Аксолотль
Человек привыкает, человек ко всему привыкает,
например, к войне, ведь не каждый день погибают,
например, к ее голосу, два года вопящему не умолкая,
например, к тому, как она разрастается, убитыми набухая.
Ежедневно он слышит этот голос, куда же деться,
он не может спать, голос будит сильнее, чем плач младенца,
он встает, он думает – ничего, надо жить, новостей не надо –
Новый год на пороге, и новый учебный год, и вроде закрыта калитка ада.
Вроде можно жить, на работе всё как всегда,
и рейсы в отпуск не отменяют,
эти жгут на шоссе покрышки, эти повестки в армию на клочки раздирают,
у правительства нет ни мозгов, ни сердца, тоже мне новость,
ни Дороти нет, ни Элли,
ни дороги из желтого кирпича,
лишь останки юных на поле танца кричат –
мы не выжили, потому что вы не успели.
Человек не знает, что делать с ненавистью и ложью
вокруг дома его, он только знает, как жить не может,
он не может видеть детские лица солдат, разрушенные дома,
он придумывает всё новые способы, чтоб не сойти с ума.
И вот так день за днем, по ночам, если повезет, душа покидает тело.
Мир теряет объем и краски, становится плоским и черно-белым.
Человек пытается удержаться в пространстве-времени,
слышит их смех и жалость,
что ему осталось?
Рош а-Шана 2025
(сон о шофаре)
в этой общине мое дело трубить в шофар
новый год на пороге надо трубить в шофар
я бегу в синагогу скоро трубить в шофар
слышу его по дороге кто-то трубит в шофар
я прибегаю к губам подношу шофар
но ни единого звука молчит шофар
голос дыхание живы но безмолвен шофар
мне объясняют ты в суете в беде
душу настрой и зазвучит шофар
но я могу думать только о том что молчит шофар
погружаюсь в молитву молчит шофар
считаю выдохи-вдохи молчит шофар
Бога молю это моя только вина немота
помилуй мою общину хоть и молчит шофар
услышь запиши их в Книгу даже если молчит шофар
и просыпаюсь в слезах и жду когда зазвучит шофар.
в первый день нового года
больше я не согласна
тосковать по идишкайту
плакать при звуках речи
вспоминать
местечки рвы и могилы
уничтоженные синагоги
даже Шолом-Алейхема
даже Анну Франк
хотя какой уж тут идишкайт
культурная ассимилированная семья
Франкфурт-Амстердам
впрочем это их не спасло
и никого другого
это и моя родня
прадед одесский кантор
бабка учительница в еврейской школе
немецкий дед научивший меня
афн припечек
поэтому я здесь
поэтому страна есть
это удобно и безопасно
тоска по ушедшему
по дорогому покойнику
больше не помешает
плакать и вспоминать
я стою в литовском лесу
у тяжкой плиты на месте
так и не засыпанного рва
всё поросло травой
думаю
о тех в темноте
о солдатах без рук и ног
о не вернувшихся
о тех кто сейчас лежит в грязи
третий год кряду
глохнет и слепнет теряет разум
и о детях боящихся
любых громких звуков
не до идишкайта мне
всё идет по кругу
мы снова мешаем
на западе и востоке
в лавре и на понте-веккьо
да где бы то ни было
мир поворачивает к нам
до ужаса знакомое лицо
другое его лицо
заискивающая улыбка
чтобы все были равны
но некоторые равнее
так что нечего плакать по идишкайту
это всемирная колыбельная
не дайте себя убаюкать
плачьте о происходящем
настоящем
о том что может погибнуть
прямо сейчас
не дайте ему исчезнуть
***
Нет у меня желания судить
и разбираться, и призвать к порядку,
я просто человек, живущий здесь
четвертое уже десятилетье,
и это, может быть, всего важней,
любых устоев и любых привычек,
важней любых картинок в интернете,
важней речей о том, кто виноват,
поскольку речи пробивают кожу
и застревают там, и, как ни жаль,
важней стремленья к справедливости,
зависящей, зависимой, зависшей
меж каждыми двумя, – что говорить
о тех, кто мыслит толпами. Не мне.
Я просто здесь живу. Я помню всё
за эти годы: помню красные ладони
у тех, кто рвал другого на куски
руками. Не однажды. Не в безумье,
а в радости, поскольку тот, иной,
не должен жить. Я помню
расстрелянный беременный живот.
Детей на игровой площадке парка
и кучу бело-красного тряпья
с воткнутым ножиком – то был младенец
всего мгновение назад. И дальше
перечислять, простите, не могу,
делить на категории не буду:
вот эти там живут, и потому
нельзя им верить. А вот эти здесь, им можно.
Всё может измениться за секунду:
вот с нами он, вот он доволен жизнью,
а вот решил за братьев отомстить.
И так живем мы, так привыкли жить,
не жалуемся, на весь мир не плачем,
мы так живем, растим своих детей,
надеемся, что вырастут для жизни,
но как выходит или повезет.
И оттого здесь прожитые годы
становятся мерилом: у того
(за редким и нелепым исключеньем),
кто здесь не так давно, убитых нет,
и в мыслях нет проснуться на рассвете
от стука в дверь. Когда прочтет в сети
еще полдюжины имен погибших,
то это не его – родня, семья,
знакомые по университету,
родители других детей из класса,
врач в поликлинике, семейный парикмахер,
крикливая бестактная соседка
и дальше, дальше, дальше.
Он не здесь.
Он говорит о ценностях, о власти,
о диктатуре, о вранье, о злобе,
о том, что можно и чего нельзя,
в каком обличье, фразе, выраженье,
и он, конечно, совершенно прав.
Жаль, правота ему не станет домом
в тот час, когда ворвутся в этот дом.
Мне жаль его, мне больно за него.
Скорей всего, здесь он пожмет плечами.
***
Усталость
обволакивает
строит преграду
прореху иллюзию переборку
сквозь мутное стекло
бугристую резину
возникают рваные отверстия
всё прочнее она прилипает
сливается с кожей становится кожей
проникает в мембрану клеток
в какой-то деньвечерночь
(реже утром)
ощущаешь ее
внутри каждой клетки
в крови и внутренностях
она часть тебя
или ты ее
и наружу не вытащить
нет наружи.
Теперь, как сказал Кортасар,
я сам аксолотль.