51(19) Бахыт Кенжеев

Цена меланхолии

                                    

Магию числ возжелал я воспеть, обаяние номеров,

вроде тавра, что каждой присвоено в стаде божьих коров

да и кентавров, каждому дерзкому воину, заключенному,

новобрачному (тоже, в сущности, обреченному) –

медальон, паспорт, татуировка, или, как юноши говорят, тату

(для экономии времени, убегающего в пустоту,

чтобы сгущаться в мерзлые звезды,

                                              ложиться жемчугом на атлас

за пределами пересохших губ,

                                          за окраиной линзовидных глаз).

Особенно мнимые числа люблю – вроде и существуют,

                                                         а вроде их нет вообще,

как не бывает счастия в жизни,

                                          или картошки в исконном борще,

но им все равно – мерцают, скулят,

                                          заходят в общественный туалет,

борются за свои права, которых как не было, так и нет.

Знаю, когда утомится возиться с топкой

                                                    черномазый парубок-кочегар,

Всякие числа сгинут, морские свинки опять превратятся в пар,

а пока что летит, стучит наш паровоз, изрыгая драконий дым

сотрясая окрестности. Славно быть самоуверенным молодым

пассажиром  (фляжка, огурчик): не плачь, любимая, обо мне –

мнимом числе на вселенской  бухгалтерской простыне.

                            ***

Поиграем-ка в прятки, но не подглядывай, не говори,

что не найдем друг друга, и праха с пылью не путай.

Нехорошо, что со временем детские пустыри

зарастают полынью, а чаще – плакучей цикутой.

Оговорился – не пустыри, проходные дворы,

по которым мы, грешные, парадиз утраченный ищем,

подбирая с помоек святые, можно сказать, дары.

Мусорный ветер над прежним городом, будущим городищем,

вызывает в прорехах пространства истошный свист

одичавшей эоловой арфы. Зябко и сладко.

Вся цена меланхолии поздней – засохший лавровый лист.

Дореформенный гривенник, нынешняя десятка.

 

                            ***

Пережив свои желания, разлюбив свои мечты,

перестал искать по пьяни я гений чистой красоты,

позабыл свиданья с музою и во сне, и наяву,

вычислитель молча юзаю, в честной лодочке плыву,

но, душевным кататоником став, имею бледный вид.

Мне бы дёрнуть водки с тоником, да головушка болит

иль с утра откушать кофию, да сердечко не берет –

вот такая философия, огурец ей в алый рот.

Если смерть не отнимала бы право на любовь и речь,

эту горечь типа жалобы, лучше было б приберечь,

сохранить на крайний случай, но где же, спрашивается, он,

за какой лежит излучиной речки грифельных времен?

Впрочем, если долго мучиться, сколько волка ни корми,

что-нибудь еще получится  – надрывайся, черт возьми –

бормоча, иронизируя, разгоняя ночь дотла

неразумной песней сирою веницейского стекла.

                           ***

Когда ты мышь домашняя, непросто

тебе живется, разве по ночам

добудешь корочку, сгрызешь, глядишь на звезды –

начало всех начал

среди страстей и радостей обильных,

осознавая: право не беда,

что хлебница пуста, а полный холодильник

закрыт богами, как всегда.

И думаешь: мудрец живет как птица

небесная над вечною водой,

отравленной приманки сторонится,

знай радуется жизни молодой..

А утром – время страха и тревоги,

когда, нахмурив удрученный взор,

огромные неряшливые боги

выходят из подземных нор,

но и они, хоть не страшатся кошки,

суть только бренный ветер и зола,

угрюмо подбирающие крошки

с господского стола.

                            ***

Обыкновенный человек есть незабвенный человек:
бессмертья, правда, не имеет, зато аукаться умеет,
блуждая в дантовском лесу, а выпьет водочки на праздник –
киргиза дворницкого дразнит и немца-перца-колбасу.

Обыкновенный человек есть внутривенный человек,
нехитрый sapiens vulgaris: поет, на прошлое не зарясь,
про первый, про последний снег,

                                   слезой надгробный камень точит,

и от предвечного не хочет ни адских мук, ни райских нег.

Обыкновенный человек есть несомненный человек.
Постой, мы все простыми были – простынки чистые любили,
сквозь сон мурлыкали строку из шлягера семидесятых,
котов тетешкали усатых, царили, лежа на боку.

Обыкновенный индивид – не Иисус, не царь Давид,
ему небес не обещали – пусть преходящими вещами
любуется, и день за днем сопит, единокровный брат мой,
сшивая просмолённой дратвой

                                        подошву с верхом, прах с огнем.

                                      ***

красноголовый дятел на корабельной сосне

жизнь не то что растратил но разбазарил вполне

эх дубинушка ухнем грустно что я дебил

пил по московским кухням музыки не любил

страсть чревата расплатой да и воскреснем навряд

толстенький мешковатый сталинский лауреат –

спой мне серьезный ойстрах синим огнем горя

о нефтеносных свойствах шерсти и янтаря –

как под небесное пение октябрьской ночью трамвай

скрежещет от нетерпения – спой мне скорей, давай,

открывай прощальную истину закуривая на ходу

шурша беспризорными листьями – вот дослушаю и пойду

 

 

 

 

 

 

 

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.