Дом
Однажды мне подарили улитку, вырезанную на камне.
Сказали: «Это твой тотем».
Дом улитки всегда с ней – совершенная спираль.
Там нет лишних комнат, подвалов и чердаков.
Улитке не нужны визы и договоры аренды.
Дом растет вместе с ней, впитывая известь дорог.
Дом – ее защита.
Если раковина треснет – она ее залепит.
Если дом разрушится – она умрет.
В разных странах люди строили дома
из камня, дерева, войлока или глины.
Дом означал защиту, границу
между своим и чужим,
между внешним и внутренним,
между порядком и хаосом.
Но стены не спасают
от войн, эпидемий, набегов и хода времени.
Рушатся империи.
Отбирают усадьбы.
Сгорают кочевья.
Бомбят города.
Мы строим дом, надеясь, что он нас переживет.
А потом возвращаемся – к руинам,
к тому, что осталось.
Заглядываем в окна.
Туда, где до сих пор цветет черемуха.
Дом. Греция
Уже десять лет в октябре моя подруга Т. улетает в Грецию. До мая она живет там, снимает маленькую студию. Белые стены, синие двери. Открытые окна защищены плотной сеткой. В другом конце дома живут пожилые хозяин с женой. В саду – лимон, апельсин, гранат, лавр, шелковица и кактусы. Большой сад, а рядом, через дорожку, – море. Утром кофе на террасе под розовой бугенвиллеей. Ты просто сидишь и смотришь вдаль. Море искрится, переливается серебром на аквамарине, пока солнце не начинает слепить так, что не помогают солнцезащитные очки. Тогда прячешься в прохладе дома, а в комнату норовят зайти кошки. Их восемь. Они любят ходить в гости.
С моря доносится громкое «калимера» тетушек-гречанок. Они мокнут часами в теплой ласковой воде.
Когда гречанка выходит замуж, у нее обязательное приданое – дом. Дом – это род. Семья. Корни.
Мой волшебный отдых там – пару недель. И обязательно в одно из воскресений под шелковицей накрывается длинный стол. Приходят гости – друзья хозяина. Каждый со своим угощением. Тут и долма, стифадо, кто-нибудь приносит свою знаменитую фасоль… А бывший повар Сакис всегда приносит рыбу, запеченную по-разному. Они с хозяином каждое утро уходят на рыбалку. Мы пьем молодое вино, мужчины – рецину. И долгое застолье, где тосты звучат на языке эллинов, на английском, русском, французском, иногда даже на японском – смотря кто пришел в гости.
Дом, которому я улыбаюсь при встрече.
Дом. Израиль
Седьмой этаж в городе-спутнике Тель-Авива. Окна смотрят на крыши соседних домов. Тихая пятикомнатная квартира, заполненная книгами и картинами. По субботам дом наполняется гулом голосов. Мы говорим на чудном коктейле из языков – английский и русский для меня и старших семейства, иврит – между собой. Дети родились здесь и не знают русского.
Из нашей школы многие уехали в Израиль. Давно. Я долго собиралась и наконец приехала повидаться. Живу у школьной подруги А. Мы поехали к нашей однокласснице на встречу. Небольшой дом с садом и террасой. Стол накрыли вскладчину. Много людей, шум, смех. Каждый с какой-то упрямой гордостью рассказывал, чего добился: кто построил дом, кто открыл бизнес, кто служит в армии, кто вырастил троих детей. А у хозяйки хобби – вязаные куклы, целая комната.
Говорили громко, перебивали друг друга, смеялись. Шум, воспоминания, грусть и старые анекдоты о евреях. В субботу моя школьная приятельница А. надевает белый гипюровый платок-накидку и зажигает свечи. В стороне, на маленьком столике, лежит книга в темном переплете. Она часто повторяет: «Как в Книге написано».
На столе желтеют боками две золотистые халы, форшмак, рыба фиш, хумус, салаты. Шумят внуки и дети, старшие ведут разговор, в котором смешиваются заботы, здоровье, погода, политика, планы на ближайшее время. Новый дом. Здесь есть специальная комната без окон – защищенная. Мамад. Бетонная комната, тяжелая дверь. В старом доме при сигнале тревоги они выбегали кто в чем на лестничную клетку – к лифту, там безопаснее.
Вчерашний звонок:
– Как вы?
– Бегаем в убежище. Смешим друг друга и детей. В перерывах пытаемся что-то проглотить.
Пауза.
– Может, летом увидимся.
Дом – где по субботам зажигают свечи. И даже во время тревоги шутят.
Дом. Италия
Полуденное солнце лениво пробивается сквозь полосатый навес. За длинным столом сидят мужчины – темноволосые и седые, в льняных пиджаках, расстегнутых от жары. Они неторопливо смакуют мороженое.
Пистаччио – салатово-зеленое, как сукно занавеса в оперном театре, с незабываемым ореховым ароматом. Страчателла – белое облако в июльском небе с шоколадными каракулями, которые тают, оставляя на языке бархат вкуса. Манго – апельсиновое солнце, аккуратно уложенное в чашку, дарит сочную тропическую сладость.
Мы с подругой каждый день заходим в это маленькое семейное кафе съесть по шарику мороженого. Каждый раз выбираем новый вкус и садимся под полосатым навесом. Нас уже узнают, издали улыбаются и здороваются.
Хозяин нашей любимой gelateria работает вместе со всей семьей, с сыном и дочерью. Жена изредка мелькает в окне на втором этаже дома. Мы показываем семейные фотографии, снимки своих домов. У меня три сына, у подруги – двое. Однажды я забываю легкую накидку на стуле. Вечером мы идем по широкой улице вдоль моря. Издалека слышу: «Синьора!» Сын хозяина бежит к нам, в руках – моя кофточка. Он говорит, что ждал весь день, потому что должен был вернуть ее лично.
Дом – где мать троих сыновей почти мадонна.
Дом. Чехия
Изумительно, сколько мы тогда выпили пива в Праге. Светлого знаменитого пильзнера. И впервые – темного, густого с плотной пеной, портера, который показался самым вкусным на свете.
Огромные полуподвалы пивных с длинными дубовыми столами.
А рядом – площадь со знаменитыми часами на Пражской башне. Там можно было надолго зависнуть, наблюдая за движением фигур по циферблату и за золотым петушком. А затем, ступая по брусчатке, нырнуть в очередную пивную. Наши долгие прогулки втроем – я, моя подруга М. и человек, которого можно было назвать жителем Праги. По сути он был наполовину болгарин, наполовину чех.
Мы приехали к нему по приглашению. В те времена без него в Чехословакию просто не выпускали. Жили недалеко от Праги – минут тридцать на автобусе. Старый двухэтажный дом. В саду за высоким забором росли большие ореховые деревья, и дом казался таким же старым и закрытым. Хозяйка недавно умерла. Она была женой землемера, никогда не работала и всю жизнь присматривала за этим домом.
Дом унаследовал ее племянник с женой. Но пока они не решили, переезжать сюда или продавать, он жил здесь один – семья оставалась в другом городе. Иногда он принимался объяснять нам, как опасны русские люди. И всё же смотрел на нас с подругой с откровенным восхищением. Мы были молоды и смешливы. Светло беспечны. С удовольствием смаковали чешское пиво.
Именно тогда мы впервые узнали местное правило: мужчина должен первым входить в пивную. Он как бы защищает женщин, которые идут за ним. Однажды мы вошли первыми. Наш молодой хозяин заявил, что мы опозорили его. Переглянувшись, мы сразу ушли. Всё же, когда пришло время прощаться, с нежностью обнялись и расцеловались. Потом он еще долго вспоминал и рассказывал общим друзьям о нас.
А мы вспоминали Прагу – ее часы, ее пиво. И тот старый дом с ореховыми деревьями за забором.
Дом – где в саду можно поскользнуться на кожуре грецких орехов.
Дом. Албания
Мы сняли трехкомнатную квартиру на втором этаже пятиэтажного дома у самого пляжа. Первая линия. Два балкона – два настроения. С одного – синева моря во весь горизонт. С другого – широкая городская улица. Дом современный. Отдельный вход на второй этаж. Внизу находилось бюро хозяина. Молодой мужчина. По утрам он подъезжал на мотоцикле, поднимал голову и махал нам рукой:
– Hello!
И широко улыбался.
До моря – несколько минут. Мы просыпались рано. В семь – по прямой купаться. В это время море было прозрачным и тихим. Искупавшись, возвращались, завернувшись в большие пляжные полотенца – как раз к восьми, когда улица начинала наполняться звуками открывающихся магазинчиков и кофеен. После душа – крепкий кофе. Завтрак на балконе с видом на море.
Потом снова – на пляж, к лежакам и зонтикам. Дорога к ним вилась между домами. И каждый раз я невольно замедляла шаг. Из травы на нас смотрели бетонные «летающие тарелки», наполовину вросшие в землю. Низкие, круглые, выстроенные рядами по три. С узкими щелями амбразур. Внутри – темно. Казалось, оттуда нас разглядывает застывшая паранойя бывших вождей. Позже нам объяснили: бункеры. Их построили на случай атомной войны. Всюду враги. Страх, залитый в бетон и заросший сорняком.
Мы много купались. А обедали в маленьком кафе прямо на берегу. Свежие мидии – сваренные с чесноком, по рецепту хозяина. Нигде – ни до, ни после – я не ела вкуснее. Вдоль кромки воды – повозки с фруктами. Подбегали мальчишки с мытым виноградом и кусками нарезанных дынь и арбузов. Веселые, громкие, не знающие английского. Договаривались жестами.
У всех обычные лица – морщинки от солнца, руки, загорелые до черноты. Без европейского глянца. Однажды, гуляя, мы заплутали. Английского никто не понимал, но люди сразу начали помогать. Наконец нашелся седой человек, который когда-то учился в Москве. Он сказал, что очень любит русских. И проводил нас до места так, словно мы его родные.
А вечером в ресторане официант уже на хорошем английском спорил с нами о баскетболе и футболе. Мир снова стал современным и общительным.
Дом рядом с пляжем – где подают мидии по-албански, а во дворе замерли «летающие тарелки» серых бункеров в ожидании конца света.
Дом. Франция
От Сите на метро с пересадками, затем еще два квартала пешком – и мы в VIII округе Парижа, у моего профессора. Дом достался ему от родителей. Занятия проходили в пристройке: просторный зал, стулья полукругом, экран и доска. Нас одиннадцать человек. Семинар по гипнотерапии.
За стеклянной дверью виднелся старый сад – густой, немного запущенный. На прилегающей к дому террасе был накрыт чай для семьи профессора. А мы учились. Я опустила взгляд на пол и замерла. Пол был выложен шахматной мозаикой: шоколадные и белые терракотовые плитки. Узор будто затягивал. Я смотрела на него, и голос профессора начал отдаляться. Словно в оптическом коридоре, я увидела девочку. Растрепанная, с косичками и любознательным взглядом темных глаз. Она внимательно посмотрела на меня и указала пальчиком в сторону старой яблони.
Я встряхнула головой и подняла глаза. На экране шла демонстрация – профессор объяснял механизм работы зеркальных нейронов. Кофе-брейк. Мы вышли в сад.
Кто-то пил кофе из бумажных стаканчиков, шурша пакетами с круассанами. Донесся голос Н. – она шепотом пересказывала свежие колкости вдовы писателя-эмигранта, у которой жила. Двое сокурсников, держась за руки, негромко спорили о прогулке по Сене. Переводчица убеждала соседку, что Жанна д’Арк была существом без пола. Фармацевт из России, отойдя к кустам, эмоционально выговаривал что-то в телефон.
Мой взгляд снова зацепился за шахматный ритм пола. Девочка появилась. Она бежала вглубь сада – туда, где густая темная зелень сплеталась так плотно, что почти не проникал свет. Тонкие косички мелькали между листьями. Косички… во Франции? Я застыла в дверном проеме, не в силах отвести глаз от мозаики. Со стороны сада, отражаясь в глубине шахматного узора, она возникла вновь. Теперь ближе. Девочка протягивала мне надкушенное яблоко.
– Извините, профессор, – я подняла голову, почувствовав на себе взгляды группы.
Семинар продолжался. Позже кто-то обронил: до войны здесь жил садовник с маленькой дочкой.
Дом – где мозаика пола завораживает и соединяет с прошлым.
Дом. Германия
Двухэтажный серый дом с крыльцом. Восстановленный после бомбардировки Дрездена. На окраине. Бетон и металл. Маленькие окна.
Старая темная полированная мебель. Ни пылинки. Белая скатерть и занавески на окнах – накрахмаленная вышивка ришелье. Все аккуратно расставлено по полочкам. В центре столовой – круглый стол. На нем старинный сервиз «Weimar», тонкий фарфор с золотой каймой. Серебряные приборы и тяжелый хрусталь.
Строгий ритуал воскресного семейного обеда. Степенный медленный разговор. Двоюродные братья с вежливым безразличием расспрашивали о жизни в СССР. Оживились, когда увидели гостинец – бутылку «Stolichnaya» с фирменной этикеткой. Запотевшую, только что из холодильника.
– О, это качество мы знаем, – улыбнулись. Разговор оживился.
От напряжения спасал дядя, младший брат моего отца. Шутил, вспоминал детские годы. Он разбавлял строгую геометрию ужина. Когда прощались, в окне первого этажа появилась старенькая свекровь дяди. Ей было девяносто шесть лет. Маленькое ссохшееся лицо, сплошные морщинки и пронзительно голубые глаза. Она улыбалась и долго махала мне рукой. Я улыбнулась в ответ.
– Нихт ферштейн.
– Ауфидерзейн.
В памяти навсегда осталось это морщинистое улыбающееся лицо в раме окна. Фотография времени. И благодарность дяде. Он писал мне письма, пока был жив.
Дом – где порядок Ordnung – это способ выдержать реальность.
Дом. Дания
Сижу на диване в Копенгагене, в квартире сына. Он студент. Квартира небольшая, съемная, функциональная. На кухне – стол, плита, большой холодильник. В комнате сына – широкое окно, кровать, диван и три компьютера. Центр вселенной современного студента.
Первый этаж. Кухня выходит на террасу. Подстриженные газоны, кусты. Весь год здесь друзья, гриль и бесконечные разговоры. Просто, удобно. Датское hygge. Поражает порядок снаружи. Чистый холл, светлый вход. Дома не давят величием – они спроектированы для человека.
Вечером вдоль дорог – мощный поток велосипедов. Всем хватает места. Если проехать на электричке – через полчаса зеленые лужайки, старый парк, озеро и вид на залив до горизонта.
Луизиана. Музей, который вслушивается в природу. Можно взять кофе и бродить по залам, выйти в парк и снова вернуться. Стеклянные галереи тянутся между деревьями. Архитектура бережного принятия. Сын, проходя мимо движущегося мобиля Александра Колдера, поднимает большой палец. Останавливается у бронзовой скульптуры Генри Мура. Я застываю перед камнями Исаму Ногучи. Вслушиваюсь в их молчание и чувствую, как внутри всё выравнивается. Взгляд перестает цепляться за детали. Шум города, поток велосипедов, три светящихся монитора – всё остается где-то там. Здесь – мир, соразмерный человеку.
Hygge Дании.
Дом – где город не мешает парку.
Дом. Бабушкин
Мы – мой старший брат, его дочь, внучка и я – поехали на джипе по Золотому кольцу из Москвы до Углича. А оттуда – прямо в нашу деревню. Асфальт заканчивается у околицы. Дальше – пешком. Через дерн и высокую траву. От большой деревни не осталось почти ничего. Здесь теперь живет один человек.
На стене бабушкиного дома еще виден знак топора – его рисовали на случай пожара. Топор сохранился. Дом – нет. От него осталась только половина. Сени и зимовка провалились. Но в уцелевшей части избы всё еще стоит русская печь. Мы на ней грелись, набегавшись босиком по дождю. Длинный стол, самовар и тарелки с немудреным угощением.
Был подпол с картошкой. И другой – холодный, где в бидонах и крынках стояло молоко. Там же охлаждалась сметана в глиняном горшке. Бабушка в четыре утра затапливала печь и готовила всем завтрак – оладьи да пшенку в чугунке. Ставила в печь чугунки – малый и большой – для обеда. Доставала их ухватом. А нас, малышню – меня и Пашку, моего двоюродного брата, – отправляли в палисадник под старую черемуху.
Там лежал чурбан. На нем дедушка отбивал литовку – маленькую косу, ловкую в руке. На толстой веревке висели качели – доска-перекладина. Дедушка повесил их для меня. Когда подросла, я раскачивалась на них уже стоя. А рядом мы строили шалаш из палок и накрывали его сеном. Там мы прятались, придумывая другие миры. Или лежали на сене и смотрели, как плывут облака. Долго-долго.
За дверью в горницу был старый большой сундук. Когда собиралось всё семейство, его накрывали мешком с соломой, и он служил мне постелью. Семейство – это иногда человек пятнадцать. Чаще – восемь или десять.
Серые оладьи из печи. Каша в чугунке с запеченной корочкой. Чай из самовара. Сахар кололи щипцами. Мне наливали чай в блюдечко. На малину мы ходили с бидончиками. За грибами – с коричневым лукошком, сплетенным дедушкой. Маленькое лукошко – для брусники.
А еще бабушка отправляла нас отнести ведро картофельных очистков теленку за овином. У него были огромные темные глаза. Теперь – никого. Ни собачьего звонкого перехлеста, ни кота, крадущегося к цыплятам. Ни задиристого петуха. Пусто.
Однажды папа с братом поймали щуку – больше метра. Ее запекли с зеленым луком в омлете. Через тридцать лет мои друзья-гурманы расспрашивали меня об этом рецепте. Я угостила – испекла им «как у бабушки», в современной духовке. Благо щуку у нас можно купить. Для них это был секрет высокой кухни.
А тогда, в прошлом, за столом сидели мы все. Помню длиннолицых упрямых своих дядьев. Помню иконы в красном углу. Огромный боровик у меня в руке. У папы – широкие брюки с отворотами. У мамы – желтое крепдешиновое платье и русые кудрявые волосы до плеч. Помню толстенького белобрысого брата. Мама лечила его от туберкулеза – давала пиво с сырым яйцом. Девчонку на фотографии с двумя толстыми косами и бантом. Глинистую дорогу с колдобинами. Ее развозило после дождей. Однажды мама с папой на 402-м «Москвиче» застряли, вытаскивал трактор. Я помню их всех.
Мы сходили на кладбище – поклонились. Церковь была закрыта. Я догадалась спросить у стоявшего рядом мужика в камуфляже, нельзя ли открыть. Оказалось – батюшка. Он отворил. Церковь большая. Пол из металлических плит. Иконостаса нет. Темные иконы прямо по стенам. Она настолько за века намолена, что мы с племянницей замерли в молитве перед строгим ликом Божией Матери.
Дорога обратно через Москву. А потом – еще тысяча километров и три погранзаставы.
Дом, где нам уже никогда не встретиться.