Эльханан, находящийся в пути
Повесть
Сказки тети Цили
Я сидела за деревянным столом во дворе и дулась, размазывая по тарелке гоголь-моголь. Вообще-то это была самая вкусная еда из всего, что я до сих пор пробовала в жизни. В Москве, в родительском доме, мы такого не ели. Я впервые узнала о существовании этого невероятного блюда здесь, в деревне Косов среди лесов Западной Украины, куда мы с тетей, дядей, бабушкой и двоюродными братьями Петей и Вовой приехали из Москвы отдыхать на всё лето.
Мне было пять лет, Вове три, Пете шесть. Не Бог весть какие взрослые люди, и всё же уже самостоятельные. Мы все трое считали, что дядя с тетей вполне могли бы взять нас с собой на другой берег речки, высокий и заросший густым лесом, куда сегодня утром вышла в поход группа путешественников с нашего и двух соседних дворов. И тем не менее, они ушли без нас, веселой и беспечной взрослой компанией, и полчаса назад объявились на том берегу, высоко на зеленой горе, мы их не могли отсюда разглядеть, но они подавали нам знак – махали большим белым полотенцем, специально для этого взятым с собой.
Увидев это белое знамя, бабушка Фейга и тетя Циля замахали им в ответ – они тоже заранее приготовили для этого полотенце, а мы с двоюродными братьями Петей и Вовой и с заведенными здесь приятелями – Ваней с нашего двора и Галей с соседнего, – радостно запрыгали, забыв все обиды – ну как же не радоваться такому мосту между мирами, ведь взрослые ушли в поход, куда-то в иные миры, и вот они шлют нам оттуда такой зримый привет! Значит, связь между мирами существует. И значит, и до папы с мамой в оставленной мною Москве, хоть они и очень далеко, можно если не докричаться, то хотя бы дошептаться перед сном, с уверениями в любви, несмотря на то, что они послали меня так далеко одну… ну, не одну, а с родными.
Через много-много лет я спросила у мамы: а ты не боялась отпустить меня в пятилетнем возрасте одну в Косов? Мама даже удивилась: как это одну? С Иркой же. С Иркой я совсем не боялась тебя отпускать. Ирка – это тетя Ира, мамина закадычная школьная подруга и папина сестра. Мама и тетя Ира были одноклассницами и подругами задолго до того, как папа появился в маминой жизни.
Тетя Ира и дядя Веня забрали тогда нас всех – своих сыновей Петьку и Вовку и племянницу Мирочку, то есть меня, на целое лето в украинскую деревню Косов. С нами поехала также наша бабушка Фейга. Собственно, Косов – это была бабушкина родина. И это мы поняли сразу – едва грузовик, подвозивший нас от станции, поднялся в гору по дороге, параллельной маленькой бурной речке, и мы оказалась на большом деревенском дворе, к бабушке сразу же кинулись тетя Циля, и тетя Оксана, и еще много разных теть (мне тогда показалось, что их много, но видимо, их и в самом деле было достаточно, потому что дом был добротный и трехэтажный, и все они вместе в нем жили, и все знали мою бабушку).
Я продолжала дуться, хотя двоюродные братья Петька и Вовка давно уже всё простили родителям и играли с Ваней, гоняясь за курами. Тетя Циля (конечно же, по возрасту и по месту в цепочке поколений, скорее, бабушка Циля, но бабушек и так уже было две – папина мама, с которой мы сюда приехали, и вторая бабушка, мамина мама, которая осталась с родителями и с моей новорожденной младшей сестричкой в Москве), так вот, тетя Циля подсела ко мне и отобрала тарелку.
– Не хочешь – так и скажи, что невкусно!
– Нет, мне вкусно! – возразила я, но гордость не позволила забрать свой вкуснющий гоголь-моголь обратно. Это была дополнительная – кроме обиды на то, что нас не взяли в поход, – причина того, что слезы снова выступили у меня на глазах.
– Ну ладно, не плачь. Хочешь, сказку расскажу?
Разумеется, это было лучше, чем ничего, и лучше, чем гоняться за курами с мальчишками, и даже лучше, чем копаться в песке с соседской девочкой Галей, с которой мы успели подружиться.
– Однажды в одной стране, в одном прекрасном городе на горе стоял очень красивый дворец, – начала тетя Циля. – Жители этой страны никогда не видели своего Царя, но знали, что Он великолепнее всех, и несмотря на то, что Он никогда не показывался на глаза, двери Его дворца всегда были распахнуты для всех, и Он исполнял просьбы, обращенные к Нему, даже если эти просьбы говорили тихим голосом, или даже шептали, или даже просто думали о них.
К этому моменту за деревянным столом во дворе уже молча собралась вся компания – рядом со мной примостилась Галя, пришедшая было позвать меня играть, но решившая, что сказка бывает не каждый день, и это гораздо лучше. Петька, Вовка и Ваня оставили в покое кур и уселись на скамейке напротив. Бабушка Фейга под шумок приготовила для всех слушателей еще по тарелке гоголь-моголя, подсунула каждому под нос, и мы ели, даже не обращая на это внимания, потому что были полностью сосредоточены на чудесной сказке, льющейся из уст тети Цили. Только Ваня тихо переспросил:
– Все-все просьбы? Даже плохие? – и тут же втянул голову в плечи, будто бы боясь, что его вмешательство прервет такой чудесный рассказ, который только что начался.
– Нет, ну что ты, – ответила тетя Циля, – только праведные просьбы, и только из уст праведников, – и рассказ ее зажурчал дальше, и мы сидели в оцепенении и слушали, и ели этот волшебный гоголь-моголь, и были мыслями там, в этом чудесном городе, где посередине стоял дворец с невидимым Царем, который выполнял просьбы всех своих жителей даже еще до того, как они высказывали их вслух.
– А праведниками там были все, – повествовала рассказчица, – и даже когда они совершали неправедные поступки, они осознавали это и шли виниться перед Царем, и дарили Ему подарки, и Царь их прощал. И трижды в год собирались во дворце жители всего царства, из всех городов и деревень, и все они несли свои подарки Царю, и были это великие праздники.
И тут тетю Цилю позвали куда-то в дом, и волшебство прервалось… Я опять чуть не заплакала. Мальчики, поняв, что рассказчица скоро не вернется, убежали играть, а мы с Галей отправились зарывать в землю свой «секретик», для которого моя подружка специально принесла красивый фантик от конфеты, а я с утра припрятала в кармане найденное стеклышко от зеленой бутылки. «Секретик», который мы закопали за домом в месте, где, как мы надеялись, его никто никогда не найдет, получился просто на диво.
Мы с тетей, дядей и бабушкой снимали в этом доме несколько комнат, и одна них была отдана в распоряжение нам с братьями. После того, как тетя Ира укладывала нас спать в нашей «детской», нам вручались книжки, каждому своя: маленькому Вовке что-то картонное с картинками, мне – «Кошкин дом», а Петьке – совсем уже взрослая книжка вообще без картинок. Нас оставляли одних, и мы засыпали под самостоятельное чтение. Вовка отключался первым, Петька с серьезным видом перелистывал страницы своей солидной книжки, а я уже в который раз погружалась в одну и ту же надоевшую медитацию: бим-бом, бим-бом, загорелся кошкин дом, – и думала, что надо завтра не полениться и выбрать вместе с тетей Ирой другую книжку для меня, мы же привезли их много, а эту я помню наизусть, да и картинки надоели… – и тут, когда я уже готова была отключиться и книжка соскользнула на пол, в комнату заглянула тетя Циля.
Петька поднял голову, я села на кровати, чтобы прогнать сон.
– Тетя Циля, а что было дальше в сказке? – спросил Петька.
Она оглядела нашу команду. Вовка сладко посапывал во сне. Подняв с пола детские книжки, мою и Вовкину, и отобрав у Пети его взрослое чтение, положив всё это на полку, тетя Циля села на стул.
– Вот и хорошо, – сказала она. – Давайте так: то, что я вам сейчас расскажу, это секрет от всех, и касается он только вас, ну, еще и Вовочки, но он спит. А другим это знать не надо.
Я не помню наверняка, было ли это вступление на самом деле, ведь это странно – чтобы взрослый человек рассказывал детям сказку, попросив держать ее в тайне от других детей.
– Это сказка только для нас троих? Для меня, Мирки и Вовки? – уточнил Петя, с сомнением покосившись на сладко посапывающего братика.
– Да, для вас троих, – подчеркнула тетя Циля и, с улыбкой оглядев наши заинтригованные физиономии, продолжила прерванное утром повествование.
Из ее слов следовало, что жители той сказочной страны начали однажды ссориться между собой. Их невидимый Царь был этим очень опечален, и всё меньше и меньше Он мог им помогать, потому что когда-то Он обещал им, что станет выполнять все их просьбы в ответ на то, что они останутся праведниками. И вот однажды пришли враги, и Царь не смог помочь своим переставшим быть праведными подданным, и враги разгромили Его дворец.
Это была очень печальная сказка. Тем более, что на этом месте она еще не заканчивалась. Оказывается, самые верные слуги невидимого Царя, в тот час, когда Его дворец уже горел и жители были взяты в плен, отдали Царю ключ от его дворца…
Но этого не могло быть.
– Как они отдали Ему ключ, если они Его никогда не видели и не знали? – спросила я.
– Они бросили ключ в небо, – пояснила тетя Циля. – И увидели, как Царь протянул руку и взял этот ключ. И с тех пор ключ от царского дома спрятан в раю.
– А где это точно в раю? – спросил сонный Петька. Меня это тоже интересовало, и я навострила уши.
– Да ты уже успеешь забыть к тому времени, как в рай попадешь, – усмехнулась рассказчица. – Зачем тебе? А, впрочем, ладно. Искать ключ от дворца Царя надо так: в раю есть стрелка, указывающая подъем в гору, пойди по ней вверх до седьмого поворота тропинки, а там увидишь прекрасное дерево и место, откуда через его крону хорошо видна внизу река, пересекающая рай. Там и зарыт ключ. Но только помните, что это нельзя рассказывать всем.
Петька к этому времени уже спал, но я еще боролась со сном. Я решила всё выяснить до конца:
– Совсем-совсем никому-никому нельзя рассказывать?
У меня были свои планы на эту сказку и целый список слушателей, достойных узнать секрет. В него входили все-все подружки и приятели, и тут, и в московском дворе, и на подмосковной даче… И тетя Циля меня пожалела, оставив лазейку для тех, кто знает тайный пароль:
– Можно рассказывать только тем, кто вдруг спросит у тебя: где ключ?
– А почему они спросят? Они же ничего про него не знают!
– Но их душа-то знает. Поэтому однажды они спросят тебя: где ключ? И ты скажи им про указатель наверх и седьмой поворот тропинки. И если они ответят тебе про дерево, через крону которого видно реку, пересекающую рай, это будет означать, что с ними можно говорить про ключ, и они, возможно, даже помогут его найти.
– А Гале можно просто так рассказать? – засыпая, произнесла я.
Тетя Циля, уже накрывшая меня одеялом, снова присела рядом и вроде бы задумалась. Потом, будто бы подсчитав что-то в уме, сказала:
– Да, Гале можно.
Она еще раз поправила мое одеяло и на цыпочках вышла из комнаты.
Добрый волшебник
Наутро гоголь-моголь был съеден с большим аппетитом. Тетя и дядя были мною прощены в сердце за вчерашнее, тем более что они обещали больше нас так не обижать и обязательно взять через неделю в следующий поход. Они объяснили бабушке, что дорога оказалась не такая уж трудная и старшим детям она под силу. Бабушка посомневалась, поворчала, но обещание нами уже было получено, и мы Петей предвкушали следующий поход – через неделю мы идем на тот берег! Ваня и Галя тоже упросили родителей – каждый своих – взять их наконец с собой. Наша дворовая банда ликовала!
А пока что, после завтрака, детская компания вновь оказалась в сборе. Со своего двора пришла Галя, и мы с ней таинственно улыбнулись друг другу, вспомнив про наш «секретик», который мальчишки, если бы только узнали о нем, сразу бы выкопали и испортили, превратив его обратно в фантик и стекло, – но они же о нем не знали, и поэтому волшебство было в полной безопасности.
Когда во двор спустилась тетя Циля с зерном для кур, мои братья вместе со своим новым неразлучным приятелем Ваней окружили ее. Ваня потребовал еще одну сказку.
И тетя Циля согласилась! Вся компания во главе со сказочницей немедленно уселись вокруг стола, а бабушка Фейга, воспользовавшись случаем, вновь быстро приготовила и подсунула всем по порции гоголь-моголя.
С тех пор сказки тети Цили имеют для меня сладкий и ни с чем не сравнимый вкус этого блюда, лучше которого я не пробовала ничего – никогда и нигде на земле. А сказки эти преследуют меня всю жизнь, и этому есть простое объяснение: они основаны на реальных событиях, и я поняла это сразу, как только выросла и заинтересовалась историей своего народа.
Новая сказка оказалась не менее волшебной.
– Однажды в одной стране… – начала повествование тетя Циля.
– В той же самой? – быстро перебил Петя.
– Нет-нет, уже в другой, – уточнила она, забирая у бабушки приготовленную для нее самой порцию гоголь-моголя, ведь и сказочницы тоже должны вкушать блюда своего прекрасного мира. Тетя Циля быстро съела содержимое тарелки, обвела взглядом наши лица, полные нетерпения, и наконец продолжила:
– Это были те же люди, то есть их внуки и правнуки, но жили они уже в другой стране, потому что их собственную страну разорили враги (на этом месте Ваня погрустнел, а Галя жалостно вздохнула, но мы с Петей не изменились в лице, ведь мы-то знали продолжение первой сказки, и это был наш секрет).
– Жили они на этот раз далеко от своего прежнего царства, в деревнях посреди леса, – продолжала тетя Циля, – и жили очень плохо, а их дедушки и бабушки рассказывали им о чудесной стране с дворцом на горе, в котором обитал невидимый Царь, и они сами, то есть эти дедушки и бабушки, тоже уже не видели этого дворца, а только слышали о нем от своих дедушек и бабушек. И вот так всё это и рассказывали внукам, а сами жили в холодном краю и голодали, и единственной их отрадой были эти древние рассказы о царском дворце, и они пытались по-прежнему делать подарки своему невидимому Царю, но у них уже ничего не было, кроме воспоминаний о его дворце, и они дарили Ему эти воспоминания и эту память, и просили Его, как только могли, вернуть их в ту страну и позволить заново построить там царский дворец, еще лучше прежнего.
Но ничего не происходило, а единственное, что у них было таким же, как и прежде – это их враги и ненависть этих врагов, и они всё время боялись, что враги ворвутся в их деревни, и это иногда случалось… Вот так и жили, в бедности и в страхе, и забыли, что к Царю нужно обращаться в радости… Но где же им было взять радость-то?
Но были тогда люди, которые об этом помнили. Они жили в лесах, но иногда приходили в деревни и помогали их жителям. Они обучали их ремеслу, чтобы те могли заработать на жизнь. И они учили, как именно нужно обращаться к Царю в радости. А потом они стали и сами жить в деревнях среди других, и приходили к ним бедняки, и учились у них радости, – а радовались они тому, что у них есть Царь, хоть этот Царь и невидим и дворец его давно разрушен. Эти добрые люди, приходившие из лесов, назывались «бааль-шемы»…
– Как? Волшебники? – переспросил Ваня, не расслышавший последнее слово.
– Да, да! Волшебники! – нетерпеливо произнесла Галя, досадуя, что сказка была прервана. Как бы извиняясь за своего приятеля, она обратилась к тете Циле:
– А как эти волшебники помогали людям?
– Волшебники, да. Волшебники, – задумчиво усмехнулась тетя Циля, – да, это были волшебники. И был среди них главный… эээ… волшебник, и жил он как раз в этом месте, где стоит сейчас наша с вами деревня, и часто бродил один в лесу вон на том берегу… И он был настолько добрым волшебником, что его так и называли – Добрый Волшебник, только не на нашем языке, а на языке тех людей, о которых я рассказываю.
***
Волшебники. Как прекрасны бывают все сказки о волшебниках! Но все-таки эта сказка тети Цили была не о них. Я запомнила то слово, которым она назвала их вначале.
Бааль-шемы, – твердила пятилетняя девочка, которой я была тогда, во дворе дома в украинской деревне. Ей казалось, что, если она запомнит это тайное слово, то оно станет ниточкой, которая приведет ее когда-нибудь в ту страну, и в тот дворец, и к тому невидимому Царю. И это было уже ее личным секретом, которым она не делилась ни с Галей (как тем «секретиком» за домом, о котором знали только они двое) и ни с Петей (который единственный, кроме нее, знал печальное продолжение сказки про разрушенный царский дворец).
И даже тетя Циля не должна была узнать о том, что я запомнила настоящее название волшебников.
Бааль-шемы. И самый главный среди них – Добрый Волшебник.
– А как будет «добрый» на языке тех людей? – спросила я у тети Цили, догнав ее, когда она уже покинула нашу детскую компанию и возвращалась в дом.
– «Добрый» на их языке будет «тов», – ответила она, затем, внимательно посмотрев на меня, зачем-то добавила еще одну сказочную подробность:
– Люди в той стране, кстати, всё делали наоборот. Свои письма и книги они писали, ставя буквы не как мы – слева направо (ты ведь уже умеешь писать, правда?), а справа налево. Вот так.
И, чтобы продемонстрировать мне, как именно писали жители сказочного царства, она достала из кармана клочок бумаги и огрызок карандаша и что-то написала – действительно, не так, как меня учила моя оставшаяся в Москве «другая» бабушка, с помощью которой я год назад освоила алфавит и научилась читать и писать, а с обратного конца. Я зачарованно смотрела на изображенные тетей Цилей загадочные буквы… Я не знала ни одной из них, ими, видимо, обозначали совсем иные, сказочные слова, а не те, которыми пользовались мы.
– И еще, – продолжила тетя Циля посвящать меня в тайны дивной страны, – они и слова ставили совсем не так, как мы, а наоборот. Например, когда они хотели сказать «добрый волшебник», они произносили: «волшебник добрый».
– А зачем? – зачарованно спросила я.
– Так получалось более сказочно, – и, произнеся это, тетя Циля, мой источник тайных знаний, исчезла внутри дома.
А я, усевшись за опустевший стол во дворе, подняв взгляд на противоположный берег, вглядевшись в него и ничего, кроме густой темно-зеленой стены леса, там не обнаружив, переработала в своем пятилетнем мозгу всю имеющуюся у меня информацию. Настоящее название добрых волшебников на языке их страны, если сказать его наоборот…
То, что получилось, я произнесла вслух, вполголоса, очень медленно:
– Бааль-Шем-Тов…
На горе, на том берегу речки, внезапно будто бы вспыхнуло яркое светлое пламя. Кто-то махал мне оттуда белым знаменем, и это не могли быть ни мои дядя или тетя, ни родители моих друзей, и вообще никто из нашей деревни, потому что новый поход был назначен только на следующую неделю, а сейчас все были дома.
Кто-то звал меня с того берега. Кто-то, кто жил тайно в этих лесах!
Тот, кто отозвался на мой едва слышный зов с другого берега реки, сделал это так же, как это делали и папа с мамой во время наших с ними безмолвных бесед через расстояние. До него тоже можно было если не докричаться, то по крайней мере дошептаться!
Во дворе никого не было, дети разбежались, а взрослые разбрелись по своим делам. Я села на скамейку у стола, положила голову на руки и горько заплакала.
С того самого мига я заболела одной мечтой – попасть туда, где стоял некогда дворец невидимого Царя.
…Когда я пыталась, через много-много лет, узнать у своих двоюродных братьев, что они помнили о том нашем сказочном лете в Косове, оказывалось, что мы запомнили разное. В их памяти не было никакой тети Цили. Зато были другие люди – жители той деревни, откуда произрастали наши с ними корни, и были еще другие мальчишки, кроме Вани, и какие-то автомобили и грузовики, и рыночная площадь… А в моем мире того лета была речка с водопадами, всё более бурными по ходу течения, – ведь нас тоже иногда брали в относительно дальние походы. И пологий подъем, параллельно берегу речки, на наш двор, и кусты, внутри которых пряталась злая крапива, разделявшие два двора – наш и тот, где жила белокурая Галя, моя подружка того лета. И конечно же, сказки тети Цили.
Другой берег Рыбницы
Тетя Ира и дядя Веня сдержали свое обещание. Через неделю они и вправду взяли меня и Петю в поход на другой берег речки Рыбницы. С нами были еще и другие взрослые, и Ваня, и Галя, каждый со своими родителями, и еще чьи-то дети, и вся веселая компания сначала добралась до моста и затем топала по другому берегу до уходящей вверх тропинки, возле которой вроде бы стоял какой-то указатель наверх, я точно не помню, я не разглядывала его внимательно, будучи под впечатлением ходьбы, и хохота, и песен, которые то и дело запевали взрослые и подхватывали дети, и под влиянием большого возбуждения оттого, что меня наконец-то взяли в настоящий поход!
И мы с Петькой, и с Галей, и с Ваней, смеялись, и забегали вперед, и носились по тропе туда-сюда, пока нас в очередной раз не утихомиривали взрослые, и было весело и необычно, и дорога петляла и забирала круто вверх, и кто-то из детей постарше в нашей компании считал повороты, и вот наконец лес поредел, и мы увидели нашу речку, блестевшую сквозь крону большого дерева, и взрослые достали белое полотенце и стали махать им, и мы разглядели далеко внизу наш двор, с которого кто-то тоже махал нам полотенцем, и мы знали, что маленький Вовка, оставшийся дома, и бабушка Фейга, и тетя Циля, и другие обитатели нашего двора смотрят сейчас оттуда на нас, и Вовка прыгает на месте и пытается до нас докричаться, хоть это и невозможно…
…И у меня в ушах звучит цифра – номер последнего поворота тропинки, отсчитанного вслух мальчиком, имя которого я забыла, но который имел важное задание, взятое им самим на себя: считать повороты тропинки. Нет, он был не с нашего двора, а с дальнего, и не слышал сказки тети Цили. Он просто был голосом из этой сказки, и этот голос только что, перед тем как все остановились, чтобы при помощи белого стяга-полотенца подать сигнал оставшимся дома, произнес:
– Семь!
«Там есть стрелка, указывающая подъем в гору, пойди по ней вверх до седьмого поворота тропинки, и увидишь прекрасное дерево, и место, откуда через его крону хорошо видна внизу река…»
Я тут же потеряла интерес к полотенцу, которым махали взрослые, и к тем, кто отвечал нам снизу с другого берега, и ко всему вокруг. Неуемная радость, обуревавшая меня, как и всю нашу компанию, с того момента, как мы вышли в путь, вдруг преобразилась в необыкновенную сосредоточенность. Я опустила глаза и прямо там, где стояла, обнаружила будто бы маленький холмик насыпанной кем-то земли.
У меня не было с собой даже детской лопатки. Опустившись на корточки, я отчаянно, ногтями стала вгрызаться в землю.
Галя некоторое время молча смотрела на меня, затем, не сказав ни слова, принялась помогать. Но у нас ничего не получалось, земля не поддавалась, ведь уже давным-давно здесь не было дождя.
– Мы ищем «секретик», который ты зарыла, правда? – спросила меня Галя. – Но ты же здесь не была. Значит, кто-то другой зарыл тут «секретик»? А тогда откуда ты об этом знаешь?
И тут я выдала ей нашу тайну, ведь тетя Циля сказала, что Гале – можно… Я сообщила подружке, что там, где мы копаем с ней сейчас, – вот именно тут, по всем приметам, которые раскрыла нам с Петькой неделю назад перед сном тетя Циля, – зарыт ключ от разрушенного дворца невидимого Царя. Галя выслушала меня и продолжила копать еще энергичнее, и я тоже прилагала последние силы.
Мы копали и ничего не могли достичь, земля превращалась в пыль, и вот уже все ушли, и вот уже нас звали, а мы копали, и тетя Ира вернулась за нами и подняла меня, и взяла за руку, а в другую руку подхватила Галину ладонь, и увела нас за собой, приговаривая: ну, что, что вы там искали? И мы втроем с трудом, бегом, догнали остальных, и Петька взял свою маму за руку, которую отпустила Галя, убежавшая к родителям, и повторил за тетей Ирой: что ты там искала? – и посмотрел на меня с таким же осуждением, как и его мама.
И вот уже все успокоились, и мы с моим двоюродным братом шли рядом, и впереди и позади нас шли другие походники, и тетя Ира – я уже знала – теперь особенно внимательно приглядывала за мной и, как я догадывалась, жалела, что взяла меня, такую маленькую, в поход. И только теперь, когда нас никто не слышал, я ответила на их вопрос – что я там искала, – но ответила только Петьке, тихо, вполголоса, потому что только он был в курсе. Почти плача и осознавая, что только что мною было упущено что-то самое важное в жизни, то, что я неизвестно когда смогу наверстать, я произнесла:
– Там закопан ключ от дворца невидимого Царя.
…И дальше, разумеется, действие сего повествования переносится в Иерусалим, потому что где же еще могла оказаться, при первой же возможности, еще до начала «Большой Алии девяностых», девочка, наслушавшаяся в детстве подобных сказок. Два десятилетия минули, как бы банально это ни звучало, «как сон», и я добралась до той земли, где когда-то стоял дворец невидимого Царя из сказок тети Цили.
Мои стихи, которые я писала к тому времени уже лет пять, попали в израильскую русскоязычную прессу, благодаря чему я оказалась в окружении иерусалимской русскоязычной же богемы.
В городе был единственный магазин, где продавались книги на русском языке, в частности, интеллектуальная продукция русскоязычных эмигрантов. Книги не-эмигрантов, в том числе русская и советская классика, тоже попадали на его полки, например, из библиотек бывших завсегдатаев этого магазина, ушедших в иной мир. Магазин располагался на пятом этаже колониального здания на углу улиц Мелех Джордж и Бен-Иегуда. Сейчас там ничего нет. Нету даже лестницы, которая вела в тот магазин, а вместо этого однажды, пару лет назад, толкнув дверь с улицы и ожидая попасть на лестничную клетку своего прошлого, я оказалась вместо этого в сверкающем вестибюле новой поликлиники.
Но тогда, в 1985 году, эта лестница существовала, и поднимались по ней среди прочих посетителей иерусалимские русскоязычные поэты, и на пятом этаже, зайдя в дверь налево и потолкавшись среди книжных полок, найдя на них свои собственные двадцати-тридцатистраничные сборники, никем из покупателей даже не пролистанные, подходили к прилавку и заводили от скуки неспешную беседу с продавщицей.
А продавщицей была я.
***
Те, кто, с трудом прорвав «железный занавес», достигали Земли Обетованной до начала «Большой Алии девяностых», в течение двадцати предшествующих ей лет, приезжали на историческую родину с пятью долларами в кармане, которые от всех щедрот разрешала взять с собой их недружелюбная, не историческая, а реальная родина. Поэтому мы, в поисках жизненного предназначения, то есть в надежде, что вот-вот найдется приличная работа, брались за любой заработок, который подворачивался. Таким образом, в самом начале своей жизни в Израиле я оказалась за прилавком единственного на тот день иерусалимского русскоязычного книжного магазина.
Прошу учесть, что это было задолго и до «перестройки», и до «перестрелки», и мы вели тогда благочинную жизнь среди собственной стихотворной и прозаической продукции, еще не согнутые волной «перестроечной» модной поэзии. Мы писали в силлабо-тоническом стиле, несмотря на то, что хозяин единственного в Иерусалиме магазина книг на русском языке, в котором я работала, по имени, допустим, Моня, этот стиль считал профанацией и, выпив, жаловался на Пушкина, который перевел русскую поэзию на неверные рельсы и надолго задержал этим ее развитие. В трезвом виде Моня такого не изрекал и выглядел солидно.
Наш магазин посещали пенсионеры, приехавшие на протяжении последних пятнадцати лет, начиная с 1970 года, и осевшие в столице. Многие из них приходили двадцать восьмого числа каждого месяца, в день, когда поступало на их банковский счет пособие по прожиточному минимуму. Их «минимум» – тех, кто в конце каждого месяца с трудом поднимался на пятый этаж темного подъезда колониального здания на углу Мелех Джордж и Бен-Иегуда, – включал в себя по крайней мере одну-две книжки, приобретаемые с трепетом, прижимаемые к груди и водружаемые на полки их съемных – а то уже и купленных «под ключ» – квартир. Ни разу ни один из них не приобрел на свое крошечное пособие ни одного сборника поэтов, причислявших себя к иерусалимской богеме…
Кроме них, постоянными посетителями Мониного магазина были эти самые поэты, авторы непродаваемых сборников. Одного из них звали… ну, допустим, Митя. Прошу учесть, что я специально выбрала имя, не похожее ни на одно из имен реальных персонажей, из характерных черт которых я создала типаж этого самого Мити. Если у читателя данных строк перед глазами возник конкретный образ кого-то из них – ну, считайте, что это он. Хотя надо подчеркнуть, что далеко не все представители иерусалимской богемы тех времен были пьяницами. А мой герой – настоящий пьяница.
Он поднимался по лестнице шумно, вваливался, здоровался, прохаживался вдоль стен, делая вид – даже не столько для меня, невольной наблюдательницы происходящего, сколько для самого себя, – что его интересует содержимое всех полок, а не только той единственной, где застыл так никем и не тронутый его последний (и первый, собственно) стихотворный сборник в двадцать страниц. Кинув горестный взор на полку со своей книжкой, он со вздохом направлялся к прилавку, чтобы поболтать со мной. Я отрывалась от книги – слава Богу, моя работа давала мне не только нищенское пропитание, но и доступ в рабочее время ко всем этим полкам, где стояли не только сочинения иерусалимских поэтов, и не только нелюбимая хозяином магазина классика, но и эмигрантская проза, которую я с удовольствием читала.
Итак, я оторвалась от очередного журнала этой самой прозы, пришедшего к нам из далекой Америки, и воззрилась на посетителя, понимая, что от меня ему нужны отнюдь не услуги продавщицы, а просто внимание. Ибо он был пьян. Сильно пьян. И жаждал выговориться.
– Привет, – начал Митя, опершись на прилавок. – Ты не представляешь, откуда я сейчас пришел.
– Откуда? – изобразив заинтересованность и желая как можно быстрее вернуться к приключениям героев романа, от которого меня оторвали, спросила я.
– Я был на йорцайте одной поэтессы, – возгласил Митя. – Она умерла здесь, в Иерусалиме, год назад. Ее звали Же… Ше… (Дальше было что-то неразборчивое.)
Я не уловила точное имя, которое вышло из его уст, но оно было, видимо, Женя. Если бы уже тогда я сообразила, что героиню его рассказа, внезапно ворвавшуюся тогда и в мою жизнь, звали Шейна, я не сочинила бы ее выдуманную биографию. Но мне послышалось – Женя.
Итак, Женя. Ей было, по словам Мити, семьдесят лет. Она умерла в Иерусалиме год назад. Какой была ее фамилия, мне не удалось добиться («Миш… Мишшш…» – шипел Митя, но так и не смог то ли вспомнить, то ли ясно произнести то, что хотел). Зато я узнала, что она писала, по его словам, «хорошие стихи». Он вынул из кармана и протянул мне листок бумаги со стихами. Я прочитала. Это были, как мне показалось, не очень удачные белые стихи. В них не было не только рифм, но и никакого ритма, просто рваные строчки.
Ну ладно, по понятиям некоторых, эта Женя была поэтессой. Возможно, Моне бы это как раз понравилось, подумала я.
Дальше следовала очень странная информация. Кроме того нормального факта, что семидесятилетняя поэтесса Женя приехала из Днепропетровска, я получила также какие-то невероятные сумбурные сведения о том, что дядя поэтессы был диссидентом и в результате этого попал в Чили. Их семья была очень – очень-очень! – известна не только здесь, но и на «доисторической» родине до их отъезда в Иерусалим. Ну, а тут тем более, ведь эта женщина стала знаменитой поэтессой.
Итак, репатриантка немолодого возраста по имени Женя, из Днепропетровска, из знаменитой в СССР семьи, с дядей-диссидентом, отправленным или самостоятельно уехавшим (но как? зачем?) в Латинскую Америку. Эта репатриантка стала известной поэтессой в Иерусалиме. Стихи у нее, судя по бумажке, которую я держу в руке, так себе. Вывалив на меня этот ком информации и оставив листок со стихами в моих руках, Митя попрощался и, покачиваясь, вышел на лестницу. Я прислушивалась две минуты, чтобы убедиться, что он благополучно спустился вниз, не сверзившись со ступенек. Наконец на первом этаже хлопнула дверь. Я успокоилась и принялась копаться в своей памяти… Я знала диссидентов, сама перед отъездом случайно попала ненадолго в их круг, но не помнила, чтобы кого-то них высылали в Чили. «Поменяли хулигана на Луиса Корвалана…» – да, было такое, но это единственный случай.
Я отложила американский русскоязычный журнал эмигрантской прозы. Больше читать не хотелось.
А хотелось почему-то, чтобы по лестнице ко мне сейчас поднялась семидесятилетняя репатриантка из Днепропетровска по имени Женя, которая писала стихи. Я бы спросила у нее, что именно сделали с ее стихами и кто это сделал. Потому что, если она была знаменита, то она писала не так. Потому что в ее стихотворении, которое я всё еще держала в руке, была какая-то глубокая мысль, очень плохо оформленная в слова. Казалось, что та, кому пришло в голову изложенное здесь, не могла это выразить так неудачно. Кто-то вмешался в процесс посередине… Что же произошло? Неправильно записали строчки? Записали их по памяти? Что сделали с ее стихотворением? И где тогда взять его оригинал?
Мне показалось, что я уловила какой-то возможный ответ на свой вопрос… Но он не успел оформиться в мозгу, потому что опять по лестнице поднялись посетители и пришлось отвлечься на светскую беседу о новостях иерусалимской богемы. И Женя, которая прийти не могла – ведь она умерла здесь, в Иерусалиме, ровно год назад, – пропала из моей памяти, отошла куда-то вдаль…
***
Из книжного магазина я уволилась довольно быстро. Понятно было, что Моня не мог мне много платить, – вообще говоря, он не мог мне ничего платить, но без меня он был бы привязан к своему прилавку на пятом этаже на углу Мелех Джордж и Бен-Иегуда и не имел бы возможности даже выйти за продуктами (спал он на топчане в подсобке). Поэтому время от времени он брал на работу помощниц вроде меня, себе в убыток.
Но, вкусив в полной мере общения с иерусалимской русскоязычной богемой и с пенсионерами-книголюбами – единственным источником скудного дохода хозяина сего заведения, – я всё же уволилась из Мониного магазина. Мне нужно было искать настоящий заработок.
Я нашла его, но не сразу. В течение месяца перед тем, как устроиться программистом с небольшой, но всё же приемлемой зарплатой, я целыми днями бродила в полной прострации по Иерусалиму.
Именно тогда я и проникла в сердце Города. Именно тогда я встретилась с Рут. Кажется, она была его душой.
Мы познакомились у самой Стены Плача. Она спросила дорогу к автобусной остановке, я ответила, что не знаю, где тут ходят автобусы, потому что повсюду добираюсь пешком, не имея возможности оплачивать городской транспорт. Уровень нашего иврита был примерно одинаковым – и она, и я говорили довольно свободно, но всё же иногда с некоторым трудом подбирали слова, и кроме того, обе еще не избавились от акцента: я – от русского, она – от немецкого.
Мы стали подругами. Выяснилось, что она пару лет назад прошла гиюр и поселилась в Иерусалиме. Вначале она жила у пожилой женщины, которой помогала с домашним хозяйством, а после ухода той в иной мир сняла квартиру в Кирьят-Йовеле, как раз неподалеку от моего собственного временного жилья, в одном из тех одноэтажных домиков, которых уже давно не существует. Сейчас она была студенткой учительских курсов.
Я провела немало вечеров у нее дома за стаканом чая. Трудно объяснить, что именно нас объединило. Мы были разными во всем. Разным было наше происхождение, образование, интересы, ни в чем не совпадало и наше прошлое – она была уроженкой той страны, которая тогда называлась ФРГ, и выросла на свободе, вне границ «социалистического лагеря», а я родилась в Москве и в середине третьего десятилетия своей жизни с большим трудом и потерями вырвалась из-за «железного занавеса». Единственным нашим общим языком был иврит.
А единственная вещь, которая нас объединяла, находилась не в материальном, а в духовном мире. С первой минуты знакомства с ней я поняла, что именно для нее, для этой ни в чем не похожей на меня светловолосой высокой девушки, тоже окажется близким нечто, что греет и мое сердце, то, что я могу разделить с очень немногими.
Этим «нечто» был ключ от царского дворца, о котором поведала мне в детстве в украинской деревне тетя Циля. Ключ от еврейского Храма, стоявшего некогда в Иерусалиме. Русскоязычная иерусалимская богема не подходила для задушевных бесед на подобные темы. Я могла говорить об этом только с Рут – немкой, перешедшей в иудаизм, чтобы, по ее собственным словам, принять на себя одну из изгнанных ее же родней из этого мира еврейских душ. Рут спокойно и серьезно произносила это словосочетание – «еврейская душа».
И однажды мы с ней собрались поехать вместе к Стене Плача, и она принялась искать ключ от машины, и рассеянно и с досадой пробормотала вслух:
– Где ключ?
И, пронизанная дрожью и озаренная внезапной внутренней вспышкой света, я произнесла:
– После указателя вверх, на седьмом повороте тропинки…
Рут села там, где стояла. К счастью, там, где она стояла в этот момент, оказалось кресло, и она опустилась в него, а иначе, возможно, она просто упала бы на пол на подкосившихся ногах.
– …там, где сквозь крону прекрасного дерева видна река, пересекающая рай, – прошептала она.
Мы в оцепенении смотрели друг на друга.
Потом мы обнимались и плакали.
А потом, когда выяснилось, что с моей тетей Цилей Рут всё же не была знакома – да и не могло этого быть никак, – она пошла в кладовку и принесла оттуда картонный ящик.
И я услышала от нее удивительный рассказ, подкрепленный еще более удивительными материальными свидетельствами.
Моя недавно обретенная иерусалимская подруга поведала мне, что немногим более года назад в Иерусалиме умерла одна семидесятилетняя поэтесса, родом откуда-то из Украины, из города под названием Днепропетровск. Эта поэтесса сделала ее, Рут, своей приемной дочерью – у нее было несколько таких «дочерей», и все они были молодыми девушками, ушедшими из своей семьи и взвалившими на себя бремя еврейских заповедей. Эту поэтессу звали…
– Женя? – перебила я.
Рут удивилась и повторила, в немного измененном виде, только что услышанное от меня имя.
– Шейна – ведь ты же сказала «Шейна»? – да, это было одно из ее имен. Она была Шейна-Зельда, а попросту для всех нас – Зельда. Хотя у нее были русскоязычные друзья, которые звали ее как раз Шейной, но произносили они это как-то по-другому, вроде бы по-русски. Да, именно так, они звали ее «Женя». Ты ее знала?
Нет, я ее не знала. Только через три десятилетия после этого разговора я занялась всерьез биографией поэтессы Зельды.
***
Мы рассматривали содержимое ящика, который Рут принесла из кладовки. Она пояснила, что Шейна-Зельда отдала ей его перед тем, как лечь в больницу, где и умерла через несколько дней от мучившей ее в последние годы болезни. Поэтесса попросила Рут унести этот ее архив и позаботиться о том, чтобы он не попал в чужие руки.
В тот день я узнала много нового о Жене-Шейне-Зельде. Рут была не единственной ее подопечной – поэтесса принимала в свой дом по очереди и других девушек, лишившихся поддержки родных по причине приближения к еврейскому Богу. Кроме того, Зельда – я теперь тоже называла про себя эту таинственную умершую иерусалимскую поэтессу ее правильным именем, а не тем, под которым она была известна в «русских» кругах, – была, разумеется, вовсе не русскоязычной, а ивритской поэтессой. Мало того, хоть она и вправду репатриировалась из Днепропетровска, но приехала в Землю Израиля вовсе не в семидесятых, а в двадцатых годах, вместе с семьей, и с одиннадцати лет жила в Иерусалиме.
И внезапно я сообразила, что стихотворение «Жени», записанное на листочке, который оставил мне тогда в магазине русскоязычный поэт Митя, было не оригиналом, а переводом. Вот что мне мешало! – там была великолепная мысль, но стихотворное выражение ее никуда не годилось, и причиной было то, что Митя дал мне не оригинал, а чей-то – возможно, свой собственный – неудачный перевод на русский язык.
Между тем Рут осторожно, двумя руками, вынула из картонной коробки большой конверт.
– Смотри, – сказала она, – это самая удивительная вещь, которую я нашла в ее архиве.
Она осторожно достала из конверта почти рассыпающуюся в руках бумагу. Положила ее на стол.
Я подошла и, не трогая ветхую страничку руками, попыталась разобрать содержание надписи над изображенным на ней схематичным рисунком. Вначале мне показалось, что сделать это просто – буквы были ивритские, хоть и написанные шрифтом Раши. Но слова оказались совершенно незнакомыми.
– Это на ладино, – пояснила Рут, – я показывала это знакомому, который читает на ладино, и он перевел мне то, что там сказано: «Меня зовут Эльханан, и я нахожусь в пути. По дороге я увидел рай и зарыл там ключ от дома, чтобы потом найти его в раю. Вот приметы места, где лежит ключ: после указателя, седьмой поворот тропы, в месте, где через крону прекрасного дерева видна река, пересекающая рай».
Я всмотрелась в рисунок. Мне показалось, что он выполнен детской рукой. На нем было символически показано то, о чем говорила надпись: стрелка на столбике («указатель»), зигзаг из семи частей, изображающий тропу, затем схематичное дерево и река, нарисованная в виде нескольких волн. Под деревом было отмечено большим закрашенным кружком то место, где следовало искать ключ, который тоже был изображен рядом с кружком. То есть, та же самая информация была повторена дважды: в виде надписи на ладино вверху и в форме символического рисунка, иллюстрирующего эту надпись.
Я растерянно смотрела на подругу, напрягая мозг и пытаясь связать свою тетю Цилю с содержимым архива, хранящегося у Рут. Получалось только одно: моя собственная родня получила по наследству те же приметы клада с ключом «от царского дворца», что и поэтесса Шейна-Зельда, умершая чуть больше года назад в Иерусалиме. Тетя Циля имела с ней общих предков. Объяснение казалось вполне реалистичным, и конечно, так оно и было.
Рут встала и направилась к буфету.
– Нет, не случайно мы с тобой встретились, – твердила моя подружка, доставая бутылку красного сладкого вина. – Куплю на субботу еще, давай выпьем, нам не повредит, – произнесла она и подняла свой бокал. – Ну, за поэтессу Зельду и за тетю Цилю!
Мы выпили и немного успокоились.
Затем почему-то, как по наитию, я спросила у Рут, рассказывала ли ей поэтесса, в доме которой она жила, о своем дяде, уехавшем в Чили. И, к великому своему изумлению, получила подтверждение. Да, у Зельды был дядя, он не ладил с властями, и поэтому ему пришлось уехать в Чили. Выходило, что всё перепутавший Митя по крайней мере этого дядю не придумал…
Перед моим уходом Рут достала из ящика собранные вместе в целлофановый пакет разрозненные листы бумаги.
– Возьми домой, потом вернешь мне. Посмотри это спокойно. Это стихи Зельды, – сказала она.
***
Позже, дома, читая эти стихи, я поняла, в какой невероятной степени не соответствовал своему оригиналу тот неудачный перевод, который пьяный русскоязычный поэт Митя выдал мне за «стихи иерусалимской поэтессы из Днепропетровска».
Это были прекрасные стихи. Я вернула их Рут, переписав в тетрадь для себе те из них, которые собралась перевести сама.
Вот начало стихотворения поэтессы Зельды, которое я перевела первым:
Тем странным вечером
кто-то задал вопрос:
можно ли изменить прошлое?
И болезненная женщина
ответила мрачно:
прошлое – это не украшение,
запертое в хрустальном ящике,
и не змея,
в банке заспиртованная,
прошлое движется
внутри настоящего,
и когда настоящее тонет,
вместе с ним тонет и прошлое,
когда прошлое смотрит ввысь,
то поднимается вся жизнь,
также и далекая прошлая жизнь…
Меня заворожила эта фраза.
«Прошлое движется внутри настоящего». Что это означает? Возможно, то, что Шейна-Женя, она же Зельда, появилась в Иерусалиме то ли в 1925 году, то ли примерно через сорок пять лет после этого, – в зависимости от того, чьими глазами из настоящего мы смотрим на это. То есть от того, кто является «наблюдателем» – русскоязычный и не всегда трезвый поэт Митя, или же Рут, приемная дочь известной израильской поэтессы Зельды.
Тогда, в 1985 году, у меня не было возможности много о ней узнать. Изучив и частично переведя на русский те стихи, которые, на разрозненных бумажках, вынутых из архива, передала мне Рут, я затем купила в магазине «Стемацкий» полный сборник стихотворений Зельды. Но дальше информацию пришлось собирать по крохам.
Я узнала от Рут, что у Зельды был в Иерусалиме открытый дом, чем-то напоминающий хасидский двор. Там собирались поэты и просто почитатели поэзии, там декламировали стихи, и хозяйка привечала талантливую молодежь. Но это не было «литературным салоном» в общепринятом понимании, и разница заключалась в том, что это был очень замешанный на еврейской традиции «салон», и сама личность его хозяйки не располагала к отходу от ценностей, которые были для нее важны.
Я также услышала от Рут, что Зельда не переносила даже едва заметные проявления пошлости. Об этом знали ее друзья, знали члены ее «хасидского двора», знали и ученики в школе, где она в молодости преподавала, зарабатывая этим на жизнь.
***
Через много лет, когда появился интернет и открылся доступ к информации, я занялась ее биографией.
Шейна-Зельда Шнеерсон родилась в 1914 году в Днепропетровске. Она была единственным и обожаемым ребенком. Ее отец получил должность раввина в деревне Широкая, и семья переехала туда. Ее дед и отец были очень уважаемы и известны не только в округе, но и далеко за ее пределами. В семье деда в Чернигове, куда они все перебрались в 1918 году после того, как отец потерял свою должность, Зельда росла, как всеми обожаемая принцесса.
Ее детство совпало с очень тяжелыми временами. Один из ее дядей погиб в погроме. В 1925 году семье удалось получить разрешение на выезд из СССР, и девочка с родителями и дедом прибыла в Иерусалим.
«Тяжеловесная религиозность местных жителей» – так она впоследствии охарактеризовала то, что их встретило на Земле Обетованной. Их не приняли. Чужаки, происхождение которых вело к самой верхушке хабадской династии, оказались не к месту в Иерусалиме. Условный «Меа Шеарим» отнесся к ним холодно. Возможно, это способствовало тому, что и ее отец, и дед в течение очень короткого времени заболели и умерли от туберкулеза.
Зельда осталась с матерью. Они жили, разумеется, в религиозном районе, и девочка пошла в религиозную школу, где ее также постигло разочарование. О своих одноклассницах она писала так: «В школе “Шпицер” я чувствовала удушье. Девочки здесь интересовались только рукоделием, одеждой и мальчиками, которых боялись. Я помню, как я думала, что никогда не буду принадлежать этому миру».
В старших классах она сменили школу. Теперь ее одноклассницами были и религиозные девушки, и представительницы светских израильских кругов. Зельда увлеклась живописью. После окончания школы она переехала в Тель-Авив и стала посещать частные уроки у известного художника. Позже, проведя несколько лет в Хайфе, она вернулась в Иерусалим и пошла работать учительницей.
Свои первые – да и все последующие – стихи она записывала на разрозненных листах бумаги, которые тут же теряла. Стихи были в основном свободны от рифм, несмотря на то что рифмы и вообще силлабо-тонический стиль были в чести у представителей и почитателей ивритской поэзии того времени. Поэты, задававшие в ней тон, прибыли на Святую Землю из России и Украины. Они создали свои круги общения и журналы, издавали сборники своих стихов на иврите.
Мир Зельды всего этого не включал. Она не входила ни в какие литературные круги, хотя и посылала иногда свои стихи в газеты, в основном по настойчивому требованию друзей. Стихи публиковали, но далеко не на первой полосе.
Она долго оставалась одна, и только в тридцатипятилетнем возрасте вышла замуж за ешиботника из Хеврона по имени Хаим Мишковский. Они оказались родственными душами. Они вместе вслух читали книги и сочиняли сказки друг для друга. Он поднимал с полу и прятал бумажки с ее стихами. Он читал эти стихи гостям и невероятно гордился своей женой. «Меня и Хаима Бог создал как единое целое, вернее будет сказать – единый Божественный замысел, единый Божественный намек. Мы были изгнаны из райского сада… и мы живем на облаке, и ворота нашего дома – радуга в облаке. У нас обоих есть туманные воспоминания о связи между нами, которая была до нашего рождения…» – писала она своей подруге.
Первый стихотворный сборник Зельды вышел сразу после Шестидневной войны, в дни, когда израильтяне еще не успели прийти в себя от невероятного чуда, произошедшего с ними. Стихи религиозной поэтессы были тогда прочитаны, как голос Свыше.
Хаим умер в 1971 году от болезни сердца, и не было предела ее горю. Чтобы справиться с одиночеством, она пригласила в дом и фактически удочерила девушку, которая вернулась к религии и неуютно чувствовала себя в своей прежней среде. Зельда выдала ее замуж и относилась к ее детям, как к собственным внукам. Чтобы не дать одиночеству вернуться, она пригласила к себе жить еще одну такую же девушку. Таким образом, несколько молодых одиноких душ стали ее приемными дочерями. Рут была одной из них и последней по счету.
К моменту смерти Зельды Рут стала для нее самым близким человеком, поэтому ящик с семейным архивом поэтессы попал именно к ней.
Оставалось понять, что означал лежащий на дне этого ящика, почти рассыпающийся от ветхости листок бумаги с изображенной детской рукой схемой нахождения «клада» – зарытого «в раю» ключа от чьего-то дома, а по версии моей тети Цили – от царского дворца.
***
С тех пор много воды утекло. Я перевела с иврита на русский язык десятки стихотворений Зельды, написала о ней большой биографический очерк и прочитала множество лекций в клубах и библиотеках по всему Израилю об иерусалимской поэтессе, не вписавшейся в литературный круг современников, но зато с точностью попавшей в пазы своего исторического времени. Ее образ одновременно и притягивал, и останавливал меня в почтении, при попытке понять и передать это понимание другим.
Работая над биографией Зельды, я видела ее в любой пожилой женщине в религиозных районах Иерусалима и других израильских городов, которая брела по улице, отдалясь от меня, замкнутая, одетая в темное, в парике, совсем-совсем далекая. Иногда мне хотелось ее окликнуть.
***
…И еще больше воды утекло с тех пор, как я занялась ее биографией, и до того момента, когда я встретила Леву и уехала с ним жить в Бразилию, начав этим совсем новый период своей собственной биографии.
Да, мы собирались вернуться домой. Да, мы оба мечтали, чтобы обстоятельства позволили нам через несколько лет опять, уже вторично, совершить репатриацию на родину. И снова, как и три с половиной десятилетия назад, я мечтала об Иерусалиме…
…И прошло еще несколько лет до того момента, как я попала в Чили.
Бейт-Хабад в Сантьяго
Я увидела эту невероятную страну впервые зимой 2025 года. На южноамериканском континенте стояло лето, из чего следовало, что даже на крайнем юге не будет так уж холодно. Поэтому, когда Лева собрался на математическую конференцию в Вальпараисо, мы решили этим воспользоваться, чтобы объехать Чили целиком. Мы выделили на это месяц и составили такой план путешествия, чтобы получить наиболее полное представление о стране. В него входили два больших города – столица Сантьяго и приморский Вальпараисо, а кроме них, пустыня Атакама с ее лунными пейзажами, горячими источниками и солеными озерами на высоте до четырех километров над уровнем моря на севере страны, и Озерный Край с вулканами, бурными речками и немецкими городками на юге.
И только в самый последний момент, то ли в аэропорту, то ли уже на борту самолета, созерцая внизу ожившую школьную географию в виде гряды Анд, я вдруг ощутила, как у меня екнуло сердце. Я подумала: Чили! А ведь Чили – это также и загадка из биографии поэтессы Зельды, которая так и не была мною разрешена! Тут жил ее дядя, как бы странно это ни звучало… Конечно же, дядя, уехавший в Чили – это интересно, и хорошо было бы найти его следы, хотя бы для еще одной строчки в моей книге о Зельде и для дополнительного красивого слайда с чилийскими пейзажами в презентации лекции о ней.
Но кем мог быть этот дядя? Принадлежал ли он к какой-то неизученной ветви ее семьи? Это было очень странно. Уже давно, составляя ее биографию, я разобралась в том, кем были ее родные.
Я было потрясена, когда выяснила, что поэтесса Зельда приходится двоюродной сестрой Менахему-Мендлу Шнеерсону, последнему Любавичскому Ребе. Я подумала в тот момент, что я вовсе не та, кто должен заниматься биографией этой семьи, – ну разве что, мне все-таки может быть позволено рассказывать об одной ее ветви, попавшей в 1925 году в Иерусалим, от которой очень быстро осталась только ее женская часть. На это я имею право, в качестве переводчицы стихов поэтессы Зельды.
Нигде у хабадников, ни в одной из найденных мною статей, касавшихся биографии кого-то из этой династии, я не обнаружила никакого упоминания о том, что кто-то из них мог оказаться в Чили. Но вот как раз именно сейчас, подумала я, нам представится возможность узнать это наверняка, ведь в Сантьяго мы собираемся провести субботу в местном Бейт-Хабаде. Кто, если не они, должны что-то знать о чилийских следах кого-либо из той семьи – если такие следы вообще существуют.
Анды внизу были великолепны. Нам удалось подключиться к интернету в самолете, и прямо с борта я отправила в Фейсбук невероятную фотографию огромной снежной горной гряды под нами.
Потом я уснула.
Я подумаю об этом завтра. О чем я собираюсь подумать завтра? Вроде бы о дяде поэтессы Зельды. Мы будем искать его следы в Чили.
Завтра.
***
По истечении десяти дней, заполненных чужеземной экзотикой и инопланетными пейзажами (чудесный Вальпараисо с тюленями на побережье, лунная поверхность за стенами аэропорта в Каламе и дорога из него через полную звезд пустыню к индейскому поселению, пустыня Атакама с экскурсиями «по Луне» и даже «по Марсу», горячими источниками, солеными озерами и гейзерами…), мы попадаем в Сантьяго. Здесь намечена остановка с целью не только осмотреть город, но и провести субботние молитвы и трапезы в местном Бейт-Хабаде.
Мы застреваем в пробке на въезде, и я вижу чудесный городской пейзаж в коричневой рамке из стоящих вокруг гор. И еще… Бывают такие города, где свет ощущается сильнее, чем в других местах, – в Европе, например, это Валенсия. И вот перед нами Сантьяго, и в нем – то же самое сильное чувство необычного света, льющегося с небес. Возможно, этому есть простое объяснение – этот свет концентрируют и подчеркивают Альпы.
Гостиница выбрана так, чтобы можно было дойти пешком до Бейт-Хабада. Вечером начинается суббота, но мы успеваем еще до ее наступления подняться на башню Гран Торре – самое высокое здание в Латинской Америке. Город сверху расчерчен на заполненные высокими домами в пастельных тонах квадраты, разделенные прямыми шоссе, и полон света…
Наши настоящие приключения в Чили начались в эту самую субботу в Бейт-Хабаде Сантьяго.
***
– Дядя двоюродной сестры Любавичского Ребе, оказавшийся в Чили? Нет, этого не могло быть! Никто из хабадской династии не был в Чили.
Мы услышали это за субботним столом в доме хабадников Сантьяго.
– Какую из двоюродных сестер ты имеешь в виду? – обратилась ко мне молодая девушка, сестра хозяйки дома.
– Ее звали Шейна-Зельда. Она жила в Израиле и была поэтессой.
Мы долго выясняли, как могло оказаться, что я из двух разных источников получила информацию о том, что дядя Зельды, двоюродной сестры Ребе, жил в Чили, – пока один из молодых людей, сидевших рядом с хозяином дома, не прервал пение нигуна, чтобы наконец-то короткой фразой разрешить загадку:
– Не Чили, а Чиили. Отца Ребе – а он и был дядей женщины, о которой вы говорите, – обвинили в деятельности против властей и сослали в поселок Чиили в Казахстане.
Всё оказалось просто – обычная ошибка, основанная на сходстве произношения двух названий.
Я ощутила вдруг, что мистический свет Сантьяго, гревший мое сердце, стал более тусклым, потому что эта страна не имеет никакого отношения к интриговавшей меня загадке из биографии поэтессы Зельды и ее родных… Никто из них не был в Чили.
Но нет…
***
В абсолютно пустом городе в субботнюю ночь на перекрестке дорог встретились две небольшие компании полуночников, и только у них мог быть повод оказаться в это время суток на светофоре в центре столицы Чили, посреди заснувшего, опустевшего мира.
Мы возвращались в свою гостиницу после субботней трапезы, с нами были еще несколько гостей, направлявшихся в ту же сторону, и мы говорили на иврите. Поэтому молодая нарядная пара, подошедшая с другой стороны перекрестка, помахала нам и произнесла: «Шалом». Мы ответили, и зажегся зеленый свет, и мы успели обменяться всего парой фраз до того, как расстались с ними. Мы поняли только, что они – из местной еврейской общины, и у них где-то тут своя синагога. Это евреи Сантьяго.
На следующий день мы встретили их обоих в хабадской синагоге. Почему в ту субботу они пошли на утреннюю молитву не в свою общину, а к хабадникам? Я не знаю. Возможно, они делали так каждую неделю. А возможно, ими руководила судьба – моя судьба, которая вывела меня вновь на исследовательскую тропу.
Судьба продолжала благоволить ко мне и к моим расследованиям – на субботнюю трапезу эта семья пришла в тот же дом, куда и мы с Левой были приглашены. За столом мы оказались рядом и разговорились.
Их звали Хосе и Кармен. Они принадлежали к большой еврейской общине Сантьяго, корни которой уходили в не такое уж и далекое прошлое. Их предки приехали сюда примерно сто лет назад.
По дороге домой они предложили зайти к ним, чтобы отведать десерт, приготовленный по старому семейному рецепту. Я расспрашивала Кармен об их семьях, и она достала альбом с фотографиями. Вот прадедушка и прабабушка, те самые, которые приехали сюда и обосновались в Сантьяго. Вот и следующие поколения… Много черно-белых фотографий, обычный старый семейный альбом тех времен, когда историю еще запечатлевали не в электронном, а в бумажном виде.
В самом конце альбома были подшиты несколько целлофановых папок с какими-то совсем старыми документами. Пролистав их, я внезапно вздрогнула. У меня в буквальном смысле остановилось сердце, и после этого забилось быстро-быстро.
Перед моими глазами находился почти рассыпавшийся листок бумаги с рисунком и надписью на ладино, который я видела сорок лет назад в доме Рут.
Помня, что там написано, я на этот раз бегло прочитала те самые строчки. Я знала к этому времени многие слова испанского языка, и буквы, изображенные детским почерком на ладино шрифтом Раши, сложились в уже известную мне надпись: «Меня зовут Эльханан, и я нахожусь в пути. По дороге я увидел рай и зарыл там ключ от дома, чтобы потом найти его в раю. Вот приметы места, где лежит ключ: после указателя, седьмой поворот тропы, в месте, где через крону прекрасного дерева видна река, пересекающая рай».
Это не была копия того листка с рисунком с надписью. Это был тот самый листок.
Альбом выпал у меня из рук и закрылся.
– Что это? – спросила я у Кармен, пока мы вместе с ней поднимали его с пола. Мой голос дрожал. Я положила альбом на колени и стала листать целлофановые вкладки в его конце, чтобы вернуться к письму с рисунком.
– О, это что-то совсем старое. Это документы семьи Хосе. Часть его предков прибыла сюда еще во времена Колумба, – ответила она. – Ну, не совсем с Колумбом, немного позже, примерно триста лет назад. По семейной легенде, они жили в Кордове и пытались остаться евреями. Какое-то время им это удавалось, но потом всё равно пришлось бежать, чтобы их не вынудили креститься.
Я позвала Леву. Но когда он подошел, я так ничего и не смогла ему показать. Тщетно листала я находящиеся в конце альбома папки из целлофана, тщетно внимательно рассматривала каждую из них с обеих сторон. Моему взору представлялись какие-то очень старые письма или же просто чьи-то записи. Но страничка, выполненная рукой Эльханана, с рисунком места, где он зарыл клад, не открылась ни разу.
Я несколько раз внимательно пролистала альбом. Я изучила пол у себя под ногами – вдруг то, что я ищу, выпало из папки.
Я расспросила и Кармен, и Хосе – вдруг они помнят этот старый лист бумаги со схемой нахождения клада? Помнят ли они имя «Эльханан»? Звали ли так кого-то из предков Хосе, живших триста лет назад? Они только пожимали плечами. Нет, им нечего сказать о старом истрепанном листе бумаги со схемой и надписью на ладино. Они ничего не знают про Эльханана, находящегося в пути…
(Окончание в следующем номере)