Нуся

 

Нуся проснулся рано. Еще не было и шести часов (в шесть радиоточка начинала играть гимн СССР), а сна как не бывало. За окном сквозь плотную завесу тумана пробивался свет уличных фонарей, а февральский ветер, дующий с моря, так и грозился если не вырвать с корнем, то основательно поломать ветки деревьев.

С кровати доносился непрекращающийся стон, это стонала во сне Бетька, жена. Три дня назад Нуся забрал ее из больницы после операции по удалению почки. Вроде и несложная, по словам врачей, операция, но возраст, возраст… Его предупредили: самое сложное – реабилитация, сердце иногда не выдерживает. Бетька провела в реанимации четыре дня без сознания, а на пятый пришла в себя и попросила мороженого… и вот она дома…

Нуся ушел в кухню, зажег конфорку и поставил чайник. Завтрак для Бетьки было рано готовить, так что чайник поставил, в общем, для того, чтобы хоть чем-то себя занять. Под мерное бульканье воды он внезапно задремал и в этом состоянии ушел в далекое, очень далекое прошлое…

Детство Нуся или не помнил, или не хотел вспоминать. Началась жизнь в довольно зрелом возрасте, в начале двадцатых годов, точнее, в 1921-м, когда на электростанции в Одессе он встретил Инду. Ему двадцать пять, ей двадцать один. Он один, совершенно один, у нее две сестры, Оля и Бетька, младшие, Бетька совсем девчонка, семь лет. Живут все вместе в одной полуподвальной комнате, а у него своя комната в трехкомнатной квартире на втором этаже. Оля уже тогда «активничала» в комсомоле, Инда работала на электростанции, где Нуся уже был старшим электриком. Да, были еще два брата, но оба старше, с семьями и, честно говоря, не особо интересовались они младшенькими.

Что долго говорить, вскоре Нуся и Инда поженились, и Нуся потянул на себе лямку внезапно большой семьи… Как сейчас видит он счастливые глаза Бетьки у аппетитно накрытого в день его получки стола, с радостью и надеждой смотрит на округлившийся живот Инды…

…Свист закипевшего чайника вернул Нусю в кухню. Он выключил чайник, прислушался и, не услышав стонов, заглянул в комнату. Бетька спала так, как он привык, глубоко вдыхая и выдыхая воздух с обязательным похрапыванием на выдохе.

За окном посветлело. Рассеялся туман, ветер разогнал тучи, и предрассветное небо обещало ясный солнечный день. Нуся раздвинул шторы, чтобы быстрее пустить свет, сделал себе кружку крепкого сладкого чая и, выключив электричество, сделал первый глоток…

…1927-й год. Позади тяжкие годы и страны, и семьи. Смерть Ленина и первенца семьи – сына Эли. Но и светлые дни: свадьба Оли, ее продвижение по службе, она уже секретарь райкома партии; муж Нюма –  шофер, свое жилье, квартира в двух кварталах, практически рядом. И финальный аккорд: у Инды и у Оли почти одновременно удачные роды: у Оли сын Виля, у Инды – дочка, Бетька-маленькая. А через четыре года – Янчик, сын, подарок к 35-летию Нуси. И единственное волнение – это возраст Бетьки, все-таки семнадцать лет, девушка на выданье. На всякий случай Нуся устроил ее к себе на электростанцию, пускай на глазах и у него, и у Инды будет. Четыре года оберегал и добился-таки. Муж у Бетьки, каких поискать: работает на той же электростанции, молодой специалист с перспективой, и молодые друг в друге души не чают. А то, что жилья своего нет, так хоть какая, а комната в полуподвале есть, можно жизнь начинать.

«Бойдэм», – раздался голос из комнаты Бетькин голос. Она всю жизнь звала его по фамилии («бойдэм» в переводе с идиша – «чердак»). Постепенно, сперва в шутку, а затем только так и стали звать его все в семье. «Бойдэм, иди сюда».

«Сейчас, сейчас, – откликнулся он, – я быстро». И действительно, быстро для своих лет подогрел заранее вскипяченное молоко, всыпал манку и через несколько минут уже кормил Бетьку кашей, давая запивать не очень горячим чаем. Она всё хотела сама взять ложку, но рука дрожала. Нуся достал из буфета печенье и дал ей в руку. «Вот, – сказал он, – это ты можешь есть сама». Бетька с удовольствием макала печенье в чай, а он смотрел не отрываясь, и воспоминания снова нахлынули на него…

В 1941-м одними из первых эвакуировали работников электростанции. Нуся рвался на фронт, но его «забронировали» и отправили в Сталинабад (ныне – Душанбе), туда же со следующим эшелоном должна была ехать Инда с детьми. Бетькиного мужа призвали в первые дни войны, а она с маленьким Левой (у Бетьки в 1938-м родился сын, фантастически красивый пацан) уезжала с Олей и Вилей, Олиным сыном. Нуся уже работал в Сталинабаде и со дня на день ожидал приезда семьи.

…Он не поверил своим глазам, увидев перед собой Янчика и Бетьку.

– А Инда? – только и смог спросить он у женщины, которая привела к нему на работу его детей. Та в ответ зарыдала в голос, а дети сняли шапки… волосы у них были абсолютно седые.

Позже Нуся узнал: во время бомбежки, когда все выбегали из вагонов эшелона и прятались, где придется, Инда закрыла собой детей, и пули прошли сквозь нее, одна даже пробила мякоть Янчиковой руки. Так погибла Инда, первая и единственная Нусина любовь.

…Звук дверного звонка вернул Нусю в сегодняшнее утро.

Лева, сын Бетьки, работал шофером в гастрономе и по утрам привозил им, по своему выражению, «чтоб было что покушать». Раньше Нуся сам с удовольствием ходил в магазин, пока Бетька хлопотала на кухне. Он любил эти утренние прогулки, особенно весной, когда теплое одесское солнце пригревало лысину, а свежий ветер трепал остатки волос. Часто он садился на троллейбус и вместо гастронома ехал на базар за тем, что больше всего любила Бетька. Сколько радости было в ее глазах, когда он вынимал содержимое из авоськи! И хотя жили они довольно скромно, на две пенсии, но Левина гуманитарная помощь выручала.

Лева привез творог, сметану, масло, ранние помидоры и огурцы… «А хлеб?» – спросил Нуся. «Ой, папа, прости, обратно забыл. Сейчас», – и Лева выбежал, забыв захлопнуть дверь. Нуся не стал закрывать ее, чтобы звонок не разбудил Бетьку. «Слава Б-гу, не проснулась, ну и пускай спит дальше, сил набирается», – подумал Нуся. Он подошел к окну, увидел, как Лева бежит через двор к булочной, перепрыгивая через тени от деревьев, стараясь попасть на солнечные островки. «А, такой здоровый буц, а привычки мальчишеские с детства остались», – рассмеялся Нуся, и снова прошлое накрыло его…

Три года эвакуации, каждый день похож на другой: работа – дом – работа. Повезло, что жили в одном доме, Оля у себя (Виля, ее сын, поступил в ОСАШ-16, одесскую артиллерийскую спецшколу, которая в эвакуации находилась здесь, жил в казарме, приходил только в увольнение), Нуся с Бетькой и тремя детьми – отдельно. Впрочем, Оля бывала редко, всё время уходило на райкомовские дела и проблемы. Да и Нусю через год отозвали с электростанции в военкомат, заниматься документами раненых и выздоравливающих, возвращающихся на фронт и комиссованных. От справок и удостоверений рябило в глазах, но Нуся терпеливо делал свое дело, и только вечером, за столом, окруженный детьми, становился на время самим собой: жизнерадостным и верящим, что всё будет хорошо, даже если сейчас плохо.

А «плохо», словно испытывая семью, стало приходить одно за другим. Сперва похоронка на Бетькиного мужа. Лева не помнил отца, три года мальчику было, когда навсегда попрощались. А вот Бетька ушла в глубокую, как сейчас принято говорить, депрессию. Вроде всё продолжала делать, готовила, стирала, убирала, за детьми смотрела, но молча, слова не дождешься от нее. Даже с детьми почти не говорила, только смотрела. Слава Б-гу, Янчик и Бетька-младшая уже не маленькие, понимают взгляды, да и Леву приструнят, если нашкодит по малолетству.

И вышла из молчания внезапно, когда в октябре 1942-го пришла похоронка на Нюму, мужа Оли, старшей сестры. Бетька что только ни придумывала, чтобы не дать сестре замкнуться. Сама прекрасная кулинарка, сперва научила Олю готовить (та из-за занятости райкомовскими делами к своим сорока годам просто не знала, что такое кухня и что там нужно делать). И та через полгода, совмещая работу с кухней, снова стала прежней Олей, старшей сестрой.

А дети всё это время были на Нусе. Бетька и Янчик учились в школе, хорошо учились, хлопот взрослым не доставляли. А вот Лева, «мизиникел», младшенький, пяти-шести лет, – драчун, от которого весь двор плачет. Маму и тетю Олю выслушает, как они ему выговаривают, и опять всё по-своему творит. Всего двоих и слушал: Нусю и Вилю, старшего брата, когда тот в увольнение приходил. Да и как можно было его не слушать: курсант, старшина музвзвода целой спецшколы, на скрипке и на трубе играет, Леву начал учить на трубе, взяв слово, что тот больше не будет хулиганить…

От хлопка двери Нуся вздрогнул и проснулась Бетька. «Бойдэм, – позвала она, – иди уже сюда». Лева первый зашел, поцеловал маму. «Как ты?» – спросил он. «Ничего, теперь уже лучше». «Похудела, – сказал Лева выходя в кухню, – папа, ты скажи, что еще нужно, я ближе к вечеру заеду, привезу».

Нуся закрыл за Левой дверь, посмотрел на часы. Да мог и не смотреть, луч солнца из окна остановился, осветив левый угол холодильника, значит, девять часов. Нуся пошел в комнату, дал Бетьке прописанные таблетки и вернулся в кухню. На столе лежал принесенный Левой хлеб. Нуся отломил кусок горбушки и, жуя, открыл холодильник…

…Такого изобилия не видел их стол в конце августа 1945-го. Но то был их стол, семейства, вернувшегося в Одессу. И за тем столом – в полном составе семья, включая и братьев, вернувшихся с войны живыми и здоровыми.

…Лампочка внутри открытого холодильника вдруг напомнила лампы, освещавшие двор в тот вечер. Вечер, определивший их судьбу, их жизнь единой семьи, Нуся и Бетька, муж и жена, и трое детей, уже не один год называющие их папой и мамой. Была ли в этой семье любовь? Вероятно, да, но иная, проверенная войной и общими потерями, основанная на любви к детям, которым они как могли отдавали себя…

«И чего это я вдруг о любви размышлять стал? Старею, старею», – Нусе вдруг стало стыдно за свои сомнения, которые вернулись к нему из сорокалетнего прошлого. Так и не придумав, что приготовить, он закрыл холодильник и взялся чистить картошку, справедливо полагая, что этот овощ пригодится к любому обеду. И такое вот простое занятие снова вернуло его в прошлое счастливое время…

…25 лет счастья. Кому такое Б-г дает? А вот Нусе – дал. Вроде ничего особенного, снова Работа – дом – Работа, но теперь иначе: Дом – работа – Дом. И ничего, что впятером ютились в одной комнате, зато сколько радости от встречавших Нусю запаха жареной картошки, голосов детей, привычно, перебивая друг друга, громко рассказывающих ему все школьные новости. Принаряженная Бетька сноровисто накрывает на стол, Бетька-младшая помогает, Лева приносит умывающемуся Нусе полотенце, и вот семья торжественно садится в кухне за стол… Конечно, им повезло: одна комната из трех так и оставалась закрытой, а Софа, соседка с еще довоенного времени, сейчас жила у сына в Котовске. Так и размещались на ночь: Бетька с Нусей на кровати, дочка на диване, Янчик на раскладушке, а Лева на кушетке в кухне.

Бетька не работала, да и когда? Собрать детей в школу, сходить на базар и в магазин, встретить детей после школы, сготовить обед к вечеру, а еще подмести, постирать, погладить и обязательно привести себя в порядок к приходу Нуси с работы – такую негласную традицию он завел со времени ее депрессии.

Вы можете спросить, а как же дети, почему не помогали? Нет, в меру сил старались, да только времени у них мало: то комсомольское собрание, то сбор металлолома, то шефская работа над младшеклассниками…

Так и летели дни в радости мирной жизни. Раза два в неделю забегала Оля, изредка заходили братья, но по одному, не могли долго друг с другом. Но главным во всем большом семействе было то, что на все дни рождения от мала до велика они обязательно собирались вместе. И еще один «общий сбор» был у всех 3 мая, день, в который в 1946-м году они все встретились в Одессе. Огромную скатерть расстилали на траве в парке Шевченко, каждая семья приносила огромные сумки со снедью и бутылками, Юдка, старший из братьев, приносил патефон и пластинки, Виля играл на скрипке, импровизируя и подыгрывая пластинке, а уж голосами никто обделен не был…

…Закипела картошка. Нуся оставил ее на маленьком огне и снова ушел в прошлое…

Счастливые 50-е!!! Бетька-маленькая счастливо вышла замуж за Рафу, военврача, и уехала с ним к месту службы, успев еще и родить сына. Янчик отслужил армию, окончил техникум, женился, родил сына и дочку, жил с семьей в Витебске. На работе его ценили, дали прекрасную квартиру в новом, только выстроенном доме. Правда улицы еще не было (!), так получилось: два дома на небольшом расстоянии друг от друга и вокруг огромный пустырь. Но номера были на обоих домах, такие большие таблички с номерами 7 и 3, и названием улицы. Их жильцы даже в гости к себе не могли пригласить, ведь для того, чтобы прийти, нужно сначала найти дом, а как его найти на пустыре, который как улица не обозначен нигде в городе?

Впрочем, это было неважно. Все старшие устроены, да и Леве скоро в армию. Хороший мальчик растет, хоть и не решил еще, кем станет, но внимательный, добрый и привязан ко всей семье, особенно к Виле, старшему двоюродному брату, и его семье…

…Вот в этом, наверное, и заключен секрет: не было в родне никаких двоюродных-троюродных, все на всю жизнь остались Родными! Надо было видеть, как заботливо четырнадцатилетний Лева смотрел за новорожденным Вилиным сыном, когда молодые родители сбегали к сверстникам. А уж когда родня съезжалась в Одессу…

Эта традиция не нарушалась еще много лет – день 3 мая. Росла семья, каждый год родных на фотографии становилось больше. Рекордной стала фотография 1957 года – шестьдесят человек.

Нуся выключил конфорку и тихо вошел в комнату. Бетька в упор смотрела на дверь, словно звала его зайти. «Бойдэм, – сказала она, – Бойдэм, сядь рядом». Он сел на стул около кровати. «Дай фотографию, – попросила она, – ту, где нас много».

Нуся достал с книжной полки альбом и вытащил немного пожелтевший снимок. Он ничуть не удивился ее просьбе: за сорок с лишним лет мысли и желания обоих стали почти общими, едиными. И какое-то время они смотрели вместе, вглядываясь в молодые лица и вспоминая только ими любимые подробности. Нуся не столько смотрел на снимок, он любовался глазами Бетьки, нисколько не потерявшими свою красоту. И вдруг его молнией поразила мысль, что они вдруг закроются и он уже никогда их не увидит.

Это ощущение было настолько реальным, что холодный пот пробежал по спине. Нуся быстро сходил на кухню, быстро намял в тарелке картошки, сделал пюре, влил туда молока и быстро вернулся. Бетька продолжала смотреть другие страницы альбома. Нуся поднял две подушки, чтобы ей было удобнее, постелил большое полотенце на одеяле и приготовился кормить. «Я сама», – сказала Бетька и взяла ложку.

Зазвонил телефон, Нуся взял трубку. Звонил Янчик, узнавал, как мама, не нужно ли чего-нибудь, сказал, что они с женой взяли недельный отпуск и приедут помочь ему ухаживать за Бетькой. Нуся положил трубку и, увидев, что жена снова задремала, тихо прошелся по их двухкомнатной квартире.

Нуся ушел на пенсию в 1971-м, справил на своей электростанции двойной юбилей (75 лет и 50 лет работы на одном месте, с учетом работы в эвакуации) и ушел. Впрочем, «тихо уйти» ему не дали. Слава Б-гу, в то время начальство еще умело ценить работников и даже благодарить их. Так вот, Нусе к юбилеям дали отдельную двухкомнатную квартиру, мало того, что со всеми удобствами, так еще и с телефоном. И если первую годовщину Русланчика, Левиного сына (тот родился в 1970-м, Лева к тому времени женился и жил у жены), отмечали в старой одной комнате, то теперь было где собрать гостей, которых не смогла вместить даже новая квартира. Выручили соседи, предоставили для всех детей свою квартиру, а сами пировали за общим столом.

Душа Нуси ликовала, сердце часто-часто билось, когда он во время очередного тоста поднимался и видел семейство Янчика, Бетьку-маленькую с мужем и сыном, Леву с женой Надей и ее дочерью, которую Лева удочерил сразу после свадьбы. Но чаще его взгляд останавливался на молодой и по-прежнему красивой жене. А когда кто-то из гостей заиграл на пианино «семь-сорок», запас радости и веселья вылился в зажигательный танец на лестничной площадке в исполнении Нуси и его 57-летней жены!!!

А через два года Лева получил три года общего режима. Было бы больше, да вмешалась Надя. Ее связи (Надя работала главным администратором единственного в городе ночного ресторана «Киев») и «конверты» по различным адресам выручили. У Нуси до сих пор перед глазами: Бетька с широко раскрытыми глазами слушает Надю, которая приехала к ним прямо из зала суда, и, услышав последние слова, медленно валится без сознания на кровать, Нуся только подхватить ее успел. Ни слова не произнесла и потом, в больнице, куда «Скорая» увезла ее с диагнозом «инфаркт». Нуся не помнил, сколько времени провела Бетька в больнице. Для него в пустой квартире время остановилось. Хорошо, Надя не оставляла его ни на день, приезжала и кормила. Причем следила, чтобы приготовленное ею Нуся съедал. Даже повод придумала: готовила сразу на двоих, Бетьке в больницу и Нусе здесь, и заставляла обоих есть.

Нуся вошел в комнату. Бетька продолжала спать здоровым сном, без стонов. Нуся прилег на старый диван, оставшийся еще со старого жилья, укрыл ноги пледом и внезапно заснул, будто провалился в глубокую яму прошлого…

Нуся не помнил, когда он последний раз видел сны. Да и всё, что пролетало в его сознании, нельзя было назвать сном, скорее, радостный калейдоскоп счастливой жизни.

…Вот они с Бетькой ведут первого сентября Русланчика в первый класс. Лева и Надя на работе, они придут забирать сына из школы, а вот отвести доверено бабушке с дедушкой. Какой необычной ни была картина, Нуся с Бетькой оказались не одиноки. Почти половину первоклашек привели ровесники стариков. Впрочем, нарядно одетые женщины с сияющими глазами, строго, в пиджаках и при галстуках, мужчины… у кого бы повернулся язык назвать их стариками? Просто старшее поколение.

А вот они всей семьей, Лева с Надей и детьми, Нуся с Бетькой, едут в поезде в Витебск – на свадьбу Светы, младшей внучки, дочери Янчика. Вот уж сын постарался. Нуся даже представить не мог, в какую копейку влетела Янчику такая свадьба! Ведь вся родня Саши, жениха, – из Витебска, а с другой стороны все приехали из Одессы, пришлось папе невесты всех, кто не поместился в квартире, поселить в гостинице, хорошо еще, что всего на один день.

В последний раз Нуся ехал в поезде после войны, летом 1945-го, когда возвращались в Одессу. Вот и сейчас он испытывал такую же радость, ведь опять впереди новая счастливая жизнь их семьи!

…А каким был юбилей Бетьки, ее 70-летие!!! В квартире вся родня точно бы не поместилась, вот Оля, старшая сестра, и предложила собрать всех у нее на даче и даже договорилась с соседями, чтобы приютили гостей на одну-две ночи. Столы стояли квадратом вокруг колодца, огромная семья из Кишинева, Витебска и Одессы напоминала ту старую фотографию почти двадцатипятилетней давности. А во главе стола сидели Нуся и Бетька, отмечая еще одну дату: сорок вместе прожитых лет…

Нуся проснулся от назойливо звучащего звонка. Открыл Леве дверь и, пока тот выгружал привезенное в холодильник, зашел в комнату. Пора было будить Бетьку, давать ей лекарства, кормить ужином. «Уговорю я Левку остаться поесть с нами, ведь целый день без маковой росинки во рту», – решил Нуся. Он подошел к окну, за которым уличные фонари пробивались сквозь темноту раннего вечера, зажег торшер у журнального столика и повернулся…

Бетька неподвижно лежала на спине, глаза ее смотрели в потолок, в руке крошился кусок печенья…

Нуся не слышал, как Лева вызывал «Скорую», не чувствовал, как его доставили в реанимацию, где через несколько дней вернули к жизни. Он не был на похоронах Бетьки. Всё это время Нуся продолжал жить в каком-то прекрасном мире, где все живы, здоровы и счастливы. А когда открыл глаза, увидел рядом с кроватью Янчика, Бетьку-маленькую и Леву. Нуся понял всё. И ему до боли захотелось туда, в мир его снов и видений. Но он не мог оставить в столь глубоком горе детей. Оставалось – жить.

Эпилог. Через полтора года на второй аллее еврейского кладбища дети поставили памятник Бетьке и Нусе.