страшно колотится, но он изображает равнодушие. Сухо и холодно спросив: «Как дела?» – он демонстративно не интересуется ответом.

Когда безразличная видит его с бывшей на море, ее сердце страшно колотится, но она изображает безразличие и односложно отвечает на его вопрос.

Все четверо располагаются в шезлонгах, справа налево: бывшая, равнодушный, безразличная, лучший друг. Равнодушный как бы непроизвольно чуть касается безразличной, и это сводит ее с ума, но когда нужно смазать спину кремом для загара, она просит лучшего сделать это. Равнодушный вроде бы не обращает внимания, однако, скосив глаза, через солнцезащитные очки пристально наблюдает за перемещениями пальцев лучшего друга по спине безразличной. Он пытается обнаружить признаки близости, и когда ему кажется, что он их обнаруживает, это сводит его с ума. Равнодушный чувствует, что действительно любит ее и очень ее хочет, и она совсем рядом, в этом своем бикини, а он ничего не может.

А когда она смотрит в его сторону, он сразу начинает поглаживать бедро бывшей, и это бесит безразличную. «Ой, – мысленно стонет она, – какой же он классный».

 В какой-то момент лучший друг спрашивает равнодушного и его бывшую что-то вроде: «Ну так что, вы сейчас опять вместе?» На что равнодушный говорит: «Да, вроде того», и сам сразу спрашивает: «А вы?» Тут уж безразличная спешит ответить «Вроде того», пока лучший друг не сказал чего-нибудь. При этом она начинает поглаживать тому ногу (хотя ей это противно), чем несказанно удивляет лучшего и бесит равнодушного.

Со следующего дня безразличная прекратила общаться с лучшим другом и вообще отдалилась от этой компании. Она не хотела ничего знать, не хотела влюбляться, не хотела слышать о равнодушном. Тот прекратил связь со своей бывшей и не хотел более слышать о ней. Отношения с лучшим другом с того дня тоже сошли на нет, а когда им доводилось иногда перекинуться словечком, то равнодушный не спрашивал о ней, потому что не хотел знать. Он не хотел расстраиваться.

Спустя два года безразличная и равнодушный случайно встретились на улице. Они узнали друг друга, остановились и обменялись вежливыми приветствиями. Он спросил, не хочет ли она посидеть где-нибудь и выпить кофе. Она взглянула на часы и ответила: «Почему бы и нет? Только недолго». «Отлично», – резюмировал он.

Разумеется, сразу всё выяснилось. Она более всего помнила те его прикосновения, которые так заводили ее, а он признался, что это ему посоветовала его старая тетя. Он вспомнил встречу на море и спросил о лучшем друге. Она сказала, что тот не был ей нужен, она, разумеется, не спала с ним, а всё это было сделано, чтобы заставить равнодушного приревновать. Тогда он сказал, что с тех пор практически не виделся с бывшей. «Я сожалею», – отвечала безразличная. «Да ладно», – произнес он.

«Поразительно, – воскликнул он затем, – не могу поверить, что мы с тобой встретились!» «Да, – согласилась она, – это здорово». Настроение было отличное, они много смеялись. Через некоторое время она сказала, что ей нужно идти. Он было хотел предложить ей встретиться вечером, но передумал.

(Из сборника «Секс на кладбище», Тель-Авив, 2000)

 

Перевел с иврита Александр Крюков

 

[1] Британский гитарист, певец и композитор Н. Кершоу (род. в 1958 г.). «I Won’t Let the Sun Go Down on Me» (1983) – дебютный сингл певца.

[2] Так автор заканчивает рассказ (А.К.).