Иерусалимский разбойник
Из книги «Свет за туманом»
Утро в Иерусалиме начиналось задолго до рассвета. Элиэзера будил осторожный скрип деревянной двери – сосед потихоньку уходил в микву. Узкий дворик наполняли запахи влажного камня и дыма от ночных очагов. Над крышами еврейского квартала висела синеватая полоска зари.
Элиэзер натягивал поношенный кафтан, и на цыпочках, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить жену и детей, выходил на улицу. Камни под ногами были холодные, он чувствовал это через изношенные подметки сапог.
Свежий, почти горный воздух сам вливался в легкие. Скоро начнется день, и свежесть сменит смрад очагов, вонь от арабских осликов, беззастенчиво справляющих нужду прямо посреди улицы, и прочие запахи тесного людского жития.
Элиэзер медленно брел к синагоге, спрятанной в глубине квартала, обдумывая тему из Талмуда, над которой размышлял с вечера.
В синагоге уже слышались голоса – в ожидании миньяна старики читали псалмы. До начала молитвы он мог с четверть часа спокойно поразмышлять. В эти минуты думалось особенно хорошо, мысли бежали сами собой, складываясь в то или иное решение.
Солнце медленно поднималось над Масличной горой, озаряя оливковые рощи на склонах и черные могильные камни древнего кладбища. Его лучи брызгали в разные стороны, и всё, что они освещали, начинало казаться удивительным. Розовели щедро беленные известкой плоские крыши еврейского квартала, огненно-золотые пятна покрывали серые купола греческой и армянской церкви, и оттуда поднимался гул колоколов. Пламенное, густое солнце всходило над Иерусалимом и в синагоге становилось светло.
После молитвы, аккуратно складывая талесы и тфиллин, мужчины принимались обсуждать новости:
– Придет ли в этом месяце халука[1]?
– Говорят, караван из Стамбула задержался.
– Паша снова поднял налог…
Элиэзер слушал молча. Он привык к этим новостям и разговорам – они с завидным постоянством повторялись каждый месяц.
После молитвы он возвращался домой. Жена растапливала маленькую глиняную печь, ставила джезву. На завтрак хлеб, испеченный с вечера, и немного маслин. В глиняной плошке оливковое масло, приправленное солью и заатаром. Если макнуть в него хлеб, получается и вкусно, и сытно. Ну и кофе, крепкий, черный – самый дешевый напиток. Его привозили из Йемена и Хиджаза караванами. Даже бедные ученики ешивы могли позволить себе чашку.
Дети, еще сонные, улыбались – им доставалось по кусочку козьего сыра.
После завтрака Элиэзер возвращался в синагогу. Жене лучше не мешать, она сама прекрасно управится с домашними делами, отведет детей в хейдер, сходит на рынок, будет стряпать, убирать, стирать. А Элиэзера ждал мужской труд над книгами.
В синагогу он шел кружным путем. Элиэзер любил Иерусалим: в нем он родился, в нем вырос и покидал всего несколько раз, только для молитв на могиле праматери Рахели возле Бейт-Лехема и в Хевронской пещере патриархов.
Его дед и бабка приехали в святой город из Кузмира[2], дед всю жизнь успешно торговал зерном и остаток дней решил провести на Святой земле. Потом к ним присоединился отец Элиэзера и женился на девушке из еврейского квартала. Он считался завидным женихом, ведь его отец привез с собой немалые деньги. Но пока Элиэзер рос, деньги деда закончились. Отец, переплетчик книг, почти ничего не зарабатывал. Жили как все – на халуку.
Элиэзер медленно пробирался в синагогу по узким улочкам, наблюдая, как одна за другой открываются лавки: сапожник, торговец специями, портной. Воздух наполнялся утренними ароматами: запахом кориандра, дыма и свежего хлеба. На обратном пути после полудня, когда Элиэзер возвращался домой для обеда, эти ароматы сменяла вонь грязных улиц.
Учение – вот что его занимало с самого детства, чему он по-настоящему был предан. Он достиг в нем немалых успехов и продолжал стремительно продвигаться по лестнице знания. Но чем выше он поднимался, тем больший простор распахивался перед его мысленным взором. Дорога казалась бесконечной, а ему так хотелось добраться до цели. Пусть не сейчас, пусть когда-нибудь, но добраться. Хотя, честно говоря, Элиэзер смутно представлял, как выглядит эта цель.
К полудню жара становилась ощутимой, но по пути домой он обязательно проходил мимо Западной стены Храма. Привычные узкие улочки вели вниз, мимо домов, где женщины сушили белье на веревках, а дети играли в тени.
У Стены всегда было тихо, только несколько стариков читали псалмы. Элиэзер опускал руку на холодные камни и просил Всевышнего помочь ему в учебе, послать ясность мысли и упорство. Коротко шептал молитву о здоровье детей и о том, чтобы халука пришла вовремя.
Обратно он уже спешил и, сокращая дорогу, шел через рынок. Там всегда было шумно: кричали торговцы, ослы били копытами по камням мостовой, пахло жареным нутом и горячим маслом. Элиэзер не останавливался, но ухо всё равно улавливало обрывки разговоров. Одних и тех же разговоров.
– Говорят, Волынский колель получил деньги из Ливорно.
– А наш?
– Пока ждем…
Элиэзер вздыхал. Если халука задержится, придется занимать у соседа. А долги – тяжелое бремя. Но куда тяжелее бремя духовное, поиск, в который он погружен, отнимает все силы, всё время и выворачивает душу.
Через маленькое окошко в дом Элиэзера проникал тонкий луч, падая прямо на глиняную кастрюлю, которая тихо булькала на плите. Жена снимала крышку – и воздух наполнялся ароматами чечевицы, лука и тмина. Это был запах дома, запах Иерусалима, запах простоты.
– Дети, обедать.
Голос жены был мягким и усталым.
– Элиэзер, я приготовила, как ты любишь. Кастрюля стоит на огне с самого утра.
Она явно хотела поговорить с мужем, но Элиэзер, как обычно, был в середине размышления над тонким вопросом и не мог прерывать ход мыслей. Он только благодарно бурчал и усаживался за стол рядом с детьми, уже примостившимися на низких табуретках, поджав ноги.
На столе лежала тряпка, на ней – большая круглая лепешка-пита, еще теплая, с чуть подгоревшими краями. Рядом – маленькая миска с зелеными маслинами, блестящими от масла. Жена принималась разливать похлебку деревянным ковшом. Густая чечевица падала в миски с мягким звуком, и дети сразу тянулись в нее хлебом – макали, разминали, зачерпывали.
– Потихоньку, не торопитесь, – повторяла она, хотя знала, что торопиться всё равно будут.
Элиэзер ел медленно, как сказано: «Не спеши, благодари за каждый кусок».
«Приготовила, как я люблю, – думал он. – Неужели эта женщина до сих не поняла, что для меня хороша та еда, которую можно проглатывать, не жуя?! Когда чечевица стоит долго на огне, она становится мягкой и проваливается прямо в горло, не оставляя вкуса».
Тело раздражало Элиэзера. Раздражало и злило. Оно требовало слишком многого, вернее – оно требовало всего. Ему бесконечно чего-то хотелось: есть, пить, спать, не говоря уже о куда более низменных желаниях.
Тело мешало Элиэзеру служить Творцу, не давало идти путем духа. Он не желал потворствовать его прихотям и вел себя с ним жестко, беспрекословно. Но несмотря на отдельные победы, в целом получалось плохо – телу постоянно удавалось брать верх. А жена своей стряпней и желанием угодить мужу помогала не душе Элиэзера, а его непокорной плоти.
На столе были еще две миски: капуста, тушенная с луком, и кабачки, жаренные в чесночном соусе. Немного, на всех едва хватало, и Элиэзер не притрагивался ни к тому, ни к другому: вкус этих яств был слишком явным, мешающим. Жена жалела мужа, думая, будто он намеренно обделяет себя, оставляя детям, а Элиэзер никогда не пытался ее переубедить.
С улицы доносились голоса торговцев, крики мальчишек, звон ослиных подков. Но внутри дома было тихо, только ложки стучали о глиняные миски. Всё съедали до последней капли, потому что в Иерусалиме ничего не выбрасывали – каждый кусок был подарком.
Когда дети доедали, жена наливала им теплой воды с мятой без сахара. Сахар баловство, лакомство, на него денег не хватало. Но дети и без него пили воду маленькими глотками, наслаждаясь так, как будто это был сладкий напиток.
Элиэзер читал послеобеденную молитву, благодарил жену и сразу уходил.
В синагоге он проводил время до самого вечера. Поднимался по скрипучей лестнице на второй этаж, в крохотную женскую часть, и оставался до начала молитвы.
Женщины появлялись тут только по субботам и праздникам, в будни она пустовала. Сквозь окошко был виден склон Масличной горы, покрытый оливами. Деревья росли без всякого порядка, между ними вились тропинки, по которым ходили паломники, дети, погонщики ослов.
Когда с наступлением темноты Иерусалим погружался в тишину, Элиэзер выходил на крышу. Отсюда были видны купола церквей, минареты, темный силуэт Масличной горы. Ветер приносил запахи ночных цветов и далеких костров.
Он смотрел на звезды, думал о величии Всевышнего и ничтожности человека. Написано в книгах, что весь этот огромный сияющий мир, с мириадами живых существ, мир, наполненный людьми, животными, птицами, рыбами, украшенный деревьями, насекомыми, травой и цветами, был создан одной мыслью Всевышнего.
– Насколько ничтожна одна моя мысль по сравнению со всей моей личностью, – думал Элиэзер. – За день в голове проносятся тысячи, десятки тысяч мыслей. Кто же Он, одной мыслью создавший Вселенную? Разве можно представить Его величие и возможности? И вот Он, великий и непознаваемый Он, выбрал меня, Элиэзера, из всех созданий, даровал мне заповеди, поселил в Святом городе. Что я могу дать Ему? Чем отблагодарить? И как понять?
– Понять! – усмехался Элиэзер. – Когда муравей заползает ко мне на сапог, может ли он представить, что происходит в моей голове, когда я разбираю сложную тему в Талмуде?
Но разница между муравьем и Элиэзером в том, что у муравья нет со мной никакой связи, а я получил от Всевышнего способ, с помощью которого могу связаться с Ним. Ради этого моя душа спустилась в этот мир, ради этого я живу. Вот что главное, остальное – второй план. Надо глубже вгрызаться в Учение, меньше щадить себя, и тогда – наверное! – откроется закрытая до сих пор дверь.
Элиэзер родился в день, когда над Иерусалимом висел особенно яростный хамсин. Старики говорили, будто дети, рожденные в хамсин, вырастают упрямыми, как дикие козлы с горы Скопус. Но его мать улыбалась: «Упрямство для еврея – правильное качество. В Торе без упрямства никуда».
С детства Элиэзер хорошо знал три вещи: стены, книги и тишину. Стены очерчивали пространство жизни – Иерусалим. Книги наполняли весь его мир. А тишина – то, что было между ними.
Он рос худым, длинношеим и нескладным. Но вот глаза… Казалось, они смотрели не на людей, а сквозь них. Соседки, смеясь, говорили его матери:
– Твой мальчик не для жизни, ты родила сына для букв.
И они были правы. Больше всего на свете Элиэзер любил слова, напечатанные в книжках. Ведь у каждого слова есть корень, а у каждого корня – еще один, только глубже. Или выше, зависит от того, как посмотреть.
Добираться до них, раскапывая нагромождения лишних фраз, пласты ненужного умствования и завалы, созданные гордыней авторов, пытающихся спрятать за ними беспомощность своих рассуждений, доставляло ему величайшее удовольствие.
Большому наслаждению всегда предшествует большая работа. Элиэзер занимался ею лет с десяти и лучше всего ему думалось на улице, под открытым небом. Поэтому Иерусалим он знал не как город, а как карту мыслей.
Отец немало пенял ему за бессмысленные блуждания по улицам. Элиэзер долго отмалчивался, потом обещал прекратить, но продолжал поступать по-своему. В конце концов дело дошло до серьезного разговора, и юноша раскрылся.
– Хумаш, письменную Тору, – объяснил Элиэзер, – надо разбирать у Стены. Там слова сами становятся прямыми.
Они вместе выбрали сложный вопрос, и Элиэзер отвел отца к любимому уголку Стены. Усевшись на землю, как во время Девятого ава, юноша принялся гладить шершавые камни и шептать:
– Раши говорит так… но почему? Как быть с мнением Сфорно? И Абарбанель, что мне делать с Абарбанелем?
Спустя четверть часа он поднялся на ноги и выложил перед отцом стройное решение проблемы. Отец не поверил и отвел юношу к одному из старых раввинов. Выслушав Элиэзера, тот лишь руками развел.
– Не знаю, насколько можно принять такое объяснение, но выстроено блестяще. Кто тебе его рассказал?
– Мой сын сам его придумал, – не скрывая ноток гордости в голосе, ответил отец.
– А вот Талмуд совсем другое дело, – продолжил объяснять Элиэзер. – Талмуд любит воздух, движение, шум.
И они отправились к башне Давида, туда, где ветер с Яффских ворот приносил запахи рынка, и где посреди шагов и голосов мысли собирались в узел.
– Книги рабейну Хаима Виталя я оставляю на вечер, – сказал Элиэзер, когда они с отцом возвращались домой. – «Эц ѓа-хаим», «Шаарей кдуша» и «Сефер ѓа-каванот»[3] хорошо обдумывать ночью, во дворе синагоги, когда фонарь качается на цепочке и кажется, будто буквы написаны черным огнем.
– Тебе рано заниматься каббалой, – ответил отец. – Немедленно прекрати читать эти книги.
Элиэзер не ответил, только чуть склонил голову в знак согласия.
Про «Месилат Яшарим»[4] он не стал рассказывать. Эту книгу он брал с собой на гору Сион, вести туда отца было хлопотно и долго. Когда солнце вставало над розовыми горами Моава, мир начинал ему казаться огромной книгой, в которой каждая гора – буква, и каждая тень – комментарий.
Жизнь Элиэзера текла спокойно и тихо, подобно дыханию спящего ребенка. Он молил Всевышнего ничего не менять. Счастье жило рядом, он пил его, как холодную воду в жару, дышал, словно утренним воздухом Иерусалима, и хотел лишь одного: чтобы так продолжалось как можно дольше.
Но его отец смотрел на вещи иначе. Узнав, какие книги читает его сын, он не на шутку обеспокоился.
«Каббала – это вихрь, поток, течение, – думал отец. – Она может далеко унести неокрепшую душу. Нужен якорь, тяжелый тюк забот на плечах».
Обещанию сына прекратить заниматься каббалой он не верил.
«Упрямый козел с горы Скопус, – повторял он про себя слова, сказанные при рождении Элиэзера. – Он всё будет делать по-своему. Упрямый, упрямый козел. Надо его перехитрить».
В одну из суббот, во время вечерней трапезы, отец начал действовать.
– Этим летом, хвала Творцу, тебе исполняется шестнадцать. Пришло время создавать семью, Элиэзер.
– Нет, нет! – испуганно воскликнул юноша. – Я бы хотел еще пару лет поучиться.
– Учеба – это хорошо, – степенно согласился отец. – Но нам с матерью уже трудно тебя содержать. Халука на одного – это одно, а на семью – совсем другое. Женишься, заведешь детей – будешь получать в два раза больше[5]. Так устроен мир, Элиэзер. Кроме того, тогда ты наконец сможешь заняться каббалой. По-настоящему, а не красть знания украдкой.
Элиэзер пытался объяснить, что мир – это не только халука, но и смысл. Увы, отец был слишком практичным человеком, а мать целиком его поддерживала. И Элиэзер понял, что спорить бесполезно.
Невесту, девушку с параллельной улочки, он знал с самого детства. Им не требовалось ничего друг другу рассказывать и объяснять. У них всё было общим: и вера, и город, и обычаи, и знакомые, и даже кулинарные предпочтения.
Хорошая, добрая, терпеливая девушка, с обычным миловидным личиком, как у всех шестнадцатилетних еврейских девушек. Увы, Элиэзер смотрел на жену так, как смотрят на неинтересную книгу: уважительно, но без желания открыть.
Дети рождались, и он радовался за них – но не за себя. Он мечтал снова остаться один, как раньше, когда мысли были легкими, как голуби в Хурве[6].
Что-то не ладилось у Элиэзера на духовном пути, что-то не получалось. У него было всё, кроме того, о чем он мечтал. Хотя на вопрос «о чем ты мечтаешь?» – он вряд ли сумел бы дать полноценный ответ. И все-таки кое-что он мог определить.
Элиэзер мечтал о двекуте, слиянии со Всевышним. Не только во время молитвы, когда все мысли сосредоточены на Б-жественном, а ощущать его каждый день, каждую минуту. Постоянно видеть Б-га в любом его творении, вот о чем мечтал Элиэзер. Мечтал, но не находил.
Всё переменилось за один день. Иногда так бывает в жизни: налетает вихрь, и основы, казавшиеся еще вчера незыблемыми, мгновенно превращаются в пыль.
Всего один вечер провел в синагоге старого городе посланник фонда рабби Меира Баал-Нес, но этого оказалось достаточно, чтобы полностью опрокинуть налаженную жизнь Элиэзера.
Посланник вернулся из Польши и Австрии, где собрал немало денег для бедняков Тверии. Работа непростая и опасная: вокруг хватает желающих поживиться за чужой счет, особенно если это счет беззащитных евреев. Много умения и хитрости потребовалось от посланника, чтобы довезти собранные деньги до Святой земли. Но он справился.
Вечером, между минхой и мааривом, посланник, человек быстрый, говорливый, с глазами, которые всё время искали слушателя, рассказал по памяти проповедь ребе Шнеура-Залмана из Ляд.
Элиэзер был потрясен. Он услышал мысли, которые безуспешно искал в книгах. Особенно поразил его конец проповеди.
– Я не хочу Твоего рая, я не хочу Твоего будущего мира, я хочу только Тебя, одного Тебя и ничего, кроме Тебя.
Не громом и не огнем, а тихо, как падающий лист ложится на траву, слова Алтер Ребе опустились на сердце Элиэзера. Он понял: вот то, что он искал всю жизнь.
Домой Элиэзер не вернулся. Просидел ночь в синагоге, раз за разом возвращаясь к услышанной проповеди. Она запечатлелась в его памяти, словно вырезанная резцом на камне.
Перед рассветом он отправился на Масличную гору. Поднимался в темноте, когда Иерусалим еще спал тяжелым предутренним сном. Влажные от ночной сырости камни скользили под ногами, но Элиэзер знал эту тропу наизусть. Вот валун, о который всегда спотыкаются дети. Вот олива, наклонившаяся так низко, что приходится пригибаться. Вот место, где ветер меняет направление – и пахнет уже не городом, а пустыней.
Когда он поднялся на гребень, небо только начинало светлеть. Сначала проявилась тонкая полоска бледного золота, затем розовые полосы, как от разлитого гранатового сока.
Горы Моава вспыхнули первыми. Они возвышались далеко, но казались близкими, будто страницы книги, поднесенной к глазам. Розовый свет ложился на них так мягко, словно кто‑то сверху разглаживал его ладонью.
Элиэзер сел на плоский камень. Он частенько на нем сиживал, и камень, казалось, уже принял форму его тела. По опыту Элиэзер знал: скоро мысли распрямятся, вопросы найдут ответы, а в голове всплывет то, чему в городе мешает пробиться бытовой шум.
Он вытащил маленькую потертую книжечку Мишны, но читать не стал. Смотрел на дымки от первых очагов, поднимающиеся тонкими нитями к небу, на крыши, пока еще серые, на Храмовую гору, изуродованную мечетями. И вдруг обратился к Всевышнему. Долгожданный двекут накрыл его с головой.
Элиэзер говорил беззвучно, только губы шевелились. Слова текли легко, как вода из источника Шилоах. Мысли собирались в узел, распутывались и снова собирались, но уже совсем по-другому. Всё это происходило внутри него, само по себе, естественно, как дыхание.
Иногда он закрывал глаза и слушал. Далекое блеяние коз, шорох ветра в оливах, свист и переливы жаворонков, и самое главное − ту особенную, существующую, несмотря на все эти звуки, тишину, которая бывает только на Масличной горе.
Когда солнце поднялось выше и Иерусалим вспыхнул золотом, Элиэзер поднялся с камня. Отряхнул пыль с одежды и посмотрел на город еще раз, как смотрят на любимого человека, которого оставляют, но к которому обязательно вернутся. Потом медленно пошел вниз.
В доме еще все спали. Элиэзер взял палку, положил в сумку талес и тфиллин, кусок хлеба. Посмотрел на спящих детей и вышел из дома. Он не стал будить жену, чтобы попрощаться. Не потому, что не хотел, а потому, что не знал, как объяснить.
Он вышел через Яффские ворота и направился вниз по дороге, ведущей к морю. Мимо караванов, мимо солдат, мимо торговцев. Шел, как человек, наконец услышавший свое имя.
Скоро Иерусалим скрылся за извивами дороги. Элиэзер держал путь в морской порт Яффо, а оттуда в Ляды. К человеку, чьи слова за одну ночь сделали то, чего не сумели сделать годы учебы. Впрочем, он шел не к Ребе. Он шел к себе.
Жаркий ветер носил облака мягкой пыли. В ней кружились прожаренные листочки теребинта и сухие травинки. Пыль хрустела на зубах, ложась тонкой вуалью на одежду.
Дорога казалась бесконечной полосой камней, склоны вокруг нее были почти голыми: редкие кусты и одинокие, искривленные ветром деревца цеплялись за серую землю. Иногда ветер приносил запахи нагретых солнцем трав: чабреца, иссопа, полыни, пятнами растущих среди камней.
Элиэзер шел, ничего не замечая. Его глаза смотрели вовнутрь. После утреннего двекута в голове словно распахнулись окна. Хлынувший через них свет озарил не разобранные до конца вопросы учения, которые он плохо понимал и поэтому отодвигал в темные углы памяти. Теперь, стоило ему лишь сосредоточиться на любом из них, как сознание, натренированное годами учебы, тут же начинало свою работу.
Мысли неслись тучей, он едва успевал выбирать из них самые интересные и выстраивать объяснение. Одно, за ним другое, потом третье. Его голова словно превратилась в родник, только вместо воды из нее текли комментарии к священным текстам, заботливо сохраненным его памятью. Это было так интересно и необычно, что Элиэзер очнулся лишь через несколько часов, от того, что горло, забитое пылью, совершенно пересохло.
Солнце стояло высоко над головой. Тень можно было отыскать только под выступами скал у дороги. Оглядевшись, Элиэзер заметил колодец. Тот стоял чуть в стороне, подальше от грязи, летящей из-под ног и колес проходящих караванов.
Колодец совсем не походил на иерусалимские: камни вокруг были выложены неровно, будто их собирали в спешке, и многие уже осыпались. Над самым устьем возвышался низкий круглый бортик, потемневший от времени и рук путников. Внутри зияла темная глубина, лишь влажный запах поднимался снизу, обещая, что источник еще жив.
Устье перекрывала рогатина – ветка с привязанной к ней веревкой. На земле стоял глиняный кувшин, жест чьей-то доброй воли.
Элиэзер привязал веревку к ручке кувшина, достал воды и жадно, обливая ворот рубашки, выпил чуть не половину. Только сейчас он понял, насколько устал.
За колодцем высился навес из жердей и веток, дававший скудную тень. Элиэзер уселся на истертый камень под навесом и задумался.
– У меня нет ни денег для покупки билета на корабль, ни смены одежды, ни еды. Сегодня я как-то перебьюсь, благодаря захваченному из дома куску хлеба, но что делать завтра? Это – с одной стороны. А с другой, к чему беспокоиться? Если открывшийся мне Владыка мира позвал в дорогу, Он обеспечит меня всем необходимым.
К Баб эль‑Вад[7] он добрался, когда солнце начало прикасаться к вершинам холмов. Дорога стала вязкой, как тягучий мед, камни под ногами уже не перекатывались, а цеплялись за сандалии, будто не желая отпускать. Элиэзер шел, не поднимая головы, и только когда солнце ударило ему в глаза последним косым лучом, заметил впереди темный прямоугольник стены.
Сначала он решил, что это очередная скала – камни здесь умели притворяться чем угодно. Но когда дорога сделала ленивый поворот, прямоугольник не исчез. Наоборот, став четче и плотнее, он превратился в стену постоялого двора, хана. Да, чуть в стороне от левой обочины высился настоящий хан, не мираж, не зыбкое видение, а каменное «дойдешь – отдохнешь».
Элиэзер хлопнул себя по лбу. Конечно, как он мог забыть?! Ведь ему столько раз доводилось слышать от путников о хане в Баб эль‑Вад, на полпути из Яффо в Иерусалим. Те, кто шел пешком, всегда останавливались в нем на ночевку.
Подойдя ближе, он встал, чтобы перевести дух. У входа лежало корыто, в нем блестела вода, землю вокруг покрывали следы копыт. Хороший знак! Животные не пьют там, где опасно.
Камни в стенах хана были неровные, но подобранные один к другому с упрямой заботой – так складывают, когда знают, что буря придет, и придет не раз. Над входом – деревянная балка, почерневшая от времени. В сухом вечернем воздухе витали запахи жилья: дым, шерсть, чуть‑чуть пряностей.
Элиэзер вошел. Внутри пахло дымом, хлебом и усталостью – той общей усталостью, которая делает людей похожими друг на друга. В полумраке виднелись фигуры: кто‑то сидел, склонившись над сандалией; кто‑то перевязывал ногу; кто‑то просто смотрел в огонь, будто в нем можно было увидеть ответы на вопросы, которые никто не задает вслух.
Хозяин хана поднял глаза, кивнул в знак приветствия.
– Минха через пять минут, – коротко объявил он. – Ты десятый.
Молились в большой комнате, отодвинув в сторону столы и скамейки. Элиэзер забился в угол, подальше от глаз, и погрузился в молитву. Нет, двекута не получилось, хотя он очень его ожидал, вышло что-то весьма далекое. Конечно, аромат жареной рыбы бесконечно далек от ее вкуса, но всё же лучше, чем простой запах раскаленной сковородки.
Он не заметил, как стоящий в другом углу еврей в ашкеназской одежде смотрит на него во все глаза.
Закончив минху, сделали небольшой перерыв в ожидании вечерней молитвы. Один из гостей, видимо, приезжий раввин, произнес короткую проповедь. Элиэзер не слушал. Он сидел в своем углу, прикрыв веки, и продолжал разбирать учение. Ашкеназский еврей указал на него своему попутчику.
– Ты знаешь, кто это?
– Откуда мне знать?
– А мне, когда рекомендовали тебя в проводники, говорили, будто ты всех тут знаешь.
– Знаю немало, это верно. Но я не знаком с каждым евреем, живущим на Святой земле.
– Это не простой еврей. Ты видел, как его лицо светилось во время молитвы?
– Честно говоря, не обратил внимания.
– Да оно и сейчас светится!
Проводник присмотрелся.
– Честно говоря, не вижу.
– Ладно, не видишь, так не видишь. После молитвы пригласи его отужинать вместе со мной.
Проводник молча кивнул. Сопровождая паломников, он привык к сумасбродству толстосумов и давно перестал удивляться странностям их поведения.
Богачи – особый сорт людей. Для чего Всевышний выбрал их, выделив из прозябающей в бедности основной массы человечества, проводник не понимал. В чем заключалось их особенное служение Творцу, ему не удавалось разглядеть даже с близкого расстояния. Видимо, понимание приходило вместе с большими деньгами, от которых проводник был бесконечно далек.
Отужинать вместе Элиэзер отказался, показав захваченную из дома краюху хлеба.
– Мне этого вполне достаточно.
«Точно праведник, – подумал богач. – Не доверяет кошерности кухни постоялого двора».
– Ну, хоть посидите со мной, – предложил он. – Я только вчера высадился с корабля в Яффо, первый раз на Святой земле. Буд рад, если вы мне посоветуете, с чего начать.
– Откуда вы приехали?
– Из Витебска.
– Из Витебска! – воскликнул Элиэзер. – Я как раз собираюсь в те края.
– А зачем? – осторожно поинтересовался богач.
Услышав объяснение Элиэзера, он обомлел и несколько мгновений судорожно глотал воздух широко распахнутым ртом.
– Это же мой Ребе, – наконец выговорил богач. – Это он послал меня на Святую землю. Сказал, что там у меня откроются новые возможности служения Всевышнему. Теперь я понимаю, что он имел в виду.
На следующий день Элиэзер отправился в Яффо. В его кармане лежали два письма к торговым партнерам богача. Партнеру из Яффо поручалось купить праведнику билет на корабль, идущий в Одессу, и обеспечить его всем необходимым для путешествия. А одесскому партнеру надлежало помочь иерусалимскому цадику добраться до цадика в Лядах.
Море очаровало Элиэзера. Корабль отходил через сутки, и всё это время он провел на берегу, не отрывая глаз от синей глубины. Дышалось легко и свободно, сквозь голубоватый воздух и тонкий туман хорошо были видны паруса рыбацких лодок и ржавые скалы перед берегом. Море чуть шевелилось, накатывая на берег длинные ровные волны, по воде пробегала солнечная рябь, которую можно было рассматривать без конца.
Двухмачтовый турецкий кеч шел сначала в Родос, потом в Стамбул, а уже оттуда в Одессу. Экипаж говорил на смеси языков: греческом, арабском, турецком, итальянском. Капитан – грек или мальтиец – кричал коротко и резко, как будто ругался даже тогда, когда просто отдавал приказ.
– В Родосе стоим полдня, в Стамбуле сутки, – грозно предупредил он. – Опоздаешь к отходу – ждать не буду.
Элиэзер согласно кивнул. Он не собирался покидать корабль до самого прибытия в Одессу.
Немногочисленные пассажиры разместились где придется: кто на палубе под тентом, кто в трюме среди тюков. Элиэзеру купили место в маленькой каюте без иллюминатора, но он почти не уходил с палубы, наблюдая за корабельной жизнью. Для него, покидавшего Иерусалим только для коротких поездок в Бейт-Лехем и Хеврон, всё было внове.
Матросы, подчиняясь приказам капитана, сновали по вантам, разворачивая и сворачивая паруса. Когда кеч, поймав попутный ветер, бодро шел, разрезая волну, Элиэзер забирался на самый нос и смотрел, как лазурная вода с шипением раздается перед кораблем. За этим можно было наблюдать бесконечно.
В голову тут же приходили идеи, связанные с толкованием Талмуда. Мысли, собранные в единый строй новой идеей, рассекали море непонимания подобно кораблю, и слова других комментаторов с шипением разлетались в разные стороны.
До Родоса шли почти три дня. На кече жизнь текла своим чередом: матросы смолили канаты, чинили паруса, беззлобно переругиваясь на разных языках.
Кормили скудно: сухари, соленая рыба, теплая вода из бочки с привкусом дерева. Элиэзер брал только воду – сухарями и сухой рыбой он запасся в Яффо у еврейского торговца.
Ночью было слышно, как скрипит обшивка корабля, как ветер хлопает парусами, как море бьется о борт.
В Родосе он не сошел на берег: просто смотрел на тесный и шумный порт, вдыхал запах рыбы, дегтя и веревок, слушал крики грузчиков, рассматривал вереницы ослов, увозивших и привозивших грузы для кораблей, солдат в красочных мундирах, живописно одетых торговцев.
Перед Дарданеллами застряли почти на день, через пролив корабли проходили только с разрешения стражи. Помимо разрешения требовался бакшиш османским чиновникам. Его заплатили сразу, но дело не двигалось. Матросы скучали, пассажиры нервничали, капитан пил кофе и ругался.
Черные рыбацкие фелюки у берега качались в прозрачной серой воде, отчаянно кричали чайки, выхватывая из моря мелкую рыбешку. Ветер замер, волны стихли и казалось, будто даже море ждет разрешения. Две серых крепости возвышались по обе стороны пролива, как два сердитых стражника.
Солнце палило нещадно, воздух можно было резать ножом и подавать вместо горячего блюда. Пассажиры сидели под тентом, лениво перебирая полы одежды, будто проверяли, не расползлись ли они от жары и скуки. Пять раз в день с берега доносился крик муэдзина – протяжный, спокойный.
– Спешить некуда, – говорил этот зов. – Всё в руках Неба, всё свершится по Его воле в правильное время.
«А ведь муэдзин прав – время здесь течет медленнее, чем в других местах, – подумал Элиэзер. – И спешить действительно некуда. Всё равно не пустят, пока османы не поднимут свой флаг».
Он присел у борта, достал бурдюк с водой. Вода была теплая, с привкусом дерева и соли, но сейчас она казалась почти роскошью. Рядом устроился старик‑грек, который всю дорогу молчал, но теперь вдруг заговорил:
– В прошлый раз я ждал здесь два дня.
– И что? – спросил Элиэзер.
– Ничего. Подняли флаг, и мы пошли дальше.
Старик пожал плечами.
– В Дарданеллах всегда так. Они любят, когда их ждут.
Элиэзер усмехнулся. В словах грека было что‑то правильное. Дарданеллы действительно любят, когда их ждут. Может быть, потому что им самим некуда торопиться.
Солнце поднималось выше, и тень под тентом становилась всё тесней. Пассажиры уже сидели плечом к плечу, каждый думал о своем, но все об одном и том же: когда же, наконец, поднимут этот проклятый флаг.
И вдруг матрос, дремавший у борта, вскочил, ткнул пальцем в сторону крепости. На флагштоке медленно, будто нехотя, поднималось красное полотнище с белым полумесяцем и звездой – флаг Османской империи. Он означал: корабль проверен, пошлина уплачена, разрешение на проход через пролив выдано.
Капитан выдохнул так, будто всё это время держал воздух в груди, матросы ожили, зашуршали, задвигались. Кеч дрогнул, словно просыпаясь, и медленно тронулся с места.
Элиэзер смотрел на каменные крепостные стены, напоминавшие ему стены Иерусалима, на узкую полоску пролива, и чувствовал, как внутри что‑то отпускает. Не радость, нет, скорее тихое облегчение.
Он перешел на свое излюбленное место на носу и стал наблюдать. Ветер был слабым, но после долгого ожидания даже он казался подарком. Капитан, еще недавно ходивший по палубе с лицом человека, которому всё надоело, теперь стоял прямо, уверенно, будто снова стал хозяином положения.
Ветер усилился, и кеч, словно пытаясь наверстать упущенное за время стоянки, полетел стрелой. Дарданеллы быстро остались позади. Пролив расширился, и перед кораблем открылось Мраморное море – гладкое, спокойное, как большая чаша, наполненная светом. Вода была такой ровной, что казалось, если наклониться, можно увидеть свое отражение, только чуть более усталое, чем ты сам.
Кеч шел ровно, без рывков. Берега то приближались, то исчезали в дымке. К вечеру на горизонте появились темные точки. Сначала Элиэзер принял их за птиц, но точки росли, множились, и вскоре стали куполами, минаретами, башнями.
Стамбул! Город, который невозможно увидеть впервые – он всегда кажется знакомым, даже если никогда в нем не бывал.
К берегу подошли с последними лучами солнца. Элиэзер жадно наблюдал за снующими туда‑сюда лодками, толпой на набережной, чайками, которые кричали так, будто спорили с самим городом, дворцами, стоящими над водой. Пришвартовались у торговой пристани.
– Борт не покидать, – велел капитан. – Уходим на рассвете.
С берега неслись запахи жаренной на углях рыбы, жирный чад от жаровень, пряный дух специй. Всё смешивалось в один густой аромат, от которого кружилась голова.
Капитан не обманул: из Стамбула вышли с первыми лучами солнца. Босфор оказался узким, как улица, несмотря на ранний час, переполненная людьми. Берега проплывали так близко, что Элиэзер мог различить лица людей, сидевших на ступенях у воды. Кеч шел осторожно, боясь задеть этот живой берег. Течение было сильным, и матросы постоянно поправляли курс, перекидываясь скабрезными шутками.
Стоя на носу, Элиэзер чувствовал, что проходит через сердце империи. Здесь всё было рядом: дома, крепости, сады, мечети. Даже ветер казался домашним, теплым.
И вдруг берега разошлись, вода стала темнее, а ветер ударил в лицо.
– Черное море, – крикнул капитан.
Кеч закачало, и матросы сразу стали серьезнее. Элиэзер почувствовал, как под ногами исчезает легкость, сопровождавшая корабль в Средиземном и Мраморном. В Черном всё выглядело иначе: волна выше, ветер резче, горизонт строже.
Шторм поднялся на второй день. Ветер срывал с верхушек волн пену и бросал ее на паруса. Кеч сначала раскачивало, а потом принялось безжалостно бросать.
Валы черными стенами вздымались перед носом и с глухими ударами падали на палубу, будто море пыталось выбить из судна дух. Матросы цеплялись за ванты, капитан кричал команды, которые ветер тут же рвал на клочки. Кеч так кренило, что бортовой колокол звонил сам по себе.
Элиэзер не выходил из каюты. Капитан жестко приказал ему:
− На палубу ни ногой. Там тебе делать нечего. Шторм − не место для любопытных.
Элиэзер кивнул. Он всегда кивал, когда капитан говорил таким тоном. Но сидеть в тесной каюте, слушать, как корабль стонет, когда волны бьют в борт, было хуже, чем смотреть на всё своими глазами. Свечу он не зажег, а страх в темноте растет быстрее.
Он выдержал несколько часов, потом поднялся, ухватился за косяк, чтобы не упасть, и выбрался наружу. Палуба напоминала ад: ветер хлестал, вода бежала по доскам, матросы мелькали, как тени. Элиэзер сделал всего несколько шагов, держась за борт. Он просто хотел увидеть море − убедиться, что всё не так страшно, как кажется внизу. Но море не любит, когда его недооценивают.
Корабль резко накренился, по палубе покатилась бочка: то ли матросы плохо ее принайтовали, то ли от ударов волн оборвались крепления. Бочка катилась, подпрыгивая, как живое существо. Элиэзер увидел ее слишком поздно. От резкого удара по ноге он вскрикнул, но звук его голоса утонул в реве ветра.
Боль была резкая, горячая, как будто что‑то внутри лопнуло. Матросы подбежали, подхватили его под руки. Капитан, увидев Элиэзера, выругался:
− Какого черта?! Я же велел сидеть в каюте!
Элиэзер хотел ответить, но от боли сумел только стиснуть зубы. Нога не держала, каждый шаг отдавался в теле ударом молота. Матросы затащили его в каюту, уложили на койку. Кто‑то принес тряпки, кто‑то обломок доски. Матрос, который перевязывал ему ногу, сказал тихо:
− Повезло тебе. Могло быть хуже. Бочка − она не спрашивает.
Корабль трясло и мотало, но теперь Элиэзер чувствовал только два звука: грохот волн и собственное сердце, которое билось слишком быстро. Мир сузился до стен каюты, мокрой одежды и тупой, ноющей боли в ноге. Он лежал, слушал, как море пытается сломать корабль, и думал, что капитан был прав. Иногда послушание − это не слабость, а мудрость. Но поздно думать об этом, когда бочка уже сделала свое дело.
«Во всем, что происходит с человеком, – думал Элиэзер, – кроется знак Небес. Указания, как себя вести дальше, и намек на духовную работу. Для чего же Всевышний ударил меня бочкой? За то, что я ушел, не поговорив с женой? Или как очищение перед началом нового пути? Кто бы подсказал… Хотя говорят, будто человек всё про себя знает, только боится услышать правду. Надо попробовать разобраться».
Оставшиеся до Одессы дни Элиэзер провел, лежа в койке, размышляя о прошлой жизни и думая о будущей. В правильности своего выбора он не сомневался.
Передвигался он с трудом, прыгая на одной ноге. Когда кеч пришел в Одессу, Элиэзер послал записку торговому агенту богача и объяснил свое состояние. Спустя два часа на борт поднялись два биндюжника и снесли Элиэзера на пристань.
– Молись своему Б-гу, – на прощание буркнул капитан. – На сей раз тебе повезло.
Элиэзера усадили на извозчика и отвезли в больницу. В Ляды он попал только через два месяца. Кость срослась криво, и до конца своих дней Элиэзер подволакивал ногу, за что получил прозвище Хромой[8].
***
В еврейской общине местечка Ляды уже привыкли к многочисленным гостям. Увидеть праведника приходили евреи со всех концов Украйны и Райсена[9], Литы и Пойлин. Состоятельные занимали постоялые дворы, а бедняков, с трудом наскребших денег, чтобы добраться до Ляд, кормили бесплатно. Община содержала большой дом для «Ахнасат орхим», где паломники могли переночевать и подкормиться.
Еда была самая простая: черный хлеб и каша, спали по пять человек в комнате. Перед субботой бедняков бесплатно пускали в баню, а милосердные женщины Ляд стирали и штопали их одежду.
Элиэзер поселился в «Ахнасат орхим». Никто его ни о чем не спрашивал: хочет еврей согреться рядом с цадиком − пусть греется. Он молился в синагоге вместе с Алтер Ребе, слушал его проповеди и целыми днями учился.
Путь, по которому цадик вел своих последователей, Элиэзер понял еще в Иерусалиме, а в Лядах с наслаждением внимал подробностям. В каждом открытом уроке – на закрытые для приближенных хасидов Элиэзер даже не мечтал попасть, − содержалось указание, как и куда идти по духовной дороге.
Всё выученное и усвоенное за много лет неустанного труда теперь представало в ином свете. Надо было столько переосмыслить и разложить наново по полочкам памяти, что Элиэзер сидел над книгами от завершения утренней молитвы до самого начала послеполуденной. Впрочем, теперь его называли Лейзер, но он быстро привык к другому звучанию своего имени. Дня не хватало, и Лейзер частенько засиживался над книгами до утра.
Со стороны могло показаться, будто в его жизни ничего не происходило. Хромой нищий ходил от «Ахнасат орхим» до синагоги и обратно. Перед субботой баня и миква, иногда, если позовут, трапеза в доме у зажиточной семьи. Но это лишь со стороны!
Величайшие горы духа, на которые взбирался Лейзер, мрачная пучина отчаяния, куда он иногда срывался, оставались невидимыми для постороннего глаза. Все дни Лейзера были наполнены сильнейшими переживаниями: иногда, перевернув страницу, он в изумлении хлопал себя по коленям, а потом вскакивал и бегал по синагоге, не в силах сдержать удивленных возгласов. Чтобы не прослыть сумасшедшим, он позволял себе такое только ночью в пустой синагоге. Днем приходилось сдерживаться.
А молитва! Он не подозревал, в какой сладостный сад она ведет.
– Чувства не самостоятельны, – объяснял на уроках Алтер Ребе. – Они порождение разума. На чем человек сосредотачивает свои мысли, такие чувства и возникают в его сердце. Если размышлять о величии Творца, погружаться с такими мыслями в Его учение, у человека вырастают два крыла – страх и любовь. И на этих крыльях можно во время молитвы взлететь очень высоко.
Лейзер честно следовал указаниями цадика, и спустя несколько месяцев дело сдвинулось с места. Двекут, пережитый им на Масличной горе, приотворил прежде плотно запертые двери, а указания цадика помогали раскрыть их еще шире. Да и само присутствие в синагоге Алтер Ребе немало способствовало духовной работе. И вот в одно прекрасное субботнее утро ожидаемое произошло…
Перед началом молитвы габай распахнул настежь окна синагоги, впуская ночную свежесть. Пробитый солнечным светом предрассветный туман таял над Лядами. В зарождающемся дне уже ощущалось начало жаркого лета, предчувствие стремительных восходов и длинных закатов, аромат кружащегося под ногами липового цвета.
Лейзер привычно занял место в последнем ряду и начал размышлять о величии Творца.
Весь мир был создан всего лишь десятью Его речениями. Да, весь огромный сияющий мир, переполненный бесчисленным количеством созданий, возник благодаря всего лишь десяти фразам Всевышнего.
Но речение – это нечто внешнее, уже оторванное от того, кто его произнес. А раз оторванное, значит, лишенное жизненности, существующее по инерции, благодаря энергии первоначального толчка. Следовательно: так же, как у мира было начало, у него будет и конец.
– А моя душа, – шептал Лейзер, – она ведь возникла в мыслях Всевышнего еще до сотворения мира. Так написано в книге «Зоѓар»[10]. Мысли никогда не останавливаются, человек, созданный по подобию Всевышнего, постоянно о чем-то размышляет. Значит, и Всевышний думает постоянно, думает вечно, и моя душа, родившаяся в мыслях Творца, тоже вечна. Погаснет солнце, догорят звезды, а душа будет существовать точно так же, как существует сейчас.
Когда Алтер Ребе вошел в синагогу, Лейзер почувствовал, будто его грудь расширяется, словно в нее стал поступать горячий воздух. Он испуганно вскочил на ноги, и вдруг неописуемое блаженство разлилось по всему телу. Ничтожная частичка Б-га внутри тела, крошечная искорка вдруг заполнила его целиком: от волос на голове до кончиков ногтей на ногах.
Сияющий мир вошел в Лейзера и растворил в себе. Он потонул в тумане, исчез в его струе, став частью целого, а целое превратилось в часть самого Лейзера. Тайны исчезли, пропало зло, беды оказались лишь оболочкой добра, сущее подчинялось великому замыслу и действовало в соответствии с ним. Радость царила там, куда попал Лейзер: даже простое наблюдение за происходящим доставляло наслаждение, куда более сильное, чем что-либо испытанное им в прошлой жизни.
Да, в прошлой, крохотной жизни одинокого человека. А сейчас он слился с источником, вернулся к тому, от чего оторвалась его душа, спустившись в мир. Объяснить происходящее Лейзер не мог, в человеческом языке не существует слов, способных описать соединение души со Всевышним. Он не замечал ничего вокруг, глаза были устремлены внутрь себя, а там, внутри, было всё.
Проходя мимо, Алтер ребе одобрительно улыбнулся. О его улыбке Лейзеру рассказал габай после того, как молитва закончилась и цадик ушел в дом учения.
− Ты до сих пор не был на личной встрече с Ребе, − сказал габай. – Думаю, пришло время.
− Нет-нет, − отказался Лейзер. – Я еще не готов.
За время пребывания в Лядах он не раз слышал рассказы о том, как личная встреча меняла жизнь хасидов. Ребе определял их судьбу, направляя на другие пути; многим пришлось в корне переменить образ жизни.
Больше всего Лейзер боялся, что Ребе велит ему вернуться в Иерусалим. Это было бы естественным и правильным, и поэтому он откладывал личную встречу.
Жене Лейзер ни разу не написал. И не только ей, все свои связи с родным городом он пресек на корню. Объяснение было простым: если муж пропадал без вести, то при распределении халуки женщина продолжала получать его долю. А вот за удравшего за тридевять земель супруга ей не полагалось ничего.
«Пока я сижу в Лядах, – думал Лейзер, – моя семья получает те же самые деньги. И даже больше, ведь на мое содержание жена не тратит ни гроша. Конечно, дети растут и на халуку прожить всё труднее и труднее. Не зря отец женил меня в совсем юном возрасте.
Останься я в Иерусалиме, скорее всего, пришлось бы искать дополнительный заработок. Таскал бы воду, помогал разгружать и нагружать арабские караваны, а может быть, подался бы в торговцы. Но тогда ни о какой духовной работе речь бы уже не шла».
И все-таки, несмотря на столь здравые рассуждения, во время молитвы Элиэзер чувствовал, как грузило вины перед оставленной женой и сыновьями тянет его вниз.
Прошли два года. Лейзер не замечал времени: время существовало снаружи, а он был слишком занят тем, что происходило внутри. Пурим незаметно перерастал в Песах, пятьдесят дней до Шавуот пролетали как одно мгновение, скорбные посты ава сменялись торжественной строгостью элула. За ними выстрелом из пушки взрывались Рош ѓа-Шана и Йом-Кипур, тотчас наплывало блаженство Суккота, радость Симхат Тора и после маленького перерыва – тепло ханукальных свечей. Вот год и прошел.
Встреча Алтер Ребе с Лейзером с состоялась через два года, но произошла совсем не так, как он себе представлял.
В Иерусалиме его искали. Внезапное исчезновение отца семейства породило множество слухов. Люди исчезали – и это, к сожалению, было не редкостью. Сначала расспросили евреев, вдруг Элиэзер отправился в Хеврон к пещере патриархов или в Тверию на могилу Рамбама. Написали раввинам этих городов, парнасам – главам общин, обратились в «Хевра кадиша», возможно, им пришлось хоронить незнакомца без документов. Расспрашивали еврейских торговцев, которые бродили между городами, справлялись в караван-сараях. Безрезультатно.
Одновременно подали прошение каймакаму, турецкому губернатору Иерусалима, искали в тюрьме Кишле, рядом с Яффскими воротами, в османских казармах.
Ни слуху ни духу.
Предположили, будто его похитили ради выкупа. Послали в арабские деревни вокруг Иерусалима: в Лифту, Силуан, Эйн-Карем, Бейт-Джала. Но старейшины племен, которые обычно держали похищенных, ничего не слышали об Элиэзере.
Община отрядила посланника в Яффо: вдруг Элиэзер решил сбежать в Европу. Маловероятно, денег на билет у него близко не водилось, но вдруг? Элиэзера там никто не видел, ведь единственный день до отхода корабля он провел на берегу моря.
Поиски постепенно угасли. Видимо, Элиэзер нашел свою смерть от рук случайных разбойников, бедуинов или арабов. Эти могли убить из-за одежды, глумясь или просто по ошибке. А тело зарыть в пещерах вокруг источника Шилоах или на каком-нибудь мусульманском кладбище, где никто никого не проверял.
В один из дней посланник фонда рабби Меира Баал-Нес, тот самый, сбивший с панталыку Элиэзера, снова оказался в Иерусалиме. На сей раз по пути в Европу: собранные деньги давно закончились, и он отправился в новое путешествие. История о пропавшем бесследно молодом человеке дошла до его ушей. Он вспомнил его, вспомнил, с каким горящим от волнения лицом тот слушал пересказ проповеди Алтер Ребе.
Посланник повторял эту проповедь не раз и не два в синагогах Святой земли, но такие сияющие глаза видел только у того молодого парня в Иерусалиме.
Снова оказавшись в Лядах, он сразу узнал Элиэзера. Когда после молитвы тот, по своему обыкновению, ушел на женскую половину синагоги и, обложившись книгами, готовился приступить к учебе, посланник подступил к нему без обиняков.
– Почему ты бросил свою семью в Иерусалиме? – спросил он по-турецки.
Лейзер поднял голову и с недоумением посмотрел на посланника. Недоумение быстро сменилось недовольством: он узнал того, кто задал вопрос.
– Я туда не вернусь, – ответил он тоже по-турецки.
– Ребе знает, что ты оставил жену и двух сыновей без средств к существованию?
Лейзер отрицательно покачал головой.
– Я обязан рассказать ему об этом.
Посланник круто повернулся и пошел прямо к шамесу Алтер Ребе. Спустя несколько часов Лейзер уже стоял перед цадиком.
– Почему ты не возвращаешься домой? – спросил Алтер Ребе. – Твоя семья бедствует.
– Я отсюда никуда не уеду, – ответил Лейзер.
– Тогда привези семью в Ляды.
– Тут им совсем будет не на что жить. В Иерусалиме хотя бы есть халука…
– Ты обязан содержать семью или развестись и дать бывшей жене возможность выйти замуж за другого.
– Хорошо, я напишу ей гет.
Гет передали через посланника, а Лейзер остался в Лядах – теперь ничто и никто не мешал ему заниматься духовной работой. Он погрузился в нее и полностью растворился в служении. Дальнейшая его судьба неизвестна. Сохранились упоминания о том, что спустя несколько лет он женился на дочери известного хасида Биньямина Клецкера[11] из Шклова.
– Надо быть сумасшедшим, чтобы отдать за такого разбойника, как ты, еврейскую девушку, – якобы сказал ему Клецкер перед свадьбой. – Но у меня нет другого способа сделать тебя своим зятем.
[1] Халука в Иерусалиме была системой распределения пожертвований из диаспоры, на которых почти полностью жило старое еврейское население города. Распределение средств происходило дважды в год – перед Песахом и Рош ѓа-Шана.
[2] Так евреи называли город Казимеж-Дольны в Польше.
[3] «Эц ѓа-хаим» – «Древо жизни», главная системная книга; в ней изложена лурианская каббала: как сотворен мир, как устроены сфирот, души и духовные миры.
«Шаарей кдуша» – «Врата святости» – учит внутренней работе, очищению качеств, подготовке к духовному восприятию и, в более высоком смысле, к руах а-кодеш.
«Сефер ѓа-каванот» – «Книга духовных намерений», о намерениях в молитве и обрядах; как правильно направлять мысль и сознание во время молитвенных и ритуальных действий.
В двух словах: «Эц ѓа-хаим» – про устройство мироздания, «Шаарей кдуша» – про исправление человека, «Сефер ѓа-каванот» – про духовную настройку в молитве.
[4] «Месилат Йешарим» – «Путь праведных», классический труд по еврейской этике XVIII в., написанный Рамхалем (рабби Моше Хаим Луццатто). Это практическое руководство по духовному росту, описывающее путь человека от обычной жизни к осознанности, дисциплине, чистоте намерений и, в конечном итоге, к святости.
[5] Деньги халуки распределялись по фиксированным нормам на каждого члена общины. Взрослый мужчина считался одной расчетной «единицей». Женщина без мужа – половина единицы. Дети – четверть единицы. Семья получала сумму, пропорциональную числу единиц. Мужчина + жена + двое детей → 1 + 0.5 + 0.25 + 0.25 = 2 единицы.
[6] Хурва – остатки первой ашкеназской синагоги, построенной последователями рабби Йеуды Ха‑Хасида в 1700 -1701 гг. и разрушенной в 1721 г. из‑за долгов общины. После разрушения участок более века стоял в развалинах и получил название «Хурва» («руина»).
[7] «Врата долины», место примерно в 23 км к западу от Иерусалима, где дорога выходит на равнину из ущелья с крутыми склонами.
[8] Есть мнение, будто речь в этой истории идет о знаменитом хасиде р. Элиэзере из Чашников по прозвищу «Дер кромер» («Хромой» на идиш). Но кроме одинакового прозвища, ни одна из подробностей биографий этих двух людей не совпадает.
[9] В старых еврейских текстах, документах и хасидских хрониках встречается слово רייסן Райсен. Это – традиционное еврейское название Белоруссии. Евреи по-своему именовали страны и города, предпочитая собственную географию общепринятой. Литэ (ליטע) – Литва, Райсен (רייסן) – Белоруссия, Укрэйнэ (אוקראַינע) – Украина, Пойлен (פױלן) – Польша, Галитсия (גאַליציע) – Галиция.
[10] «Зоѓар», часть II, 134а.
[11] По другим данным – на дочери хасида Хецкеля Дроера (Йехезкель из Друи).