Одаренный Влад

Нет-нет, Влад Гросман не был ни технарем, ни гуманитарием. Много лет назад, после школы, он поступил в московский физтех в Долгопрудном, среди абитуриентов которого цепко держалась молва, что институт вот-вот переведут в красивый краснокирпичный дворец Лефорта на Кукуе, где в свое время Великий Петр водку пил в теплой компании. Никого никуда не перевели и не переселили, а одаренный Влад окончил вуз с красным дипломом и был принят на работу в закрытый НИИ, под начало светил отечественной военной науки.

Потуги секретных ученых в борьбе со злокозненным Западом, на торосах холодной войны, увлекали Влада не более, чем кремлевская гонка с теми же Штатами по надою молока на душу населения. Разве что нововведенный термин «человеко-сосок» немного скрашивал этот бесперспективный в глазах Влада бег с барьерами. «Мы Америку догнали / По надою молока, / А по мясу не догнали…» Потом шло неприличное.

Цифирь научных величин так и не оккупировала воображение Влада, склонное к игре. Напрочь отвлекшись от сухих математических построений, он мог часами разглядывать репродукции Брейгеля-старшего, Модильяни или «Девочку на шаре» Пикассо. Как, какой необъяснимой силой эти волшебники смогли нарисовать то, что люди воспринимают теперь как отпечаток чуда? То же и с составленными из букв писательскими сочинениями, которые, не в ущерб научной мудреной периодике, книгочей Влад глотал во множестве: как получилось, что неповторимого Ивана Бунина озарил горний свет, и гениального Платонова, сочинившего «Чевенгур»? Как? Почему их, а не других? Ответ существовал, но Влад сомневался, что с помощью математических формул ему удастся до него когда-нибудь докопаться. И эта полнейшая невозможность даже смиряла поисковый полет мысли; да и зачем он нужен, адресный ответ, когда без него и проще, и вольней!

Так и трепетал Влад в своем НИИ меж молотом цифры и наковальней слова. Его сознание было составлено из букв и цифр, несовместимых друг с другом и державшихся порознь.

«В Космосе обитает неодушевленная разумная энергия, управляющая процессами Вселенной» – эта основополагающая максима не вызывала ни в душе, ни в сердце Влада ни малейших сомнений. Кто-то же направляет неохватное движение событий, и этот «кто-то» для одних – Бог, для других Высшая сила, а для третьих Главный архитектор, как кому больше нравится.

Поклонение непознаваемому, будь то христианство, иудаизм или хоть деревянные терафимы, обмазанные кровью жертвенных баранов и кур, будило в душе Влада протест: он вырос в семье вполне светской, хотя его дед с бабкой происходили из черты оседлости, где атеистками были разве что мышки в норках. Раввин и богач, выверенно дополнявшие друг друга, правили бал в местечковом еврейском мире. Так было в мутном прошлом, так будет и в не менее мутном будущем, если, конечно, оно намерено состояться.

А состоится ли оно, и так и эдак прикидывал обстоятельный Влад, если популяция разумных двуногих вымрет в одночасье от пандемии, ядерной войны или нашествия продвинутых инопланетян? В немилосердном космосе человечество хрупко, как сахарный леденец, и все может статься. Покамест же люди рождались и умирали, и похороны собирали больше гостей, чем рождество, а поминки – чем юбилеи.

Самым живым примером тому обернулись в новейшей истории похороны Сталина: в погребальной толкучке задавили до смерти несколько сот зевак, явившихся поучаствовать в траурном мероприятии. Точное число поминальных жертв, сложивших головы в бурной толпе, держится в строгом секрете по сей день, чтобы не позориться задним числом перед слабо-желудочным окружающим миром. Гей, славяне! Что русскому здорово, то немцу карачун.

Воля богов

Семен Кислица придирчиво рассматривал свое отражение в зеркале прихожей. Лампочка в прихожей из экономии была слабенькой, свет давала желтоватый и немного мутный, но и в этом, скупом во всех смыслах свете, Семен выглядел шикарно. Из глади икеевского зерцала смотрел на Семена в меру упитанный, чисто выбритый, не полностью лысый мужчина, пусть и уже не средних лет, но и не старик, одетый стильно и молодежно. Господин Кислица с необычайным удовлетворением отметил, что новые джинсы, в которые он заправил черную футболку с удивительно остроумным принтом «Альфа-самцом нельзя стать, им нужно родиться», прекрасно гармонируют с добротным клетчатым пиджаком, даром что куплено всё на привозном рынке. Семен еще несколько минут повертелся перед зеркалом, пытаясь увидеть себя с тыла, потом надел на голову красную кепку, украшенную призывом сделать Америку снова великой, и упруго шагнул за дверь, в пахучую темень подъезда дома соцобеспечения. Впереди его ждала слава.

Семен Кислица, по его собственному выражению, был плодовитый писатель и известный блогер. Сегодня у него должен был состояться творческий вечер, чтобы дать почитателям отведать от плодов щедрой кислицынской музы и внять мудрости его анализа международной и внутренней политики, основанного на просмотре патриотических программ по телевизору, чтении телеграм-каналов истинно осведомленных авторов и обсуждениях с приближенными персонами. В большом пакете писатель, спеша на встречу с читателями, нес по несколько экземпляров своих романов разных лет и полный тираж поэтического сборника «Глубокая чаша печали», изданного всего месяц назад. Автор очень надеялся продать сегодня побольше и всю дорогу до клуба прикидывал, сколько стоит запрашивать за сборник стихов, если он в мягкой обложке.

К шестидесяти годам Сема, как называла его мама, добрался с целой кучей личных достижений. Прежде всего, он был бодр, в целом здоров и абсолютно свободен в личном плане. С супругой он развелся лет двадцать назад и больше не якшался со вздорными бабами. Работа охранника подземной стоянки, стабильная и непыльная, приносила ему достаточно денег, чтобы не отказывать себе в маленьких бытовых радостях вроде нового пиджака или подержанного компьютера, тем более, что после развода Сема вернулся жить к маме в ее крошечную двушку и, кроме покоя и воли, имел из теплых материнских рук горячие обеды и стираное белье.

 Всё свободное время и все наличные средства Семен вкладывал в писательский дар. За два десятилетия он издал за свой счет четырнадцать книг – пять исторически-любовных романов, восемь поэтических сборников и фундаментальный биографический труд «Я и эпоха моя». За сборник «Вянет цветок любви» Сема получил премию городского союза писателей, а эссе «Политический небосвод Запада слева застилают тучи» три года назад перепечатали в региональной газете «Хлопок». Всё это по совокупности и давало Кислице ощущение собственной значимости.

Вечер собственного творчества Сема ежегодно проводил в одном и том же месте – в районной библиотеке. Только в ее уютном лобби, уставленном потертыми кожаными диванами и пыльными стеллажами с периодикой прошлых лет, ему, да и его поклонникам, было спокойно и комфортно. Кислица разложил принесенные им книги на широком журнальном столиком в центре лобби и с удовольствием наблюдал, как диваны заполняются публикой. В основном публику составляли дамы постбальзаковского возраста, щеголяющие цветастыми платьями и ортопедической обувью, но уселись уже в скрипучие седла библиотечных диванов и с полдюжины джентльменов золотого возраста, прикрывающих лысины кто кипой, кто тюбетейкой, а кто и бейсболкой, как сам Кислица.

ИДИШКАЙТ

У израильтян имеется секретное, необоримое оружие. И это вовсе не атомная бомба, про которую мы всё давно всем разболтали, а «особые обстоятельства». Это такая необходимая магическая штука, без которой в Израиле никто не является ни в одно государственное учреждение. Без нее мы все давно превратились бы в покорных жертв различных не подходящих нам правил и неудобных порядков.

Израильских чиновников, служащих, врачей, стражей порядка и юристов тоже никакие законы и установления не лишат права на собственную человечность. Ни один полицейский не откажется помочь красивой девушке совершить параллельную парковку, ни один таксист не побоится поехать ради нее против движения, и ни один шофер не упустит возможности высказать женщине с полной откровенностью собственное компетентное мнение о ее водительских способностях.

Любое знакомство начинается и заканчивается поиском общих знакомых. Ничто, нигде, никогда не свершается бездушно: каждая случайная встреча, обращение в инстанции, ожидание в очереди, поездка в общественном транспорте, покупка фруктов на рынке или газеты в ларьке, да просто выход на улицу – это общение, неизбежное вступление в человеческие отношения, иногда приятные, иногда раздражающие, но никогда не оставляющие равнодушным.

*

Мы живём отпущенные сроки,

молимся – нередко напоказ,

как мы в этой жизни одиноки,

знают лишь немногие из нас.

*

Теперь, лишаясь невозвратно

сил и душевных, и физических,

я уклоняюсь аккуратно

от дел житейских и практических.

*

Во мне живут ещё стихи,

но сам я не умнею

и кроме всякой чепухи

читаю ахинею.

*

Любовь – жестокое явление,

в руках рассудка рвутся вожжи,

что это было лишь затмение,

осознаётся много позже.